Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      Желику разбудил выстрел. Солнечный свет назойливо пробился через закрытые веки. Доли секунды ушли на то, чтобы понять, где она проснулась на этот раз. Новый залп, не такой громкий, как показалось вначале, окончательно привел в чувство.       Стреляли где-то на улице. Желика встала с широкой кровати с незашторенным балдахином, огляделась вокруг, убедилась, что в комнате, кроме нее, ни души, и, пригнувшись, осторожно подобралась к трем застеклённым аркам, высоким настолько, что их никак не получалось назвать окнами.       Они открывали вид на внутренний двор, где через листву деревьев был виден статный мужчина во фраке, застегнутом под горло на манер мундира, с серой от седины головой и знакомой толстой папкой в руках, более всего он походил на дворецкого или распорядителя. Рядом с ним была установлена мишень. Мужчина взглянул на нее и что-то крикнул Максимину, что стоял шагах в тридцати. Закрытые окна не пропускали ни звука. Губернатор вытянул руку с длинным револьвером и снова прицелился. Звук выстрела едва пробился через окно. Слишком тихий, чтобы разбудить Марию-гимназистку, что едва успела прилечь за двое суток. Желика медленно приоткрыла створку окна так, чтобы снаружи оно не казалось открытым, присела на пол, под подоконник, и, удерживая створку рукой, превратилась в слух.       Ворвавшееся в комнату щебетанье птиц и шелест листьев разорвало ещё три залпа, как только они затихали, распорядитель громко выкрикивал результаты стрельбы.       — Добрый выстрел! Итого сорок три из шестидесяти! — продытожил распорядитель.       — Пожалуй, — согласился губернатор. — Жаль, смазал результат, все же навскидку не так ровно ложится, как хотелось бы. Годы не те…       — Зря наговариваете, у вас превосходные рефлексы.       Желика прислушалась к тону распорядителя, он произнес это не как лакей, пытаясь угодить, но как врач, который только что провел обследование.       — Не льсти мне, Крамер. Лесть развращает, а с такими, как вчера, гостями расслабляться не до́лжно. Неплохой темп задал этот негодяй.       — Виттарион Рикс?       — Он самый. Непременно надо будет повторить… Ну да ладно. Который теперь час?       — Без четверти десять.       — Надеюсь, теперь мы разбудили всех бездельников?       Голоса звучали все отчётливей. Видно, Максимин с распорядителем, закончив стрельбы, подошли ближе к окнам и задержались перед тем, как войти во дворец.       — Разумеется. Более того, все уже на ногах и при деле.       — Так уж и все? — Ответом было молчание, и Максимин продолжил: — Сколько в штате прислуги? Пятьдесят семь? Если я не ошибаюсь.       — Пятьдесят восемь, — уточнил распорядитель. — Ещё садовник.       — Садовник — отдельный случай, вольноопределяющийся, если хотите, и его работу я вижу постоянно. Вы мне лучше скажите, как так выходит, что из пятидесяти семи человек единовременно я вижу не более трёх-четырех?       — Но поверьте…       — Не пытайтесь их оправдать, — Максимин задавил мягким, но тяжёлым баритоном голос распорядителя. — Я отвёл им целый этаж в северном крыле, не раз посещал и наблюдал это явление лично. Больше чем уверен, что добрая половина этих бездельников изволили почивать, когда мы с вами начали стрельбы. А на часах, спешу заметить, без малого десять. И это в то время, как их обожаемый господин, целый генерал-губернатор, чуть свет и на ногах.       — Но ведь не каждый день вы так…       — Не каждый. А вот сегодня, представьте, чуть свет, — настаивал Максимин уже без строгости в голосе. — Кроме того, больших нареканий к ним нет. Но, думаю, такая побудка пойдет им на пользу. Не разбудить бы профессора с его дочерью. Куда вы их определили?       Распорядитель отвечал строго, по-военному, но запинаясь о каждое слово:       — Я помню, вы запретили селить их к прислуге, и я… Для профессора нашлась гостевая комната, что касательно его дочери, комнат не было и… я взял на себя смелость…       — По существу.       — Я определил её в комнату вашей покойной супруги.       Максимин недолго помолчал.       — Ну что ж, — отвлечённо проговорил он, будто слушал свои мысли, и снова замолчал. — В конце концов, ведь не было других комнат?       — Организуем сегодня же, — заверил распорядитель. — Можно оборудовать, просто перенести, скажем…       — Пусть так, — настоял Максимин. — Оставляй. Оно и к лучшему, надеюсь, ни девочку, ни профессора пальба не побеспокоила, уж кому, как не им, нужен хороший отдых.       Голоса становились всё тише, видимо, постояв недолго, губернатор с распорядителем продолжили движение.       — По поводу завтрака я уже распорядился. Прикажете подать?       — Что? Нет. Подай к двенадцати, заодно пригласишь Граушвицев.       — Как скажете.       Желика плавно, чтобы не привлекать внимания, закрыла окно и села обратно на пол, оглядела просторную комнату, где жила супруга Максимина — женщина, как видно, разносторонняя. Кроме широкой кровати с трельяжем, уставленным пудрой и духами, тут был столик с лампой, письменными принадлежностями и стопкой альманахов, высокая полка с книгами и двумя атласами — художественным и картографическим. Недалеко от кровати стояло ассиметричное рекомье с изогнутыми спинками и подлокотниками, рядом — фотоаппаратный штатив, который, судя по креплениям на резных ножках, можно было использовать как мольберт.       