Часть 4. Маяк
3 марта 2023 г., 15:48
Чёрное забытье нарушила духота и затекшая шея. Виттарион не сразу понял, где находится. Едва осознав, что он не в каюте, адмирал рывком поднялся на диване и осмотрелся уже сидя. Единственным источником света в кромешной темноте оказался бледно светящийся прямоугольник дверного проема, заполненный теплыми даже на вид отсветами пламени, глядя на которые, разум понемногу, обрывками ощущений вперемешку с неясной тревогой, стал восстанавливать события минувшего вечера.
Комната, погруженная во мрак, ощущалась пустой. Произошедшее ночью казалось видением, о реальности которого напомнил лишь привкус крови из прокушенной губы.
Одежда лежала тут же, на диване, и частью на полу. Виттарион лег обратно и сунул руку под диван. Стоило кончикам пальцев нащупать рукоятку кортика, потянуть к себе бандольер и ощутить приятную тяжесть пристегнутого к нему оружия, спокойствие стало понемногу возвращаться. Виттарион не помнил, как отправил ремень с оружием под диван. Привычка прятать его поближе, ночуя в незнакомых местах, сработала сама, без напоминаний.
Виттарион оделся на ощупь, набросил кашне вместе с болтающимся на нем орденом на шею, перекинул китель через руку и пошел к выходу. Каждое движение давалось с легкостью. Тело будто парило над полом, оставалось только отталкиваться ногами, с удовольствием разминая мышцы, с каждым шагом словно набираясь сил.
В соседней комнате стояла тишина, однако чем ближе становился светящийся проем, тем явственней ощущалось присутствие. Стоило войти, краем глаза угадалось движение, щелчок… звонкий и хлесткий, похожий на удар кнута. Виттарион развернулся быстрее, чем звук затих, и замер, сжимая взведенный револьвер. Вовремя увиденное удержало от того, чтобы выстрелить.
Одна из безликих «статуй» стояла на коленях, руки связаны за спиной, удавка на шее. Максимин, голый по пояс, прижал ее голову ногой к полу. Новый удар плетью пришелся ей по бёдрам. Безликая дернулась всем телом, напрягая спину, точёные ягодицы и бедра, черные, как нефть, лоснящиеся бликами. Она прерывисто вдохнула, не издав ни звука, не пытаясь вырваться. Максимин намотал удавку на мускулистую руку, натянул в струну.
— Я иногда жалею, что они не имеют голоса, — рассуждал он вслух, пока безликая содрогалась под его ногой в попытке вырваться, — Думаю, они бы идеально звучали.
Безликая напрягала каждую мышцу, пытаясь вдохнуть, Максимин провел плетью вдоль судорожно выгнутой спины, едва касаясь кончиками хвостов, не ослабляя удавку.
— Они очень чуткие.
Лоснящееся чернотой тело забилось в конвульсии, стройные ноги в непомерно высоких каблуках мелко задрожали. Она почти упала на бок, когда Максимин убрал ногу, снова ударил. Хвосты плети прошлись по задранным ягодицам. Безликая с силой, без рук, оторвалась от пола, пытаясь вдохнуть. Максимин рукояткой плети подхватил ее под подбородок, подержал так, давая отдышаться, и чуть потянул, усаживая ожившую статую подле себя.
— Хотите попробовать? Они умеют многое и охотно покажут, если я разрешу. Верно?
Максимин, ожидая ответа, рукояткой плети повернул к себе лицо живой статуи, такое же гладкое, как ее тело, без глаз, носа и губ, однако безликая именно смотрела, излучая преданное обожание, безукоризненно держа спину, высоко задрав подбородок, всем видом пытаясь понравиться хозяину. Она медленно кивнула в ответ на заданный вопрос.
— Хорошо, — скупо отозвался Максимин. Безликая, словно кошка, прижалась щекой к его бедру, провела головой снизу вверх. — Так что, адмирал?
