Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      Шёл девятый день, как Арес пребывал на пустыре под палящим солнцем, что принялось сжигать его до белых косточек, приняв за раненого кита.       Горделиво задрав морду, Арес всем своим видом выражал презрение солнцу, которое нещадно калило корпус. Он неспешно обрастал строительными лесами, словно кит ракушками, и благосклонно принимал заботу суетящихся вокруг человечков, которые заново крепили ему на брюхо чешую бронелистов, стуча по ней кувалдами. Лишь стёкла рубки брезгливо отбрасывали солнечные лучи и картечница третьей боевой угрюмо смотрела в небо четырьмя стволами. Лишь нутро время от времени ревело из открытого люка, нарушая знойное спокойствие выжженного пустыря.       По отсекам тяжело ходил мутный от пыли воздух, с которым отчаянно сражались вентиляторы. Бортинженер работал над этим, но пока лишь на бумаге, и команде не оставалось ничего другого, как по звонкам просыпаться в тесных духовках кают и глотать на каждом вдохе горячую взвесь, тяжкую от запахов пота, масла и горячего железа. Казалось, эта амброзия имела свой мерзкий привкус даже в еде, расправившись с которой, нужно было, не помня себя, бежать в отсеки, где для всех, не занятых на ремонтных работах, ежедневно случались авралы.       Заклинка рулей, разрыв трубопровода, потеря компрессии в системе управления, повреждения в передаточных механизмах, разрыв затворов орудий с экстренной заменой… Отсеки один за одним взрывались беготнёй, руганью и грохотом заменяемых деталей. Ревела сирена, поднимая подвахтенных, и они кубарем летели вниз по трапам на помощь товарищам.       В это же время экстренно перекладывали рули, и Арес условно брал то лево, то право на борт. Объявлялось заветное: «Подъём самый полный», и Арес условно набирал высоту с условным креном более сорока град, что совершенно игнорировали матросы, продолжая суетиться, выпучив глаза.       Старпом швырял их спиной на трубы и механизмы, заставлял замереть, ходил вдоль отсека и отбивал руки тем, кто запоздало тянулся к поручню, ровно так, чтобы только не сломать запястье, и делал так до той поры, пока каждый матрос не научился вцепляться мёртвой хваткой, расставив ноги, едва заслышав свисток командира отсека (один длинный сигнал — право, два коротких — лево на борт) и ждать отведённые для маневра секунды.       Матросы падали от жары, но продолжали аврально менять железо, уже не взирая на опасность, что ощущали всем телом, стоило хоть краем глаза увидеть в отсеке фигуру капитана или старпома, которые могли походя ударить под дых, повалить пробегавшего мимо матроса, а то и командира отсека, объявить его раненым и позвать лекаря. И лекарь бежал сломя голову, раз от раза улучшая показатели, а на место раненого тут же вставал его заместитель, ещё до того, как подвахтенные отволокут пострадавшего.       Тольцу приходилось сложнее. Те, кто помладше, смотрели на него с недоверием, старые моряки не то с заботой, не то с издёвкой называли «сынок». Слыша подобное, непроницаемый второй помошник краснел от злости. Но не мог ничего придумать.       Всё, что касалось матчасти и порядка действий, Тольц доводил безупречно. Матросы слушались его секундомера, справно выполняя замены, однако на условные манёвры реагировали так же условно. Лишь в искорёженной огнём аэропланов третьей боевой его команды выполняли беспрекословно и по первому приказу были готовы сколь угодно менять условно перегревшиеся стволы и крутить лимбы наводки, едва заслышав объявленный пеленг.       Родион Тольц нашёл выход не сразу и, похоже, неожиданно для себя. Это случилось на пятый день, когда вновь отремонтированную систему запирания предохранительного клапана хотели опробовать на ходу, не подавая реверс на винты, при боевой компрессии в системе, для чего подняли отдыхающих, чтобы те не угорели во сне, и запустили котлы… Воздух на первой палубе раскалился до того, что обжигал не покрытую одеждой кожу.       Тольцу поручили отработать переключения по команде: «Подъём самый полный». Уже набрали критическое давление, убрали сцепки, удерживающие подвижные части внешнего корпуса, заперли предохранительный клапан и снова открыли, отсчитав положенные двадцать секунд, утверждённые мичманом Анлаком. Условно шёл быстрый набор высоты с дифферентом на корму, при котором всё, что не закреплено, должно лететь вдоль палубы, расшибаясь о железо. И тогда старший помощник увидел матроса, что стоял, упёршись руками в колени, и обливался потом, пытаясь схватить ртом горячий воздух.       