Из угла, до которого не доставало солнце, с ростового портрета смотрела женщина, похожая на Адетту. Золотистые локоны, большие глаза, платье с открытыми плечами и высоким разрезом на подоле, ненавязчиво открывающим ногу, прорисованную с особым тщанием от бедра до кончиков пальцев. Достаточно было раз взглянуть на то, как сложены руки и чуть отставлена нога, чтобы понять, чьи манеры старательно копировала Париццо-Клатц. Вот только черты лица, чуть более нервные, четко очерченные, и взгляд, увлеченный, граничащий с одержимостью, против томного, как у сытой кошки, взгляда Адетты, делал этих двух женщин совершенно разными.       За столиком царил творческий беспорядок. Будто покойная супруга Максимина Красса только работала за ним и отошла ненадолго прогуляться. Вероятнее всего, с момента ее кончины здесь ничего не трогали. Максимин мог и не появляться с тех пор в этой комнате, а мог часами просиживать здесь.       Перед тем, как сесть за письмо, Желика во всех деталях запомнила расположение письменных принадлежностей, альманахов и бумаг и только после нашла стопку с пустыми листами и аккуратно вытащила один из середины, оставив в покое верхний, запыленный и выцветший на солнце.       Два часа с лихвой хватило на то, чтобы осмотреть комнату, закончить письмо и умыться. Потому без четверти двенадцать, когда голос распорядителя раздался из-за двери, Желика уже успела одеться и, постояв у зеркала, оправить все, что на ней было, до идеального состояния.       — Госпожа Граушвиц, вы меня слышите?       — Да-да, но не входите, я не одета, — чуть растерянно, приходя в себя от сна, отозвалась Мария.       — К двенадцати господин губернатор ожидает вас к завтраку, поторопитесь, будьте любезны, — вежливо но с назидательным холодком проговорил распорядитель.       — Непременно буду.       — Вас провести?       — Да, если не трудно, — чтобы не кричать, Мария подошла к двери, — здесь так много всего. Боюсь заблудиться.       — Как будет угодно, я вернусь с вашим отцом и проведу вас.       — Благодарю. Буду ждать.       Даже не видя распорядителя, Желика-Мария готова была поклясться, что он бурчит нечто недовольное себе под нос, уходя от двери.       Распорядитель вернулся в компании профессора ровно в двенадцать, как и обещал, теперь он повел прочь от лестницы, спускающейся в зал, по длинному коридору, в конце которого за двойными дверями открывался зал поменьше, где стоял стол не более трех шагов в длину.       В зале не было вышколенных слуг. Вместо них вокруг стола хлопотала дородная женщина средних лет.       — Уже пришли? — она удивлённо обернулась, услышав стук каблуков по паркету. — Прошу прощения, я совсем завертелась.       — Ничего страшного, — заверил распорядитель. — Располагайтесь, — объявил он гостям едва ли не строже, чем в обращении к женщине, и деловито прошагал к двери, откуда выносились тарелки, по-видимому, на кухню.       Отто и Мария сели друг напротив друга, недалеко от пустой тарелки и приборов, поставленных во главе стола. Женщина появилась снова с широким, ароматно парящим блюдом в руках и при помощи вилки с двумя длинными зубьями принялась ловко раскладывать золотистые куски запеченного лосося, каждый из которых тяжело изгибался перед тем, как целиком лечь на тарелку и чуть слышно оцарапать ее поджаристой коркой.       — Дорогие гости, одну минуту, прошу вас, не прикасайтесь!       Женщина снова скрылась за дверью, вернулась с небольшой соусницей и блюдом поменьше, на котором горкой красовалась изумрудная зелень, и с видом художника тонкой струйкой разлила янтарный соус так, чтобы он извилистой змейкой ложился на ломтики рыбы, затем присыпала зеленью каждый из них.       — Вот, теперь всё, — объявила женщина, отставив блюдо на дальний край стола. — Совершенно не уследила за временем. Обождите ещё минуту, как раз поостынет и можете приступать. Боюсь, господина Красса ждать ещё долго. — Она повернулась к Марии и, сложив руки на груди, оглядела ее с пристальной жалостью. — У вас такой бледный вид. Наверняка только закончили учебный год?       Почувствовав на себе заботливый взгляд кухарки, Мария до последнего пыталась скрыть улыбку, изучая композицию у себя на тарелке, и наконец подняла глаза на женщину.       — Ну отчего же? Уже без малого два месяца, как у нас каникулы, — ответила она.       — Где же вы питались? Вы такая прелестная и такая худенькая. Принести вам ещё что-нибудь? У меня есть, я всегда готовлю полноценный завтрак, это только господин Красс отказывается питаться утром по-человечески.       — Нет, что вы, мне вполне достаточно, — заверила Мария, стараясь не рассмеяться, до того веселил заботливый и тревожный взгляд кухарки, такой, будто она подобрала котенка на улице, поставила перед ним блюдце с молоком и думает, чем бы его ещё накормить, чтобы не сдох.       — Но позвольте, я хотя бы принесу вам яичко всмятку, со сливочным маслом, — не унималась она.       — Почему бы и нет, — согласилась Мария, совершенно не желая отказывать.       — Не слушайте её! — по залу раздался знакомый голос Максимина. Он появился буквально из ниоткуда и встал во главе стола черным силуэтом на фоне окна, в неизменном камзоле, свежий, как его накрахмаленное, белоснежное кашне.       — Это наша кухарка Роза, — объявил губернатор. — Она превосходно готовит и потому, что бы она ни делала, как бы на вас ни смотрела, имейте силы ей отказать. Иначе рискуете знатно раздобреть уже через неделю.       — Будто в том есть что-то плохое, — с укоризной всплеснула руками Роза, проходя мимо губернатора.       — Но во всем есть своя прелесть, — с нажимом проговорил Максимин, жестко глядя в никуда, не поднимая глаз на Розу, таким тоном, будто затевал заведомо безнадежную дискуссию. — Всему свое время… Свое очарование, если угодно, — проговорил он вслед исчезающей за дверью Розе, все ещё пытаясь что-то доказать.       Когда дверь за ней закрылась, он только устало махнул рукой.       — Доброе утро, профессор, Мария.       Профессор выразительно, с почтением кивнул. Мария в ответ на короткое приветствие встала, чуть поспешно отодвинув стул, и присела в реверансе уже со всем изяществом. Максимин ненадолго задержал взгляд.       — Доброе утро, Мария, — повторил он уже не так бравурно, будто успокаивал. — Присаживайтесь, и приятного аппетита, здесь можно и без церемоний, знаете, по-домашнему.       Стоило ему сесть за стол, снова появилась кухарка с подносом, на котором стояла подставка для яйца и небольшая серебряная раковина с золотистым кусочком сливочного масла.       — Ну какая же в том прелесть, господин Красс, если девочка мучается? — продолжила она, проплывая за спиной Марии. — Ведь если вы морите себя голодом, это не значит, что гости должны страдать.       С этими словами Роза аккуратно выставила яйцо и раковину с маслом, будто опасаясь спугнуть Марию, которая наконец-то начала есть.       — Спасибо вам, — отозвалась она.       — Ешь на здоровье, — поспешно прошептала Роза, словно успокаивая взбрыкнувшую было лошадку, и подошла к Максимину, прихватив поднос с лососем, укрытым блестящим клошем.       — Благодарю, я не буду.       — И вот так всегда, — Роза горестно всплеснула свободной рукой. — Вы убиваете себя, господин Красс.       Максимин с деланной усталостью подпёр щеку и грустно посмотрел на кухарку.       — Но поймите, я ел всю ночь. Планировал только попить кофе.       Роза, горестно вздохнув, отправилась на кухню.       — Ну вот яйцо, пожалуй, буду, — бросил он вслед, пытаясь ободрить ее, затем повернулся к гостям. — Замечательная женщина, угощайтесь, она умеет готовить с душой.       Отто и Мария поспешили подтвердить и принялись стремительно, насколько позволяло воспитание и манеры, уничтожать овальные ломтики, что не без удовольствия отметил Максимин. Он собрался было рассказать ещё о чем-то, когда из кухни появился распорядитель с большим кофейником и газетой, которую Красс забрал у него сразу же.       — Ах да! — воскликнул он, спохватившись. — Я не представил вам моего главного распорядителя и личного камердинера. Дорогой Крамер, перед тобой великий учёный, конструктор и просто героический человек, профессор Отто фон Граушвиц.       Отто кивнул, приложив руку к груди, и чуть не закашлялся, смущённый помпезным представлением.       — И его очаровательная дочь, — продолжил губернатор, — Мария фон Граушвиц.       Мария кивнула уважительно, но скупо, повернув только голову.       — Отто, Мария, перед вами, как я уже говорил, Крамер — страшный человек и моя совесть по совместительству.       На этих словах сурового вида распорядитель, похожий на ворона из-за длинного носа, поднял густые белые брови и широко улыбнулся, смущаясь.       — А разве нет? — взглянул на него Максимин. — Будь добр, угости их кофе. При всех талантах Розы лучше тебя с ним никто не справится, — распорядился Красс. — Одну минуту, — сказал он уже Отто и Марии, разворачивая газету, — буквально ознакомлюсь с заголовками и вернусь к вам.       Губернатор склонился над свежим номером, пока воодушевленный Крамер теперь со всей любезностью и без тени пренебрежения принялся разливать гостям кофе.       Никто не заметил, как губернатор медленно отложил газету и тяжело водрузил руки на стол.       — Донна, — низко произнес Максимин, призывая Императрицу, как видно, для того, чтобы она тоже прочла увиденное им в газете.       С этими словами он чуть приподнял руки над столом, ладонями вверх, и устремил взгляд поверх голов, будто Предвечная явилась тотчас и воспарила где-то над входной дверью.       — Дорогой Крамер, — обратился Максимин отстраненно, — во сколько убыли вчерашние журналисты?       — В половине первого, господин генерал-губернатор, — распорядитель немедленно подтянулся и встал прямо. — Как раз закончился салют и вы послали за ружьём.       — Послали за ружьём… — вскинул брови Красс, глядя перед собой задумчиво, и проговорил со светлой тоской о несбывшемся: — Отчего же вчера с господином Риксом мы не устроили стрельбу по движущимся мишеням? Славная бы вышла охота, — протянул Красс. — Вы читали, что они пишут?       — Никак нет.       — А я прочту.       Максимин снова взял газету, нашел глазами нужный заголовок, поднял палец вверх, вдохнул поглубже и продекламировал с выражением:       — Сегодня ночью госпожа Адетта Париццо Клатс, супруга обер-казначея и дочь славной ювелирной династии, была ранена на торжественном приёме во дворце генерал-губернатора. — Максимин избавился от газеты, уронив ее, как нечто неприятное. — Вы чувствуете? — он медленно положил руки на стол и посмотрел сквозь Крамера. — Принесите лист и бумагу. Вот видите как? — уже спокойнее обратился он к Граушвицам — И в выходные приходится держать руку на пульсе…       — Но ведь это ложь! Как можно рассеченную губу назвать ранением?! — воскликнула Мария.       