Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      С тех пор, как состоялся бал, посвящённый прибытию Ареса, и чествование капитана, которое всё же осталось в памяти знатных горожан как скандальное, Максимин не раз каменел лицом или от души забавлялся, когда в очередной раз на завтрак вместе с утренней газетой Крамер приносил последние сплетни и пересказывал их, сохраняя невозмутимый вид.       Главным образом, они касались Адетты. От самых невинных — будто ревнивый муж прямо на балу угостил знатную супругу тяжёлой пощёчиной и фамильным перстнем разбил ей губу (разумеется, со слов свидетелей) — до откровенно абсурдных, вроде той, в которой говорилось, что Адетта потеряла нос и вовсе не от удара саблей, а от дурной болезни. Не иначе, пространная фраза адмирала, подслушанная прислугой, прошла по всему городу и вернулась во дворец. Услышав это, Максимин брезгливо поморщился, будто Крамер вместо утренней газеты выложил на стол издохшую крысу.       — Где ты это нашёл?       — Уверяю, ничего опасного, — невозмутимо отвечал его верный распорядитель. — Такое сочиняют люди простые, дремучие, из тех, что видят знать лишь на фотографиях. Надо же им как-то себя развлечь, вот и сочиняют небылицы.       Несмотря на все заверения, Максимин ещё долгое время был задумчив, казалось, он воспринял это, как удар в спину от слуг, в которых души не чаял.       Однако были и другие известия из достоверных, разумеется, источников, что немало веселили губернатора. Он едва не рассмеялся, узнав, что адмирал весь вечер неудачно ухаживал за Адеттой Париццо и совершил свой «кровавый выпад» в отместку за её неприступность. И потешно возликовал, узнав, что адмиралу приписывают множество интрижек едва ли не со всеми знатными дамами, что в тот вечер явились на торжество без мужа и обмолвились с его виновником хоть парой слов. Максимин возблагодарил Предвечную и незакатную, как видно, снова воспарившую перед его мысленным взором.       — Донна… — говорил он воображаемой Катрионе Вальде, глядя поверх голов. — Тебе было угодно прислать поистине ценного гостя. Прошу простить мне некоторую скабрезность, — сказал он уже Марии, приложив руку к груди, — но до прибытия нашего дорогого Виттариона, если верить сплетням, мне одному приходилось огуливать буквально весь высший свет. От девиц на выданье, — Максимин отставил прямую ладонь влево, будто дал команду выстроится в ряд юным прелестницам благородных кровей, — и вплоть до почтенных матрон, — жест направо, указывающий на воображаемую очередь из почтенных дам, в нетерпении ожидающих внимания, — что само по себе нелёгкий труд.       — Будто это не так, — с ехидной, назидательной беспардонностью ввернула Роза, хлопотавшая над угощением. Максимин недобро взглянул ей вслед.       — Будь оно так, милейшая, вы давно бы меня потеряли. Хватит об этом.       Мария вздрогнула плечами, подавив короткий смешок, и прикрыла улыбку ладонью, всей кожей ощущая на себе взгляд Максимина, который он бросал украдкой каждый раз, как выдавал нечто фривольное. Однако то было редкостью, не выходящей обыкновенно за пределы малой столовой.       С самых первых дней, куда ни ехал губернатор, он всегда охотно брал с собой Марию и Отто, будь то центральная библиотека, академия или городская ратуша, и всюду держался со всей деликатностью, изъясняясь с окружающими безупречно. И только приехав под вечер или за завтраком любил побалагурить, отпуская иногда подобные шутки, нисколько не обидные и вовсе не в её адрес.       Каждую утреннюю поездку он старался превратить в увлекательную экскурсию и праздник для дорогих гостей или одной только Марии, когда приходилось путешествовать без Отто. Зачастую само собой выходило, что профессор исчезал, оставаясь в академии, библиотеке или с самого утра уезжал на службу. Тогда Максимин и вовсе мог остановить экипаж посреди дороги, чтобы показать искусно выстроенное здание, величественную статую Предвечной, какого-либо древнего героя, а то и просто для того, чтобы показать особенно живописный вид на город и море.       — Разве, увидев это хотя бы раз, возможно не влюбиться в Массилию? — мечтательно говорил он и начинал рассказывать.       В основном, он любил древние, величественные здания или скульптуры, исполненные с невероятной подробностью. Он умел рассказать историю их создания и непременно называл мастера. Казалось, все, кто за долгие века успел потрудиться над строительством и украшением города, жили и работали в эти дни, настолько безошибочно и подробно Максимин умел поведать о судьбе и творческом пути каждого. Со спокойным восторгом, но горящими глазами и неизменной гордостью. Будто все эти мастера работали под его началом.       — То моя супруга, — пояснил однажды Максимин у подножия огромной статуи Предвечной, в центре главной площади, которую полуобнимало здание ратуши. — Немного походила на вас, — пространно заявил губернатор, чем немало смутил Марию. — В юности была такой же любопытной, — пояснил он с доброй улыбкой, какую Мария не ожидала увидеть на лице губернатора, только глаза заметно погрустнели. — Её привлекало всё красивое… И необычное, — добавил Максимин.       Он оглядел узор балюстрады, над которой на фоне синего неба возвышались статуи прежних прославленных в веках генерал-губернаторов, выбеленные солнцем. Каждый в одеянии своей эпохи. Кто с книгой, а кто с мечом. Однако мысли губернатора, судя по блуждающему взгляду в никуда, были вовсе не об истории и власти. — Она буквально жила искусством, — добавил Максимин, а после прежним тоном обратился к Марии, будто снова вернулся к ней на центральную площадь. — А ещё, вы удивитесь, Джино.       — Неужели? — Мария изумилась искренне, она подняла глаза, вспыхнувшие интересом ещё больше прежнего.       — Представьте. Он многое знает о практической стороне вопроса и кое-что из истории, а ещё превосходно вырезает по дереву. Вы обращали внимание на его руки, Мария? Это руки скульптора. В самом деле, иногда мне кажется, что они знакомы не только с лопатой, как он утверждает.       — А сам он ничего не рассказывает?       — Теперь всё больше о цветах и грядках. У него самая пора, потому старается не отвлекаться на разговоры и прочее, — неопределённо проговорил Максимин и внезапно с лукавым задором взглянул на Марию. — Разве что на юных девушек, — он приподнял брови, жадно изучая реакцию.       Мария спрятала взгляд и покачала головой, с улыбкой отрицая утверждение.       — Что ж, к сожалению, мне пора. Дела… Рутинные, но не требующие отлагательств. Всё же привык читать перед тем, как подписываю. До вечера, — учтиво, но кратко кивнул Максимин.       — Буду ждать, — обронила Мария в ответ невыразительно и кратко. Почти в одно слово.       — Вас проводит Крамер, смотрите, заждался, — ответил Максимин, глазами указав на распорядителя.       Мария повернулась и не смогла подавить смешок. Крамер расхаживал у кареты в нетерпении, сгорбившись и заложив руки за спину, чинно выставлял ноги перед собой, опустив взгляд и большой нос под ноги, казалось, он даже покачивал головой при ходьбе, как это делают вороны.       Мария хотела сказать ещё что-то, развернулась к губернатору, но тот уже чинно удалялся, направляясь к главному входу. Она постояла немного, глядя ему вслед. Казалось, он чувствует на себе её взгляд и незаметно для себя чуть шире держит плечи, немного чаще, будто куражась, перекладывает трость из руки в руку. Возможно, только казалось.       Когда широкую спину губернатора уже на входе скрыли прохожие, Мария помедлила ещё. Назло Крамеру она внимательно осмотрела статую Предвечной, обошла её со всех сторон и только после отправилась к карете.       