Только теперь услышав вопрос, Виттарион оторвал взгляд от гибкого тела безликой, словно перетекающей из одной позы в другую, и поймал тяжёлый взгляд Максимина. Два карих зрачка смотрели насквозь, будто читая каждую мысль и желание.
— Воздержусь, — ответил адмирал, чувствуя, что так и держит взведенный револьвер непристегнутым.
— Не хотите эту, возьмите другую. У меня их много, адмирал.
От черной тени, что отбрасывала дверь, отделилась женская фигура. Безликая неслышно приблизилась, свет тонкими линиями перетекал по ее лицу, очерчивая скулы и подбородок. Она подняла руку и провела тонкими пальцами по щеке, вниз по шее, словно задевая нервы под кожей так, что тело отозвалось немедленно…
***
Обивка дивана упёрлась в щеку, адмирал рывком поднял голову, все ещё чувствуя на шее остатки прикосновений. Ночные видения… Люди, что жили в городах, не верили в них, считали страшными сказками глухих провинций. Виттарион в дальних походах успел убедиться в их реальности, но никогда они не были такими яркими и частыми, как в последние дни. — Пройдет само, — с нажимом сказал он себе. Как привык повторять, заговаривая боль, когда вдоль затянувшейся сабельной раны, казалось, снова водили ножом при каждом движении. Когда тугая струя пара, раз пройдясь по плоти, казалось, снова медленно варит её. — Пройдет само… Он провел ладонью по лицу, посмотрел на светящийся проем, не поднимаясь, достал револьвер, убедился, что курок не взведен, отложил оружие и стал одеваться. Теперь вместо духоты вокруг ощущалась прохлада, которая радовала тело, снова необычайно лёгкое и бодрое, требующее, однако, холодной воды и побольше движения, чтобы успокоить разум, все ещё стремительно мятущийся с одной мысли на другую, прерывая лёгкую эйфорию безотчетной тревогой. Свет в соседней комнате, уже не такой теплый, явно был порожден электричеством, газом, чем угодно, но никак не камином, теперь оттуда слышался плеск воды. Виттарион осмотрелся на входе, прежде чем переступить порог. Увиденное заставило снова усомниться в реальности происходящего, прислушаться к ощущениям. Комната будто нарочно подстраивалась, угадывая желания. Будто снова была отражением мыслей. Пространство вокруг освещали два рожка, железными лилиями торчащие из стены, между ними висела блестящая полированной латунью львиная голова с разинутой в немом оскале пастью, из которой толстой струёй лилась прозрачная вода. От источника буквально веяло морозной прохладой. Губернатор стоял по пояс голый, спиной к Виттариону, и шумно плескался, подставляя бугристые, раскрасневшиеся плечи под ледяную воду. В темном углу тусклым пятном белело полотенце и поблескивали пуговицы камзола. — Уже проснулись, адмирал? — громко спросил он, не вынимая голову из-под струи. — Как ощущения? — он развернулся и сдернул полотенце с вешалки, скрытой в тени. — Ощущения превосходны, — беззлобно оскалился Виттарион. — Однако чувствую себя, как бы помягче, обманутой гимназисткой? Куда все подевались? — Оставьте, — Максимин резко провел ладонью по коротким волосам, стряхивая воду. — В их же интересах… Не желаете освежиться? — С радостью. — Очень советую. Вода кристальная, прямиком из-под земли. Вон там можете повесить одежду. — Максимин, вытираясь, не глядя, вытянул руку из-под полотенца и указал в угол. Виттарион прошел, на ходу сдернув кашне, и остановился, оглядывая то, что Максимин приспособил под вешалку. Теперь она стояла, вытянувшись по струнке, одного с адмиралом роста из-за непомерно высоких каблуков, расправив точёные плечи, на одно из которых губернатор повесил камзол. Лента с губернаторским орденом обвивала шею и ложилась на грудь. Семиконечная звезда висела на уровне живота. Правая