При одном взгляде на ее возмущение Красс заметно смягчился, даже плечи немного опали. Глядя на девушку, он склонил голову на бок и произнес с отеческой улыбкой:       — Милое дитя. — Услышав обращение, Мария заметно смешалась, и Максимин проговорил ласково, будто утешая: — Ну разве станут читать о рассеченной губе? Внимания зрителя удостоится только ранение, и непременно кровавое.       В столовой снова появился Крамер со стопкой листов и письменными принадлежностями. Поспевая аккуратно, он разложил их перед губернатором, отступил на шаг, в каждом его движении угадывался теперь не строгий камергер, но старый полевой адъютант, повидавший многое вместе со своим офицером.       Максимин взялся за перо и в полной тишине стал писать распоряжение, постепенно приобретая беззаботный вид, будто сочинял эпиграмму.       — Бездари, — приговаривал губернатор, — даже заголовок придумать не в состоянии… Почему, к примеру, не «Кровь на балу»?.. — Перо пару раз вспорхнуло над бумагой.       Продолжая писать, Максимин взглянул на Марию, которая, памятуя, видимо, «милое дитя», не смотрела на него более, только вяло доедала остатки завтрака.       — Однако вам идёт злиться.       — Благодарю, — Мария едва не закашлялась.       — Румянец, глаза блестят! — губернатор смотрел исподлобья, с улыбкой.       На этот раз Мария не ответила, только покраснела ещё больше.       — Вот так! — сменил тон Максимин, с силой прокатывая пресс-папье по свежим чернилам. — Немедленно в издательство, с первым попавшимся из слуг.       — Будет исполнено, — ответил Крамер и отправился к двери расторопно, но не более, чем позволяло звание и возраст. На ходу изучая документ, он вдруг встал и развернулся. — Но… Господин генерал-губернатор, необходимо визировать, а печать в ратуше, в вашем кабинете. Могут усомниться.       — А вот если усомнятся …— нарочито спокойно проговорил Максимин, плечи снова приподнялись, а грудь замерла на вдохе так, что красный жилет под камзолом, в сочетании с кашне, стал напоминать панцирь древнего воина. — Уж тогда явлюсь сам… и завизирую, — ладонь медленно и тяжело, словно пресс, опустилась на столешницу.       — Вас понял, — объявил Крамер и проследовал к выходу.       Снова появилась Роза, беззвучно опустила подставку с яйцом и раковину с маслом на край стола, стараясь не потревожить генерал-губернатора.       — Благодарю за заботу, — поблагодарил он и повернулся к профессору. — Вы уж простите мою некоторую вольность в обращении с вашей дочерью. Трудно, знаете, удержаться.       — Ну так вы без скабрезностей, — ответил Граушвиц, однако без прежнего участия во взгляде.       — И тем не менее, — настоял Максимин, — вы не представляете, насколько редко приходится общаться с людьми, подобными вам, все больше вот, с рупорами эпохи…— произнес Максимин со злой иронией и кивнул в сторону двери, за которой скрылся Крамер с посланием. — К слову сказать, я понимаю ваше негодование, — сказал он уже Марии.       — Если можно… — несмело спросила она.       — Да-да, — поддержал Максимин.       — Что вы им написали? Теперь кого-нибудь уволят?       — Мария! — воскликнул Отто. — Как можно? Эти дела не должны…       — Пустяки, — Максимин примиряюще поднял ладонь. — Всего лишь набросал план для опровержения, — отвлечённо проговорил он и, чуть помолчав, добавил: — И даже с парой художественных вставок для примера, увлекаюсь, знаете ли.       Максимин невольно улыбнулся, радуясь поводу прихвастнуть, и принялся за завтрак, быстро расправился с яйцом и все же отправил Розу за остывающей порцией лосося. Он ел быстро, громко, но аккуратно, с некоторым задором, как человек, любящий жизнь и умеющий наслаждаться всем, что она дает, не вызывая отвращения, скорее, желание присоединиться и тоже, не церемонясь, откусить кусок пожирнее, вслед за ним отправить пару пышных веточек зелени, чтобы сделать вкус пряным, и немедленно запить вином, сладким и терпким.       — Если вам угодно, уважаемый профессор, — обратился Максимин, не прерывая трапезу, — я мог бы показать вам нашу библиотеку. Она, конечно, не столичная, но поверьте, у нас тоже есть уникальные экземпляры. Здесь недалеко, — с этими словами Красс указал вилкой на окно. — Конечно, если вы ещё не устали от поездок.       — Нет, что вы. Мы замечательно отдохнули.       — Вот и славно, — подхватил Максимин. — А что у нас за академия… Не угодно посетить? Может, прочесть пару лекций?       — Я был бы, конечно, рад, — серьезно ответил Отто. — Но с некоторых пор… Служба. Я, можно сказать, в увольнительной. На побывке, если хотите, — профессор улыбнулся добро и искренне, как умеют старики, но взгляд остался серьёзным, грустным, если присмотреться.       — Да простит меня Предвечная, если я не прав, но ваша первейшая служба — это наука.       — Катиона Вальде считает, что создатель должен разделять судьбу своего детища. В этом есть некоторая справедливость.       — Разумеется, есть… — ответил губернатор и, помолчав, продолжил: — Однако с вашего согласия, думаю, мне удастся выторговать время у вашего капитана. На несколько лекций.       