Условно этот матрос, разумеется, не стоял, а летел кубарем через отсек, головой в железные рули и штурвалы задвижек, куда Тольц, остервеневший от жары, немедленно его отправил, толкнув не слишком сильно, чтоб не обжёгся о трубы и не поломал рёбра. Воздействие не помогло.       Матрос поднялся, прошипел нечто невразумительное и, едва отдышавшись, принялся возмущаться и причитать, обвиняя Тольца во всех бедствиях, что свалились ему на голову, условно размазанную по железу.       Тольц не сказал ни слова, обвёл глазами окружающих и подозвал командира отсека.       — Считай, — приказал он ему, сдёрнул китель, нашёл глазами подходящую дюймовую трубу для отвода конденсата, предположительно холодную, вспрыгнул, уцепившись руками, вытянув худое, крепко обвязанное сухожилиями тело, и стал подтягиваться. Ровно, с провисом, но поторапливаясь.       Первый десяток прошёл в полной тишине, под мерный счёт командира механического. На втором десятке в отсек потянулись подвахтенные из первого котельного и электропроводчики из аккумуляторного. Тольц не думал останавливаться. Почти в самом пекле, возле первого котельного, он раз за разом поднимался к перекладине, глядя только на неё. На третьем десятке матросы перестали ухмыляться и уже смотрели на Тольца, не отрываясь, беззвучно повторяя счёт. Некоторые нестройно в голос объявили:       — Тридцать!       Тольц не сдался и на тридцати. Матросы смотрели, как он поднимается снова, и спешно смахивали пот с глаз, боясь упустить момент, когда второй помощник сорвётся.       Его уже подбадривали во весь голос, стараясь кричать в такт подъемам:       — Тридцать восемь, тридцать девять!       Под шум ритмичной овации Колот пробрался в рубку и позвал посмотреть капитана. Тот кивнул одобрительно, но спускаться не стал и посмотрел так, что стало ясно: самому Колоту также возвращаться не следует. Пришлось ограничиться тем, чтобы вместе с капитаном встать в каютном, возле трапа на первую, и слушать, как в котельном между громким счётом шла перебранка громким шёпотом:       — Не сдюжит! Давай забьёмся.       — Сорок… четыре!       — Всё, сдох блондинчик. — Звонкая затрещина в ответ.       — Со-рок-пять! — отсчитывал нестройный хор с каждом разом громче, но всё медленнее…       — Пять-де-сят!       Тольц спрыгнул и прекратил овацию.       — Отставить! — разнеслось по отсеку, и матросы тотчас затихли.       Колот жалел, что не видел тогда второго помощника воочию, лишь по рассказам командиров в отсеках. Те утверждали, что смотрелся грозно.       — Ты устал?! — спросил он условно разбившегося матроса.       Тот лишь помотал головой в ответ, ошалело глядя на блестящего от пота, красного, как рак, Тольца с белками вытаращенных глаз, один из которых наполовину затёк кровью.       — Или ты? А ты как? — повторял Тольц, заглядывая каждому в глаза. На один и тот же вопрос матросы отвечали всё громче.       — Ты устал?!       — Никак нет!       — Ты?!       — Никак нет, ваш бродь!       Затем он надел китель, затянул кашне и продолжил вещать на весь отсек громко, но уже в свойственной ему вышколенной манере:       — Те, кто устал, марш в капитанскую рубку! Спишем немедля! Трупы и балласт нам без надобности! Вопр-росы? — прорычал Тольц напоследок.       — Никак нет! — ответил громкий, однако искренний хор матросов, мало знакомых с муштрой.       Вопросов не последовало. Последовала робкая делегация из желающих подать рапорт. Паровозники разумеется, что с них взять? Гражданские. Большинство из них, даже побывав в короткой стычке, искренне не понимали, для чего над ними измываются свирепые командиры. Кое-кто из сошедших, по глупости, разумеется, ждал от капитана выволочки офицерам и смягчения условий. Однако Виттарион расписался немедля, вся делегация тотчас сошла на берег, а капитан объявил стрельбы с подъёмом на заданную высоту, чтобы не спускать даром набранную компрессию.       