рука согнута в локте, будто приглашение принять китель. Виттарион невольно застыл, разглядывая скупые отблески света на тонких ключицах и шее, пытаясь угадать очертания по надбровным дугам, скулам и подбородку, что не ушло от внимания Максимина. — Они прекрасны, — проговорил он на сей раз спокойно, без доли бахвальства. — Откуда, если не секрет? — Подарок… Виттарион не стал уточнять, осторожно повесил китель на блестящую чернотой руку и вслед за кителем, чуть помедлив, бандольер с оружием. — Статуи не умеют стрелять, — поддразнил губернатор. — Хотя вы правы, смотрятся как живые. Признаться, иногда я даже беседую с ними. Полотенце одно, уж не обессудьте, — добавил он, глядя на стройную спину, широкие плечи и руки адмирала, туго обтянутые канатами мышц и сухожилий, в особенности предплечья, что не мудрено для фехтовальщика. — Мы все равны, если нас разуть и раздеть… — задумчиво продекламировал Максимин, изучая рябь зажившего ожога на левом боку адмирала, пока тот умывался, разбрызгивая ледяную воду. На спине под разными углами белели две длинные полоски глубоких шрамов и одна короткая, под левой лопаткой. Вернее всего, пытались рубить и колоть со спины, наверняка отчаявшись достать адмирала лицом к лицу. Словно в подтверждение мыслям, адмирал развернулся, невольно продемонстрировав две белеющие точки старых пулевых ран на правой груди и на рёбрах, ни единого пореза спереди, ни на теле, ни на лице. — Ничего страшного. Позвольте? — адмирал протянул руку к полотенцу. — Ах да, разумеется, — спохватился Максимин. Растеревшись докрасна, Виттарион прошел к статуе и стал одеваться. Максимину подумалось, что при стольких абордажах и дуэлях, чтобы так сохраниться, нужно было либо фехтовать, как никто другой, либо иметь в постоянных союзниках немалую удачу. Либо и то, и другое. Адмирал снял орден с кашне и положил в руку безликой, чёрная звезда почти слилась с её ладонью. Виттарион подмигнул статуе, зачесывая волосы, сложил кашне уже проступившими серыми полосками внутрь и, завязав его на шее, забрал у безликой орден. — Как вы думаете, — спросил Максимин, глядя на посвежевшего адмирала, — что важнее, удача или искусство? — Да какая… — адмирал беззвучно ругнулся одними губами, — если разобраться, разница. К чему забивать голову? И то, и другое оставляет нас здесь, ведёт, — адмирал водрузил на себя потяжелевший бандольер с притороченной саблей, — пока не найдется кто-то искусней, удачливей. — Ха! Сложно не согласиться, но, признаюсь, иногда все же интересно бывает поразмыслить. Пройдёмте? — Максимин открыл двери, за которыми разверзлась черная пустота, кажущаяся бескрайней, повернул блестящий, испещренный узорами переключатель, и вдоль длинного коридора вспыхнул стройный ряд газовых светильников. Опасная конструкция, если учитывать, что уличным фонарщикам, по одному зажигавшим газовые светильники на улице, доплачивали за риск. — Видели когда-нибудь подобное? — с привычной для его тона гордостью произнес Максимин, когда они пошли вдоль извилистого коридора. — В золотой башне есть коридор с подобной системой, — сухо ответил Виттарион. Почти без раздражения, но Максимин будто услышал его мысли. — Вижу, вы подустали от моего бахвальства? — Не то чтобы очень… — И тем не менее. Я прекрасно понимаю, что после столицы вас трудно чем-либо удивить, однако… Для меня это больше, чем блажь. Всё, что здесь построено, растет и живёт, во дворце, в городе, вокруг него, так или иначе зависит от меня. Это непросто, думаю, вы понимаете, о чем я говорю. — Возможно, — отозвался Виттарион, взглянув на губернатора. Ледяная вода успокоила слегка затуманенный разум, смыла тревогу, оставив в голове блаженную пустоту. Чужие