Красс увидел нерешительное желание на лице профессора и продолжил, отделяя каждое предложение паузами, изучая реакцию Отто:       — Или, скажем, небольшой курс. Если угодно, не в академии, а прямо здесь, для небольшой группы. Могли бы подобрать хорошую партию вашей очаровательной дочери.       Отто поднял удивлённый взгляд на Красса. Мария заметно подобралась, будто оказалась там, где ей быть не следует.       — А почему нет? — продолжал губернатор. — Вы уж поверьте, это знатные юноши, и далеко не все избалованные. Породнились бы с каким-нибудь славным массилийским семейством… Признаюсь, я был бы рад.       — Господин губернатор, — подала голос Мария, смущённо, но со значением.       — Вы правы. Не стоит сейчас об этом, — поправился Красс. — Я приглашаю вас в библиотеку, если угодно.       — Что ж, я с радостью, — согласился Отто, похвала сделала свое дело.       — Боюсь, я не смогу, — сообщила Мария. — Мы совершенно не успели разобрать вещи.       — Пусть вас это не беспокоит — увещевал Красс, однако больше из вежливости.       Блестящий взгляд и радостная улыбка окончательно исчезли с лица Марии, стоило только заговорить о подходящей партии. Теперь она с гордым спокойствием, нарочито ярким, какое бывает у обиженных детей, изучала пустую тарелку перед собой.       — Что ж, если вам угодно остаться, я пришлю служанку. Она поможет с вещами, покажет дом и сад.       — Очень благодарна, но свои вещи я привыкла разбирать сама, — ответила Мария, изображая сухую вежливость, помолчала недолго и все же оторвала взгляд от тарелки. — Однако буду вам благодарна, если она явится в начале второго.       Мария взглянула с такой серьёзностью, что Красс едва сдержал улыбку.       — Как вам будет угодно. Можете ходить без сопровождения. Здесь вы в безопасности. Но если непривычно, дождитесь Крамера, — подыграл он ей и повернулся к Отто.       — А раз решились — прошу, — обратился Максимин уже к профессору. — Нас ждёт библиотека, а если успеем, то и академия. Поедемте, я покажу вам город.       Повернувшись к Марии, он чуть склонил голову, взглянув исподлобья, пытаясь не то ободрить, не то извиниться за свои неосторожные реплики, и увёл профессора за собой. ***       Из окна своего нового жилища Желика смотрела, как от парадного входа отъезжает губернаторская карета, и невольно улыбнулась, глядя на четырёх конных гвардейцев, торжественно сопровождавших экипаж. Катриона с недавних пор с таким скромным эскортом решилась бы разве на небольшую прогулку.       Казалось, весь цветущий край буквально дышит дремотной безмятежностью. Тем лучше, тем проще…       Желика принялась расставлять шляпные коробки и развешивать платья в пустой шкаф, что принесли слуги. Слишком много для неизбалованной Марии, но подходяще для старого и занятого отца, не умеющего выразить заботу иначе, как покупкой всякой всячины для любимой дочки. Она пробежалась глазами по разноцветным платьям и выбрала самое простое, почти гимназическое, бархатное, по фигуре, тёмно-фиолетовое, как форма прислуги, только чуть более изящного кроя, с неброскими чёрными кружевами на манжетах и высоком воротнике, какие обожала Мария. Тёмно-серая шаль, что при случае могла стать капюшоном, дополнила гардероб. То, что нужно, чтобы затеряться в полумраке коридоров и не бросаться в глаза прислуге, если вдруг надо будет оказаться на первом этаже северного крыла.       Возможно, благодаря платью девушка, что явилась в услужение и представилась Изольдой, держалась просто и открыто, хоть и нервничала поначалу.       Сперва она стояла у двери, сложив руки, то и дело поправляла волосы, тщательно забранные назад, торопливо отвечала на вопросы, следя за каждым шагом Марии широко распахнутыми, на пол-лица, чёрными глазами, делающими её очаровательной и забавной одновременно.       Ей было семнадцать. На два года старше Марии и на пять лет моложе Желики. Она внимательно прислушивалась к тону, с которым Мария задавала вопросы, и отвечала, пытаясь уловить реакцию молодой госпожи. Желика говорила без надменности, но кратко, не глядя на служанку, продолжая перевешивать платья, переставлять коробки, оправлять одежду и волосы, разглядывая себя в зеркале. Затем стала всё чаще смотреть в ответ, на робкие, но многословные реплики служанки всё больше проявляла участие. Изольда начала отвечать смелее и, стоило чуть улыбнуться в ответ на её попытку пошутить, негромко хихикнула и ожила окончательно.       Они покинули комнату и пустились в неторопливое путешествие по второму этажу, сквозь четыре просторных зала с необыкновенно высокими потолками, на которых было изображено бездонное синее небо. Под самый свод тянулись колонны в виде стройных стволов деревьев, что разбегались мощными ветвями, змеясь по потолку, истончаясь к верху, и тонкими ростками замирали под самым сводом. Высокие арки окон запускали свет, который охотно участвовал в композиции, оживляя деревья солнечными зайчиками. Промежутки между окнами были тонкими настолько, что казалось, будто весь свод не покоится на основании, но парит в воздухе. Каждый из залов символизировал определённое время года. Золочёная отделка в осеннем зале, посеребрённые колонны в зимнем, малахитовые стены с изумрудами листьев в летнем.       