Капитан умел считать. В тот день он потерял пятерых матросов, но приобрёл одного неплохого командира, пусть и без шкуры на руках (труба-дюймовка была всё же не такой холодной, какой казалась разгорячённому Тольцу).       Стрельбы прошли на удивление гладко. Арес охотно отзывался на каждое переключение, будто напитался страданиями экипажа или кровью, что пустил несколько дней назад, а возможно, был рад полёту. Он охотно набрал высоту, и в шахты хлынул прохладный воздух. Винты работали, будто слаженный оркестр, а рули перекладывались легко, довольно мурлыча смазанными шестернями, укрытыми за прочным корпусом.       Он легко вышел на вертикальный рубеж, лёг железным телом на воздух и будто замер, намертво вцепившись в него винтами, терпеливо ждал, пока артиллеристы первой боевой аккуратно уложат снаряды по заданной цели в виде одиноко стоящих амбаров. Справа и слева от построек, затем с перелётом и с недолётом до цели. Потом послушно развернулся, чтобы вторая боевая с правого борта могла проделать то же самое.       То было четыре бесконечно долгих дня назад. С тех пор капитан ничуть не ослабил режим тренировок, не взирая на жару, и наотрез отказался сменить место до тех пор, пока не сдадут максимально исправную ходовую и полностью не восстановят броню. Всё новые члены экипажа получали списание на берег, кто по здоровью, а кто по собственной воле. Теперь среди них были и моряки. Держались только офицеры и те, кого держал пример их воли. Виттарион знал, кого набирал в экипаж. Оставшиеся в строю падали без сознания, сходили с ума от жары, но продолжали бесконечные тренировки.       Капитан не жалел никого, и прежде всего себя. Он сорвал режим своих вахт и практически без сна ходил по первой палубе, останавливал первого попавшегося и начинал допросы по матчасти. Лишь иногда Виттарион поднимался в рубку, чтобы посовещаться с профессором или поднатаскать Тольца в маневрировании.       Медленно зверел Арес, угрюмо урча механизмами под палящим солнцем. Зверела команда, что заживо пеклась в отсеках. Зверел капитан. Люди извне, пытавшиеся контактировать, случалось, жалели об этом.       С менее представительными делегациями обращались много проще. Небольшой обоз из двух телег под предводительством гвардейца-поручика, с флягами бычьего жира для смазки механизмов, чей смрад был хорошо известен каждому моряку и паровознику, убыл уже с некоторыми потерями.       Узнав, какую именно смазку привезли вместо ожидаемой, командир рембригады не удосужился даже позвать кого-то из старших офицеров и принял решение самостоятельно. Силами рембригады командующий караваном был отправлен восвояси с предварительно надетой ему на голову флягой вместе со зловонным содержимым. Узнав об инциденте, Виттарион только устало махнул рукой со словами: «Будут знать, чем потчевать». Мичман, разумеется, был наказан, но лишь за самоуправство.       Третьего дня пришёл караван побольше, чтобы выгрузить винтовки, которыми был забит грузовой отсек Ареса. Теперь караван возглавлял гордого вида полковник, который выразил крайнее недовольство, увидев, что встречать его вышел всего лишь Тольц — усталого вида капитан-лейтенант с забинтованными руками, облачённый в несвежую робу без знаков отличия.       Предводитель каравана стал размахивать бумагами и требовать к себе не менее чем капитана. Виттарион в тот момент едва сменился, его не без труда удалось убедить хотя бы попробовать отдохнуть. В ответ на новую уничижительную тираду гвардейского полковника Тольц лишь дважды уточнил дребезжащим от усталости голосом, точно ли господин полковник хочет видеть именно капитана, и, услышав утвердительный ответ, не говоря ни слова, скрылся в полумраке Ареса.       Ждать пришлось недолго. Не прошло и пяти минут, как трап был убран. Главный бортовой люк медленно закрылся, искорёженная турель третьей боевой повернулась к каравану и с четырёх стволов дала длинную очередь, взорвав землю под копытами лошадей, те бросились врассыпную, грохоча телегами. Аудиенция была закончена.       Торжественным приёмом командовал Виттарион. Едва заслышав о нетерпеливом госте, он ввалился в рубку в компании бутылки губернаторского коньяка и отдавал команды лично, уступив Тольцу лишь партию для третьей боевой — навести, открыть огонь. А после, злобно оскалившись в подобии улыбки, наблюдал из рубки, как полковник гневно грозил кулаком, стрелял в воздух, пытаясь привести лошадей в чувство, и в конце концов ретировался вместе со своим разбежавшимся обозным воинством.       