мысли легко ложились, заполняя её, без тени неприятия. Максимин, скорее всего, чувствовал то же. — Взять эти фонари. На улицах они все ещё взрываются. Хотя много реже, чем раньше! А здесь… Здесь их без малого сотня. Любой из них может дать сбой, и тогда нас завалит, однако я, представьте, включаю их каждый раз без страха, с гордостью. Потому что доверяю мастерам, которые все это… — Максимин широко развел руками, — …построили. А всё от того, что они доверяют мне. — Либо вы фаталист, — лениво ввернул адмирал. — Не-ет, нет-нет, — медленно погрозил пальцем Максимин. — Только не говорите мне, что у вас на борту нет людей, которым вы доверяете, как себе. Виттарион промолчал в ответ, соглашаясь. — А риск, как вы верно заметили, есть всегда, — подытожил губернатор, остановившись возле лестницы, ведущей на верх. Виттарион невольно обернулся на пройденный коридор. Казалось, он длился ровно столько, сколько длилась беседа. А лестница появилась как раз вовремя, не дав повиснуть паузе в разговоре. Длинная лестница с высокими ступенями закончилась дверью, за которой открылся новый коридор, куда более широкий, богато украшенный, не оставлявший сомнений в том, что началась дворцовая часть. Наконец губернатор вывел в зал, где проходило празднество, наполненный теперь звенящей пустотой, которую изредка нарушал звон убираемых осколков и шаги двух горничных, что прибирались в зале. Двери в сад по-прежнему были открыты настежь, они впускали нежные розовые лучи рассвета, которые разбегались по морской глади и врывались в зал, отражаясь от мебели, посуды и любой лакированной или начищенной до блеска поверхности. — Поторопитесь, адмирал, — сказал Максимин, взглянув на море, когда они вышли на опустевшую смотровую площадку, — если хотите успеть до жары. — Согласен, — произнес Виттарион, тоже глядя на то, как из-за горизонта поднимается солнце, затем перевел взгляд на мощеную дорожку, исчезающую в саду, сдвинул бандольер поудобнее. — Помнится, ваш шталмейстер обещал лошадь. Прикажите оседлать. Верну с первой же оказией. — Идёт, — ответил Максимин, скрыв удивление, и подозвал слугу, убирающего атриум. Пока губернатор отдавал распоряжения, Виттарион взглянул на маяк. Выходило, что подземный коридор, по которому они шли так долго и который теперь вместе с комнатой казался галлюцинацией, вел именно к нему. — Да-да, адмирал, — вновь обратился Максимин, проводив его взгляд. — Помните, я говорил, что народу необходима вера? Чтобы она крепла, пастве иногда нужны маленькие радости. Это приносит удачу. Что до остального — не переживайте. Все, кто там… — Максимин кивнул в сторону маяка, — …был, исчезли гораздо раньше вас. Это в их же интересах. Как вы сами наверняка понимаете, некоторые развлечения требуют определенной конфиденциальности. Потому… Считайте, что вам привиделось. — Что именно привиделось? — уточнил адмирал, приподняв бровь. — Действительно… Виттарион постоял немного, лениво усмехнулся собственным мыслям. — Скажите, губернатор, — начал он издалека и с необычной для себя деликатностью, — значит, этих добрых газопроводчиков нанимали вы? — Верно. Вы мне не верите, — беззлобно изумился Максимин, насторожившийся, услышав вкрадчивый тон адмирала. — Охотно верю, — продолжил тот, — хотел только уточнить. А кроме подземелья, остальное… — Виттарион качнул головой в сторону маяка. — Ах, вы об этом?! — Максимин едва не рассмеялся. — Бросьте. Скажу вам так. Я бы сейчас охотно сказал вам, чье именно семейство воздвигло сие великолепие, будь я по-прежнему Пацилетти. Однако, заступая на пост генерал-губернатора, мы отрекаемся от своей фамилии, дабы служить всем гражданам Массилии одинаково. — Достойно, — ответил Виттарион, щурясь