Всё это время Изольда болтала без умолку, но с выражением, возвращая взгляд Марии с небес на землю, чтобы привлечь её внимание к картине, гобелену или мраморной статуе, только одну женскую, гладкую и блестящую, как замершая капля чёрной ртути, Изольда обошла стороной, несмотря на явный интерес Марии.       Они долго обходили верхний этаж, будто парящий в небе, перехваченный посередине библиотекой, соседствующей с главным кабинетом Красса, куда был закрыт вход всем, кроме Крамера. Прошли через малую столовую, где были остановлены Розой и досыта накормлены обедом, спустились на первый, состоящий в основном из коридоров и закрытых дверей, окружавших центральный зал, в котором проходило торжество.       Изольда не унималась и там, обводила рукой великолепие работ, представленных в широкой галерее, пробегалась тонкими смуглыми пальчиками по мускулистым телам атлантов, удерживающих потолки коридоров, рассказывала забавные случаи, меняя тон и выражения, заговорщицки шептала во мраке коридоров, белозубо улыбаясь, приподнимала бровь, рассказывая пикантные истории, но вовремя осекалась, увидев смущённую улыбку Марии.       Они вернулись к Розе попить чаю и полакомиться кремовыми пирожными её собственного приготовления. Она всё норовила угостить девушек чем-нибудь ещё и выпустила их из столовой, только вручив Изольде большой кулёк с печеньем и запотевший кувшин с прохладным апельсиновым соком, с которым они покинули дворец и расположились в атриуме.       Изольда теперь больше походила на юную хозяйку, впервые пригласившую в гости закадычную подругу, вниманием которой немало дорожит. За сладкой трапезой она поведала даже о грустной судьбе своих родителей, о том, как они не смогли быть вместе в силу обстоятельств и огромной разницы в происхождении, но знатный отец, разумеется, более всех любил именно её безродную матушку.       Изольду вдохновляла улыбчивая и незаносчивая Мария, которая перебивала её с живым любопытством и только для того, чтобы поинтересоваться чем-нибудь ещё. Она окончательно прониклась к молодой госпоже и по большому секрету пустилась сплетничать о коллегах. Посмеялась даже над строгостью главного распорядителя Крамера, которого прислуга, любя, разумеется, прозвала Вороной из-за длинного носа и манеры сутулиться при ходьбе. Выходило, что все ключи он должен хранить у себя, однако очень многие негласно ходят по рукам людей, которым он доверяет. Что ключи от подсобных каморок — у горничных, а ключи от обеих кухонь, большой и малой — у Розы. Что она бережёт их как зеницу ока, однако бывали случаи, когда они попадали в руки вечно голодным гвардейцам свободной смены. Что неизменно у себя главный распорядитель держит только ключи от оружейной и личного кабинета Красса.       Выяснилось, что горничных всего по пять в смену на два этажа северного и южного крыла. Что работы немало, и в южную часть допускают самых ответственных. Трое из них убираются днём, а две следят за порядком ночью, потому как к господину генерал-губернатору могут наведаться в любое время суток самые разные люди и устроить всякое: импровизированный праздник, совещание, даже военный совет или просто свидание. На словах о свиданиях Изольда заметно погрустнела. Видя это, Желика попробовала спросить что-нибудь ещё о Максимине Крассе, ожидая, что Изольда либо пустится в бесконечные рассказы о нём, либо резко сменит тему.       Изольда выбрала второе и принялась рассказывать во всех подробностях о том, что сама она как раз убирается на втором этаже южного крыла, где теперь живёт Мария, и всегда добросовестно исполняет свои обязанности даже ночью. Хоть и было боязно поначалу одной в огромных, пустых и тёмных залах, особенно из-за чёрных статуй, которые в темноте казались живыми и пугали даже днём, потому как оказывались в разных местах, хотя никто и никогда не видел, чтобы их переставляли.       Чтобы отвлечься от давних страхов, Изольда снова принялась сплетничать и рассказала, что на первом этаже южного одна из горничных, Телья, когда дежурит в ночь, любит задремать в укромном месте, не страшась даже старого Крамера, что плохо спит в силу возраста и в приступе бессонницы любит побродить по дворцу ночами. О том, как другая, по имени Рачель, бегает к молодому помощнику главного конюха. И оттого поутру бывает не прибрано. А из конюшни однажды в её смену увели коня. А некоторые и вовсе наглеют и редко, но бегают в город за тем же, зачем Телья бегает в конюшню. Но Максимин Красс смотрит на всё сквозь пальцы ввиду своей необыкновенной доброты и бесконечного благородства. На словах о Максимине Изольда снова взяла паузу, которой Мария тут же воспользовалась, чтобы позвать её в сад.       Среди аллей на узких, извилистых дорожках, среди подстриженных розовых кустов, густо благоухающих в бархатной вечерней жаре, и высоких деревьев, что отбрасывали уже длинные тени, Мария и дальше с радостью внимала увлекательным рассказам своей новой закадычной служанки. Желика успела отметить минимум два маршрута, по которым прислуга могла незаметно покинуть дворец, одним из которых, скорей всего, пользовалась.       