О последствиях никто особенно не задумывался. Необозримое «завтра» казалось бесконечно далёким, мысли сводились до «здесь и сейчас» у матросов и ограничивалось часами вахты у командиров. Только горячее железо в желтоватом от пыльных плафонов полумраке, только жара и авралы, короткий отдых, чтобы забыться в душной темноте, а после начать всё заново. Капитан не жалел ни себя, ни других, решив, похоже, выжать все соки из команды. Он ни на день не прекращал тренировок, не давая никому схода на берег, вёл себя так, будто Арес всё ещё кружит в небе над Массилией и ждёт нападения.       Стоило начать работы по восстановлению брони, даже кок просился в рембригаду, на свежий воздух, грозясь научиться чему только можно, лишь бы выбраться из душного камбуза. Колот понимал, но кока не выпустил. Он и сам старался поменьше времени проводить на улице, чтобы не заработать косые взгляды от тех, кто день и ночь нёс вахту в отсеках. Лишь иногда старпом позволял себе в рамках обхода выйти ненадолго, порасспросить для вида командира рембригады и постоять немного снаружи, в утренней прохладе, пусть уже и несвежей от поднимающегося солнца.

***

      После улицы горячий воздух отсеков казался ещё более невыносимым. Аркадий Колот устало прогремел ботинками по трапу на вторую палубу. Котлы молчали, но беготня и выкрики командиров в отсеках создавали почти равноценный гвалт, который затих только в каютном. Стоило подняться чуть быстрее, и перед глазами забегали белые искры, шаги показались ещё тяжелее обычного, и стало отрадно, что вахта кончается.       Старпом остановился у капитанской каюты, перед самой рубкой, и несколько раз ударил кулаком в дверь.       — Ваша вахта, господин капитан!       С начала стоянки чего только не раздавалось из капитанской каюты. Стоны, проклятья, даже выстрелы, судя по выпуклым следам в переборке. На этот раз донеслось сравнительно бодрое:       — А я вас ждал. Открывайте!       Колот потянул на себя железную дверь и вошёл в прокуренную каюту. Капитан сидел, тяжело облокотившись на стол, в компании пустой на две трети бутыли. Оружие отчего-то висело теперь при входе, а не над шконкой.       — Так ждали, что снова не ложились? — угрюмо пробасил Колот, прикрыв дверь за собой.       — Так к чему же ложиться, если не хочется? — веселясь, поинтересовался Виттарион, приподнял брови и взглянул красными от лопнувших сосудов глазами.       — Вам как-то надо отдохнуть.       — А вот никак и не выходит, — заявил капитан бодрым надсаженным голосом. — По́лно, — отмахнулся он и с силой протёр глаза, стараясь раздавить невидимый песок, вскинул голову, провёл ладонью по лбу и по чёрным, с редкой сединой волосам так, будто хотел их вырвать — Жалобы? Происшествия?       — Никак нет.       — Вопросы, пожелания… — угрюмо пробормотал Виттарион, стянул серый китель и прошёл к умывальнику, мимо поникшего Колота. — Вот и замечательно! Вам, я вижу, стоит прилечь, — констатировал он, шумно умываясь. — Однако… попрошу… задержаться. — Виттарион разложил бритву и принялся ровнять узор на лице в виде усов, что под острым углом переходили в бакенбарды.       — Что-то случилось? — Колот настороженно взглянул исподлобья.       — Нового ничего… — ответил капитан, сосредоточенно глядя в зеркало, проводя лезвием по щеке. — Вчера объявился… Конард… с докладом… Наш доблестный егерь. Вам будет полезно послушать.       Закончив умываться, Виттарион оделся, прошёл в рубку и тяжело сел за стол, на котором вместо карты и бортового журнала теперь лежала высокая кипа с делами матросов, выписанных из экипажа.       Он кивнул старпому на пустующее кресло штурмана и хотел было раскурить трубку, но в дверь постучали.       Конард успел переодеться в повседневный мундир, и теперь лишь жестяной тубус для карт, висящий у бедра, напоминал о походе, неудавшемся, судя по виду командира десантной группы. Бывалого вида офицер с жёстким худым лицом и пронзительным спокойствием в глазах, привыкших целую вечность смотреть сквозь прицел, теперь не знал, куда их деть. Он смотрел то в пол, то на капитана, который, будто нарочно, тянул время, с шипением раскуривая трубку.       — Похвальная пунктуальность, Матчасть уже принимали?       — Но вы велели отдыхать, — растерянно проговорил Конард, взглянув на капитана с недоверием.       — Не суть, — небрежно бросил Виттарион, глядя на разгорающийся в чаше огонёк, и заговорил, прерываясь на частые затяжки: — Давайте оставим ваши увлечения практической механикой и поговорим о том, в чём вы, несомненно, профессионал, — капитан с удовольствием, приподняв голову, выпустил облако дыма. — Непререкаемый авторитет, — нахваливал он, глядя, как Конард прячет глаза.       Колот угрюмо возвышался в стороне, глядя на собрата по оружию в островной кампании. Этот пристальный взгляд исподлобья у непривычного человека мог вызвать оторопь, но старпом не умел по-другому выразить поддержку, которую Конард, видимо, всё же почувствовал.       — Я могу объяснить! В конце концов… — вспыхнул было отставной егерь.       — Так объясните, — перебил капитан, повысив голос. — Я специально дал отдохнуть и себе, и вам, чтобы на свежую голову послушать не помощника командира второго котельного, но командира десантной группы, как же так вышло? — он затянулся и продолжил уже спокойнее: — Как вышло, что опытнейший охотник и действительный до недавнего времени егерь мог заблудиться в лесу?       Конард хотел было возразить, но капитан снова прервал.       — Погодите, попробую угадать. У вас сломался компа́с? А может, вы решили срезать и пошли не той дорогой? Мне, право, интересно, как это бывает у профессионалов?       Вместо ответа красный от злости Конард молча открыл тубус и с нарочитой аккуратностью выложил на стол перед капитаном две карты, сложенные в одном и том же месте. Виттарион немедленно переключился на них, как кот, увидевший движение, тут же поднялся и навис над ними, уперев руки в стол.       — Это две карты… — Конард замолчал, ожидая новой шпильки, но капитан безмолвствовал.       Когда подошёл Колот, командир десантной группы продолжил в полном молчании, используя перочинный нож в качестве указки.       — Вот это — наша. А это — трофейная, добыли там же, у наёмников. Как видите, никаких принципиальных различий, ошибка в ориентировании исключена.       — Допустим.       — Вот сгоревший хутор, где вы нас высадили. — Конард указал остриём ножа на небольшой крест в месте расположения мортиры на трофейной карте, затем место приземления Ареса, помеченное таким же крестом, на собственной. — Уже светало. Роса, примятая трава, сломанные ветки, да что угодно. Мы легко их нашли и начали преследование.       — К делу, — скупо вставил Виттарион, не отрываясь от карты.       — Наёмники сделали крюк, хотели сбить нас со следа. И некоторое время двигались на восток. Затем развернулись и пошли на запад. — Остриё ножа обогнуло хутор, чуть севернее поползло вправо, через рябь леса, тщательно вычерченную чёрной тушью, и остановилось возле вертикального креста, похожего на перевёрнутый кинжал. — Вот здесь они оставили подобие заслона. Видимо, поняли, что мы не отстанем, и решили дать бой. Мы обошли их с тыла, застали врасплох, их было всего трое, и мы хотели потолковать. Предлагали сдаться.       — И что же?       — Не вышло. Все трое были у нас на мушке, и все трое вскинули ружья. Двоих застрелили, третий, раненый, застрелился сам.       Капитан взглянул на Конарда, подняв брови:       — Вы уверены что это были наёмники?       — Никаких опознавательных знаков, но форма одинаковая, — пожал плечами Конард. — Благодаря этой форме они смогли убедить местных жителей в том, что являются гвардейцами Её Величества… Так вот, — вернулся он к карте. — Мы продолжили преследование, даже вышли ненадолго на визуальный контакт и, поверьте, двигались достаточно быстро, чтобы нагнать, однако не успевали. А ведь с ними был ещё один, явно немолодой человек.       — Вы его видели?       — Мельком, но поверьте, есть своя специфика, особенный след… Это действительно был старик.       — Вы их потеряли?       Конард помолчал напряжённо, не то от стыда, не то от досады, и продолжил, длинно выдохнув:       — Я покажу…       Остриё ножа продолжило путь через лес на запад, влево от креста в виде кинжала, рябь деревьев прервала гладкая точка с длинной волнистой линией, идущей с севера на юг, рассекающей чёрточки деревьев.       — Вот здесь небольшое урочище, местные зовут его Кривой ручей. Это важно. Клянусь, мы его переходили. Кто угодно из моей команды подтвердит.       — Верю.       — Так вот… — Миновав ручей, нож Конарда продолжил двигаться налево и остановился там, где кончался лес, а на опушке красовался небольшой круг с аккуратно выведенным названием. — Вот здесь стоит Верда, небольшая деревушка. След вёл туда. — Нож медленно двинулся к точке, обвел её. — До неё оставалось не больше километра, и знаете, господин капитан, мы шли к ней, даже вышли на опушку и оказались… в Комбаре.       Остриё ножа стремительно перечеркнуло весь путь так, что Конард едва не разрезал карту, одним рывком слева направо, мимо Кривого ручья, мимо креста, похожего на кинжал, мимо сгоревшего хутора с крестиком в месте высадки, дальше на запад к морю, к точке побольше, уже на побережье. Где такими же красивыми чёрными буквами по желтоватой бумаге было выведено: «Комбар».       — Пятнадцать километров на запад от места десантирования, — вслух подытожил капитан.       — Верно. Небольшой городишко. Мы думали, местныепытаются нас дурачить, пока не вышли к морю.       — В котором часу? — уточнил капитан, глядя на егеря с тем же вниманием, с каким смотрел на карту.       — Было около шести утра. Без четверти, если быть точным. В четыре пятнадцать нас высадили, без десяти пять мы дали бой, а по времени выходит, что мы целый час бежали на запад и, что характерно, никакого ручья не пересекали.       Конард снова склонился над картой, капитан взглянул на Колота и заметил, что старпом пристально смотрит на него, видимо, пытаясь оценить реакцию.       — Достаточно, — прервал Виттарион егеря, который продолжал терпеливые выкладки по времени, расстоянию и положению солнца. — Я вам верю.       Конард молчал, но заметно ослабил спину и плечи.       — Не рекомендую только распространяться с историей о том, как бывший майор особого егерского полка заблудился в лесу.       Конард снова выпрямил спину и надул грудь, попытался было что-то сказать, но капитан продолжил, будто нарочно ждал этого момента:       — Не рекомендую категорически! Думаю, и вам, и вашим подчинённым известно, что такое секретность. Касательно инцидента… Вы отправили пакет?       — Разумеется, срочным, первого класса, но на гражданский адрес. Всё, как вы сказали.       — Прямиком из Массилии?       — Никак нет. Оттуда же, из Комбара. Представились охотниками, между делом сказали, что набрели на славную лежанку кабанов и готовим секреты для одного очень важного господина.       Капитан удовлетворённо кивнул, глядя в никуда. И Конард добавил:       — Даже рябчиков настреляли, для достоверности.       Виттарион, будто вернувшись из собственных мыслей, обратился к обоим сразу:       — Рябчики — замечательно, а вот теперь заявляю популярно, один раз: там, куда вы отправили пакет, знают, что делать с подобными явлениями. Это их забота. А наше дело — сражаться и быть готовыми. Потому приберегите эту историю для внуков, будете рассказывать им на ночь, а сейчас приступайте к прямым обязанностям. — Капитан будто невзначай повернулся к старпому: — Замечания по работе машин от командиров отсеков поступали?       — Никак нет.       — Вот и славно, — объявил Виттарион и обратился к Конарду: — Вас ждёт второй котельный, постреляли рябчиков и будет. Командир введёт вас в курс дела, в ваше отсутствие он дежурил почти бессменно. Приступайте. Благодарю за службу.       Конард, егерь в отставке и заместитель командира второго котельного, заметно успокоился, услышав благодарность, и со всей решимостью отправился в пекло второго котельного.       — Инцидент исчерпан? — с нажимом поинтересовался Виттарион у старпома, как только они вдвоём остались в рубке.       — Полагаю, да, — неохотно отозвался Колот.       — Что-то ещё?       — Как сказать?       — Говорите как есть, — спокойно ответил капитан, сел в кресло и задымил с видимым удовольствием, будто устав от злой бравады, что была в нём в присутствии Конарда.       — Там, на острове, люди, о которых вы говорили, так ничего и не сделали, — пробасил Колот.       