на ласковые солнечные лучи. — И кто же тогда? — О-о, это непростой вопрос! — судя по виду, Максимина этот вопрос забавлял не меньше. — Долгое время считалось, что Антанно, пока глава их рода, славный оружейник Хавер Антанно, не оставил нас. Вы говорили с его внучкой Глорией. — Которая… — Виттарион скупым движением изобразил плюмаж. — Верно, — кивнул Максимин. — Теперь представить семейство толком некому. Её отец тоже погиб, официально — при невыясненных, а фактически — на дуэли. Правда, есть двое братьев, один во флоте, патрулирует мятежный остров, другой, младший, здесь, в следующем году заканчивает морскую академию. А первенство забрали Париццо. Оружейники уступили ювелирам. Особенно после их союза с Клатцами. Их старшую дочь вы тоже видели. Потому негласно теперь принято считать, что маяк воздвигли именно их славные предки. Я имею в виду Париццо, о Клатцах подобного не говорят даже в шутку. Такой вот спорт. Виттарион слушал губернатора, разглядывая рябь многочисленных построек, башенки, флигели, высокие арки окон, скрывающие улицы, на которых понемногу закипала жизнь, и поймал себя на том, что непроизвольно перевел взгляд на бесконечную морскую рябь, стоило губернатору заговорить о добрососедских отношениях высокородных семейств. — А кто же на самом деле? — спросил он отстраненно. — Начистоту? Посмотрите сами, — Максимин протянул руку, указывая на древние барельефы, опоясывающие исполинский маяк. — Ему многие сотни лет. Тогда главенствовали совсем другие семьи, да и жили по другим законам. Вся Массилия стояла в башнях, чтобы защитить квартал каждого семейства от добрых соседей. И тогда прежние мудрые правители, дабы объединить нас, приказали снести их все. Вот только эта и осталась, потому как несла пользу. Это маяк, что светит в обе стороны. Заблудшим и в море, и на суше. — Имеет смысл, — согласился Виттарион. — Разумеется. Теперь знатные семейства сохраняют добрососедские, можно сказать… отношения, — продолжил Максимин. — А враждуют лишь преступные картели, которые по недоразумению тоже называют себя семьями. Но с ними мы боремся по мере сил, во всяком случае, научили эту сволочь не впутывать в свои делишки мирных граждан. А вот и конь! — оживлённо переключился губернатор. Слуга привел гнедого жеребца, который глухо ржал, будто злобно ворча, и нервно потряхивал гривой. — Подойдёт? — с сомнением поинтересовался Максимин. — Вполне. — Рад. Но жду с оказией. Губернатор не без интереса смотрел, как адмирал подошёл к жеребцу, не спеша, но уверенно отмерив шаги, положил руку на уздечку, мягко, но с силой, и, подержав так, запрыгнул в седло с лёгкостью, неожиданной для морского офицера. — Не забудьте вернуть мне профессора, — напомнил Виттарион, осаживая нетерпеливого жеребца, что глухо ржал, показывая зубы. — Не стоит беспокойства, адмирал, — заверил губернатор. Виттарион отсалютовал в ответ с отмашкой. Жеребец снова рванулся под ним, сделав жест ещё более залихватским. Как только Максимин ответил на приветствие, адмирал подстегнул жеребца, тот мгновенно сорвался в галоп. Виттарион выпрямился в седле, держась одной рукой за уздечку, и подстегнул ещё, как только выехал на широкую аллею. Жеребец пустился в карьер, унося адмирала со скоростью, о которой, как видно, и мечталось им обоим. Губернатор еще смотрел некоторое время вслед и даже кивнул одобрительно, заметив за собой, однако, что выдыхает с некоторым облегчением. Солнце почти наполовину показалось из моря, но все ещё дарило розовые лучи, куда более лёгкие, чем на закате, зовущие не застыть, наблюдая, но действовать. Начинать новый день, который после всего произошедшего обещал быть необычным, по меньшей мере, интересным.