Бурное красноречие Изольды под вечер стало иссякать, она всё чаще делала паузы, говорила всё спокойнее и время от времени останавливала задумчивый взгляд на парадных воротах, за которыми утром исчезла карета губернатора. Мария, заметив это, предложила, пока светло, пройтись вглубь сада. Изольда согласилась, и когда ворота исчезли за деревьями, оставила сплетни о коллегах и взялась с восторгом рассказывать о садовнике. Начала с того, что это забавный старик, с которым можно болтать дни напролёт, несмотря на то, что с рассвета до заката он чем-то обязательно занят, и закончила тем, что при нём, если ей верить, деревья плодоносили ежегодно, а цветы не увядали даже зимой. Ей вздумалось непременно найти его и показать Марии, как местную достопримечательность. Замолкая на полуслове, она, будто бдительная борзая, делала стойку: забегала вперёд, стуча невысокими каблуками о плитку, вставала на цыпочки, вытянув шею, и пристально смотрела поверх кустов, пока однажды радостно не закричала:       — Вот он! Дядя Джино! — помахала рукой Изольда и тут же добавила, понизив голос так, будто садовник мог услышать: — Он не любит, когда его называют дед или дедушка.       Впрочем, называть так дядю Джино вовсе не хотелось. Это был крепкий старик, морщины на его лице походили, скорее, на неумелые, но твёрдые линии художника, который взялся было усилить черты лица, но излишне переусердствовал и добавил мужчине средних лет ещё столько же.       Джино, как видно, заканчивал работу и не спеша укладывал грабли, лопату и лейку в поставленную тут же тачку. Он едва успел повернуться и приподнять старую соломенную шляпу в знак приветствия, а Изольда уже вовсю объясняла Марии диспозицию, попутно представляя садовнику знатную гостью.       — Ну вот, я же говорила, что он всегда чем-то занят. Посмотрите, какие розы, а запах… А вон там он живёт! —Изольда вытянула руку и показала на свежевыбеленный дом, спрятанный под сенью деревьев, с кирпично-красной черепицей, вытянутый, будто конюшня. — Здесь иногда живут гвардейцы, когда их требуется побольше, вот как вчера на праздник, и это они обворовали Розу…       — У тебя всё? — внимательно уточнил садовник, ожидая новой трели от Изольды.       — Теперь — да, — громко и с весёлой ехидцей заявила Изольда.       Она убрала руки за спину и вытянулась в струнку, с озорной улыбкой глядя на Джино.       — Хорошо, — объявил в повисшей тишине садовник и повернулся к Марии. — Очень рад знакомству, госпожа…?       — Мария.       — Очень приятно, — Джино смотрел без доли заискивания, излучая доброе внимание.       — Прекрасные розы, — Мария кивнула на куст, возле которого стояла тачка, нагруженная скарбом. — Значит, вот благодаря кому так пахнет этот сад?       — Ну что вы! Мне помогают.       — Неправда, он скромничает. Вот посмо́трите, в саду только его и видно! Даже…       — Ида, — мягко произнёс садовник, и она замолчала. — Я уже говорил, что ты много…       «Болтаешь» — хотел сказать садовник и осёкся, едва взглянув на Изольду. Она знала. Она стояла, спрятав руки за спину, и широко улыбалась, вытаращив глаза, похожая на игрушку-клоуна. Джино беззлобно усмехнулся, махнул на неё рукой и снова повернулся к Марии.       Та с трудом подавила смешок, глядя на их молчаливую перепалку. Изольда явно дразнила садовника, тот только улыбался в ответ, и от его глаз в стороны разбегались тонкие лучики, какие бывают только у добрых людей.       — Я прошу прощения, — извинился он, возвращаясь к беседе с Марией.       — Ничего, — ответила она.       — Так вот, мне помогают, в том числе и вот эта не в меру общительная особа, — он кивнул на Изольду, добавив притворного негодования в голос. — А вообще, признаться, мне не в тягость. Они очень благодарные, — сказал Джино, взглянув на цветы. — И охотно возвращают весь вложенный труд. Как дети или внуки, если хотите.       — И что же они дают взамен? — спросила Мария задумчиво.       Джино ответил не сразу. И заговорил так, будто пытался найти ответ и для себя тоже, глядя куда-то вдаль будто выгоревшими на смуглом лице голубыми глазами.       — Ну, например… счастье? В жизни можно найти много причин для радости и веселья. Не замечали? Они приходят неожиданно и уходят куда быстрее, чем хочется, а вот счастье, когда оно тихое, не напоказ, оно всегда с нами. Оно даёт жизнь.       Мария задумчиво сдвинула брови, глядя на розовый куст, будто слушала эхо сказанных слов и пыталась в них разобраться. Изольда тоже молчала.       — Вот и получается, что я дарю им жизнь, они дарят её мне в ответ. Потому и труд не в тягость. Наверно, у каждого человека должно быть то, ради чего ему не в тягость любой труд.       Мария медленно кивнула, будто своим мыслям. Джино счёл это за замешательство юной гостьи и проговорил с ворчливой веселостью:       — Вот потому я и здесь с утра до вечера, и даже Изольда мне в этом охотно помогает, когда может.       — Между прочим, — отозвалась Изольда, уперев руку в бедро, — я поливала грядки, — с потешным негодованием воскликнула она, — а ты не подарил ни цветочка! Вот такой жадный дядя Джино, — пожаловалась она Марии.       — Разве жадный? — удивился садовник.       — Ну конечно! А ведь как бы здорово они смотрелись в вазе и напоминали бы мне доброго и заботливого дядю Джино. Но цветов нет, — она тут же скорчила недовольную гримасу и повернулась боком к садовнику.       — Потому и не дарю. Ты хочешь, чтобы их срезали и они медленно умирали у тебя на подоконнике. Какая в том радость?       Изольда покачала головой, не поворачиваясь, похожая на карикатурное изображение капризной кокетки.       — Вот посмотри, — Джино подошёл к кусту, не дожидаясь, пока Изольда повернётся. — Если хочешь, то вот эта роза, даже весь куст — твои. Ты можешь приходить сюда и любоваться на эти цветы. Они тоже будут радоваться, завидев тебя, если будут знать, что ты их любишь. Взгляни сама. Разве это разумно? Резать такую красоту.       Джино аккуратно поддел один из листьев, окружающих цветок, погладил узловатыми пальцами, не разгибающимися от лопаты.       — Спасибо, дядя Джино, — ответила Изольда уже без кривляний.       — Если угодно, для вас тоже есть подарок, — сказал он уже Марии.       — Угодно, разумеется, — мелодично, с нетерпеливой радостью ответила она. — Очень мило с вашей стороны.       — Тогда пройдёмся немного.       Джино подхватил тачку и покатил по тропинке. Мария с Изольдой пошли вслед за ним.       — Вот здесь, — садовник указал на невысокие саженцы, торчащие из свежевскопанной земли недалеко от его жилища. — Эти петуньи я высадил только сегодня. Когда они расцветут, считайте, что они ваши, — с улыбкой доброго волшебника проговорил он. — Вот увидите, они прекрасны и многое могут сказать о человеке. Вы можете просто посидеть с ним здесь, и если это будет дурной человек, они скажут вам об этом.       — Благодарю. Так неожиданно, — смущённо улыбнулась Мария, рассматривая подарок. — Но как же я их пойму?       — Они поникнут ненадолго, могут даже заболеть, если это будет скверный человек. Потому, на всякий случай, не сидите долго, если решитесь кого-нибудь позвать. Мало ли…       — Так вот вы где, — раздался в наступившей тишине голос Максимина.       Мария вздрогнула и обернулась, глядя на возникшего за спиной губернатора, она ещё смотрела некоторое время, удивляясь на то, как он смог так бесшумно подойти. Изольда воспользовалась заминкой, присела в реверансе и с очаровательной улыбкой скороговоркой, ласково журчащей, словно горный ручеёк, принялась рассказывать господину генерал-губернатору о том, где они с Марией были и что она ей успела показать.       — Верю, верю, — понемногу, но настойчиво успокаивал её Красс. — Я знал, кого порекомендовать, ты отлично справилась. А я, между тем, бросил господина Отто, ищу вас по всему дому, хотя… Хотя мог бы и сразу догадаться идти в сад. Здравствуй, Джино, коварный обольститель.       Джино только улыбнулся и махнул рукой в ответ на слова Красса, и тот продолжил:       — Будьте с ним осторожнее, дамы. Он уже дарил вам цветы?       — Мне он подарил вот эти петуньи, — Мария с гордостью показала на саженцы. — И они скоро зацветут.       — А мне — вон тот розовый куст, — осторожно ввернула Изольда, покосившись на Марию.       При Максимине из весёлой подруги она снова превратилась в прилежную горничную. Несмотря на всё его расположение.       — Так я и знал! — всплеснул руками Красс. — Коварный Джино, — добавив театрального драматизма в голос, воскликнул он и стал похож на обманутого короля из древней трагедии. — Он узурпировал всю мою землю, посадил эти цветы и вероломно прельщает ими юных барышень. — Красс взял паузу, которую заполнили девичьи смешки. — Да-да… И при этом мне категорически запрещает сорвать хотя бы один цветочек, — сокрушался Максимин.       Мария представила генерал-губернатора гуляющим по саду, восхищённо любующимся сорванным цветком и, не выдержав, снова дрогнула плечами, подавив смешок.       — Ну, полно, — остановил Красс своё выступление. — Знаю, ты славно потрудился. Ступай отдыхать. Да и нам пора к ужину. Иначе Роза будет браниться.       — К слову сказать, ваш садовник не похож на коварного человека, — заметила Мария, когда они, отпустив Изольду, грустно взглянувшую вслед, уже вдвоём поднимались в малую столовую.       — Разумеется, то была добрая шутка, не более. На самом деле я безмерно уважаю этого человека и многому у него научился. Никогда не понимал тех, кто обращается с прислугой, как со скотом. Посмотрите на Джино. Разве можно с таким обращаться грубо? Унижать, тем более, он мне в отцы годится. Это очень мудрый человек, вы, я думаю, успели оценить.       — Да. Он интересно говорил о цветах.       — Он обо всём может говорить интересно. Вы, я вижу, тоже замечательно ладите с прислугой.       — Меня так учил папенька, — пожала плечами Мария, и Желика поведала то, о чём условилась говорить с Отто заранее: — У нас небольшой дом в пригороде столицы, из прислуги только кухарка и её муж, который умеет чинить всё, что ломается. Они живут в отдельном домике и для нас практически добрые соседи.       — Очаровательно, — неопределённо ответил Красс, пристально оглядев Марию. — А ведь бывают и те, что, повзрослев, без стыда бьют своих воспитателей, которые с молодых ногтей их растили. Прошу, — он придержал дверь, пропуская Марию в малую столовую, где их уже дожидался Отто.       Пока Роза разносила ужин, норовя подсунуть всё новые угощения, Максимин Красс от души веселился, подбадривал профессора, расписывая ему прелести работы в Массилии, и рассказывал Марии об их с Отто дневных похождениях. Мария смотрела в ответ с пристальным обожанием, забыв об утренних обидах, а Желика пыталась увидеть того, кто скрывается за этим радушным балагуром в теле атланта и выдаёт себя лишь короткими, но увесистыми жестами, поворотом головы и умением вставить пару негромких слов так, чтобы в оживлённой беседе зазвенела тишина. И по воле фатума увидела той же ночью, когда юная гимназистка Мария видела десятый сон.