Он снова смотрел исподлобья, нужно было хорошо и давно его знать, чтобы различить в этом взгляде угрозу, поддержку или, как теперь, напряжённое ожидание. Капитан различал…       — То на острове, — со всей уверенностью заявил он. — Теперь подобное происходит здесь, на материке. Теперь они зашевелятся, вопрос чести. Ступайте отдыхать и не забивайте голову ерундой.       — Будет исполнено, — пробасил Колот, выпрямился и даже поднял руку к голове в воинском приветствии.       Колот умел шутить, по-своему. Виттарион поддержал, кивнул многозначительно, изобразив предельную серьёзность, будто молча напутствовал старпома на опасное задание, и пока тот удалялся, смотрел в его квадратную спину, пытаясь угадать, прошло убеждение или нет.       Сам капитан не особенно верил в то, в чём только что убеждал подчинённых, однако делить свои сомнения с кем-либо ещё не имел права. Успокаивало лишь то, что всё возможное на данный момент было сделано.       Стоило вернуться телеграфисту, в рубку вошёл второй помощник, серьёзный, даже против своего обычного вида, и телеграфисту снова пришлось выйти. Капитан смотрел недобро, ожидая от Тольца дурных или, по крайней мере, тревожных известий. Нехороших ожиданий добавляли два жёлтых конверта, которые Тольц держал уже не забинтованными пальцами.       — Как ваши руки? — не дожидаясь приветствий, спросил капитан.       — Благодарю, значительно лучше. Бальзамы, что передала мадемуазель Граушвиц, действительно помогают. Мичман Анлак тоже пошёл на поправку.       — Не может не радовать, — отметил капитан, не сводя глаз с конвертов. — А это откуда?       — Прибыл почтмейстер…       — И тоже непременно желает видеть капитана? — перебил Виттарион, пытаясь разбавить серьёзность Тольца.       — Вовсе нет, третий час как убыл, — всё так же пресно ответил второй помощник и принялся выкладывать открытые конверты. — Вы отдыхали, на конвертах не было особых вензелей, потому взял на себя смелость и ознакомился самостоятельно. Это из адмиралтейства, — на стол лёг первый конверт, за ним второй поменьше, — а это от местного бургомистра с жалобой на нашу пристрелку по амбарам. Адмиралтейство пишет ноту протеста ровно о том же, видимо, бургомистр писал на оба адресата сразу.       — Передайте этому… старшему дворнику, — заявил капитан, глядя покрасневшими глазами в окно, мимо Тольца, — что мне угодно будет использовать его утлые сараю́шки уже как цели, если он и впредь не прекратит строчить свои гнусные кляузы. Адмиралтейство не даёт нам иного полигона, вы разве не заметили? — с этими словами Виттарион взглянул на Тольца.       — Никак нет, господин капитан, не заметил, — ответил тот, соглашаясь.       — Ну вот и составьте ответы. В том же ключе, под мою ответственность. Телеграфист охотно запишет. Что-то ещё? Вы, я вижу, не только с этим пришли обратиться.       — Так точно, — бросил Тольц, продолжая стоять, как на параде.       — Так говорите.       Тольц помедлил, решаясь.       — Адмиралтейство готово предоставить дислокацию для дальнейшего ремонта. Корабль необходимо отправить туда. А главное, считаю долгом сообщить, команде нужен отдых.       — Неожиданно, — Виттарион прищурился, изучая второго помощника, смотрящего в стол. — Вы, я вижу, успели подружиться с командой? Аккуратнее, юноша, эти бравые ребята могут легко сесть на шею. Здесь вам не дружный экипаж канонерки. Сюда отправляли самых неугодных, если вы ещё не поняли.       — Вовсе нет, — твёрдо заявил Тольц, не отрывая глаз от конвертов. — Сегодня ещё двое подали рапорты, оба военные моряки. Бумаги у меня в каюте, а этим двоим я велел крепко подумать.       — Если решат — скатертью дорога, — упрямо заявил Виттарион.       — Со всей ответственностью, мы теряем надёжных людей. Против вас они не станут поднимать бунт, но просто уйдут, как эти двое. Они падают посреди дежурства. А некоторых стали преследовать ночные видения. Они, представьте, когда спят, видят нечто, будто это происходит наяву. Третьего дня двоих пришлось изолировать и вызывать врачей. Те приехали с санитарами и настаивали на немедленной госпитализации.       Виттарион слушал, мрачнея.       — Отчего же не увезли?       — Нас несколько больше, чем санитаров, — пространно заметил Тольц.       — Почему я узнаю об этом только теперь? Почему не доложили?       — Я докладывал, — Тольц оторвал взгляд от стола и внимательней всмотрелся в лицо капитана.       — Пусть так, — Виттарион снова с силой провёл ладонью, приглаживая волосы, будто стирая усталость, и спросил как ни в чём не бывало: — И что же с ними теперь?       — Один пришёл в норму, другой ещё лежит. Говорил, будто во сне ощущал себя в каюте и наблюдал, как по стене ползают тараканы, чёрные, вдвое длиннее обычных и о семи ногах. Днём повсюду искал их и утверждал, что видел пару, уже когда бодрствовал.       — О семи ногах… — задумчиво проговорил капитан. — Отчего же не о восьми?       — Не могу знать.       — Всё ещё утверждает?       — По крайней мере перестал убеждать в этом меня. И даже надеется, что больше этих существ не увидит. Надеюсь на его скорую поправку, однако…       — Однако… — повторил капитан, подгоняя застывшего Тольца.       — Одного такого второго дня я наблюдал лично, — несмело заявил Тольц, набрался решимости и указал на приборную панель, — вот там, господин капитан, на приборной панели, сидел на шкале тахометра.       «Знал бы ты, братец, что я едва не каждую ночь вижу», — подумал капитан, глядя на Тольца снисходительно, будто второй помощник говорил о сущих пустяках.       — Обратитесь, голубчик, к старшему помощнику. Я объяснил ему, что делать с этим, буквально две минуты тому. И покончим с этим.       — Есть обратиться к старшему помощнику.       — Поверьте, не стоит внимания, — добавив пренебрежения, произнёс капитан и вернулся к инциденту с матросом. — А что же врач?       — Я говорил с ним. Врач рассказывал, что с недавних пор это известный случай. Что прежде подобные аномалии случались с островитянами, там подобное повсеместно, а с недавних пор такое стало случаться и в Массилии. Бывали даже случаи группового психоза, когда необычное видели не только страдающие недугом, но и другие люди.       — Рекомендации?       — Особенно никаких. Говорил, что больному требуется покой, крепкий продолжительный сон и желательно прохладное помещение, — помолчав, Тольц добавил: — Уверен, что не ему одному. Заявляю со всей ответственностью, я в любом случае с вами, однако убеждён, что команде необходим отдых, мы теряем людей, у них не было схода на берег с тех пор, как они впервые заступили на борт. Ходовая часть в норме, насколько это возможно. Мы можем встать на верфи, полный ремонт без надлежащих условий невозможен…       — Можем, — капитан прервал вдохновенного Тольца. — О ходовой я прекрасно осведомлён, можете не уточнять. Наш инженер-отпускник предоставил отчёты, — капитан демонстративно приподнял толстую папку с протоколами проверки и грянул ей об стол. — Так и быть, — заявил он, — готовьте корабль к переходу. Я лично составлю план мероприятий. Вот вам вкратце и на сегодня — прекращайте учебные тревоги, объявляю трёхдневную подготовку к переходу. Вылетаем ночью. Ухо держать востро, прожекторы не включать вплоть до посадки, мы ещё знатно ободраны. По прибытии выставить охрану. У свободных от караула — помывочный день и подготовка к увольнению сроком на два дня. Выводим матросов в город в три приёма, с сопровождением. Посмотрим, как наши разбойнички себя покажут. Открывает бал Колот. Затем я, третью партию матросов поведёте вы. Вопросы, пожелания?       — Никак нет, — в серых глазах Тольца засветилось нечто, похожее на благодарность.       — Выполняйте.       — Есть выполнять, — отрапортовал Тольц в своей манере, с соблюдением всех уставных форм.       Ненадолго в рубке воцарилась тишина. Было слышно только, как внизу, под полом, негромко постукивают вручную проворачиваемые валы и шумит вентилятор, загоняя уже ставший горячим забортный воздух. Солнце понемногу вступило в права, но свет его доставал лишь до блестящей панели. Около десяти утра, что радовало. С недавних пор каждый закат нёс с собой тревогу, а вместе с темнотой приходил страх, перерастающий ночью в ужас ожидания, что заглушала только выпивка.       Без сна удавалось держаться двое или трое суток, но рано или поздно всё чаще неизменно приходило глухое забытьё. Оставалось лишь надеяться, что оно будет коротким и не даст увидеть портовый город в солнечных лучах, смердящий горелой мертвечиной, и девочку на пристани — голубоглазую рыбачку с большой корзиной на шее…