После утренних прогулок Мария возвращалась во дворец обычно к обеду, вырвавшись из заботливого плена Розы, устраивалась в дальнем углу библиотеки и приступала к занятиям, разложив перед собой тетрадь, учебник по теоретической механике и другой, потолще, о теории механизмов и машин, в редакции её отца.       Предварительно она неизменно вызывала к себе Изольду. В эти часы Марии совершенно не нужна была прислуга, но таким образом она спасала от рутинных обязанностей свою закадычную служанку, за что та была безмерно благодарна. Со временем её даже удалось научить не болтать во время занятий, и Изольда, о чудо, стала послушно молчать по несколько часов кряду. Только сидела неподалёку, тоже с интересом изучала книги. Как правило, атласы, посвящённые искусству живописи.       Обыкновенно Изольда устраивалась в кресле, закинув нога на ногу, скидывала туфлю, надетую, как это было принято в Массилии, на босую ногу. И по тому, как она сгибала пальцы на ноге, можно было определить, попалось ей пособие по пейзажам и перспективе или по изображению обнажённой натуры.       Закончив занятия, Мария и Изольда шли полдничать, а после в атриум. Посиделки с печеньем и соком в атриуме, на свежем воздухе, под сенью живых оград, в свете солнца, клонящегося к закату, стали у них своеобразной традицией. Вьющиеся вдоль нитей стебли отделяли их от прочего мира, оставляя лишь вид на море, где Изольда охотно рассказывала последние городские сплетни, слухи и новости, от самых абсурдных до вполне вероятных. К примеру, о том, что моряки со страшного корабля, что прибыли на прошлой неделе, чрезмерно враждебны и, возможно, готовятся к нападению, и вообще ведут себя странно. Или (непременно округлив глаза и шёпотом), будто сумасшедшие дома теперь переполнены людьми, которых по ночам преследуют видения.       — Страшные сказки, — отмахивалась Мария, но слушала с интересом.       И тогда Изольда принималась сплетничать о похождениях Рачель, Розетты, Ильмы, Мелисы, конюха Диего и прочих, кто служил во дворце и чьи имена Мария теперь знала наперечёт.       Иногда Изольда, заговорщицки улыбаясь, выставляла прозрачный кувшин, наполненный яблочным сидром или молодым вином. В этих случаях посиделки становились ещё веселее, а Изольда откровеннее.       — Я всё хочу тебе сказать… — произнесла она однажды с необыкновенной для неё серьёзностью и долгими паузами. — Я знаю тебя чуть больше недели, а ты мне как сестра…       Слова давались ей тяжело, но Мария смотрела обнадёживающе, а чтобы помочь, взяла Изольду за руку.       — Но я тебе очень завидую. Это плохо, наверное.       — Чем же? — Мария с участием посмотрела в глаза Изольде. — Верно, здесь ты встречала много разных людей, но поверь, папенька принуждает меня к труду не меньше…       — Э, нет, — громко возразила Изольда, — у меня в глазах рябит от каракулей в твоих учебниках.       — Это динамические эпюры, — негромко ответила Мария с улыбкой, будто говорила о непристойном.       — Вот-вот. Я бы уже сбежала от такого папеньки, — заявила Изольда, и девушки негромко рассмеялись, глядя друг на друга.       — Я о другом, — Изольда снова стала серьёзной, — просто у тебя столько времени и ты столько проводишь с ним…       — С кем?       — Ты знаешь…       Мария помолчала в недоумении, под пристальным взглядом Изольды.       — Да ну… Он же старый, — недоумённо ответила она.       — Где же старый? Ему чуть за сорок, — горячо возразила Изольда.       — Так уж и чуть.       — А вот и чуть, — не унималась она.       Мария замолчала первой, прекратив шутливый спор. Вместо этого она посмотрела на Изольду: услышав Марию, она буквально расцвела, на щеках загорелся румянец, а на губах снова блуждала задорная улыбка вроде той, какую она дарила Джино. С тех пор она почти перестала грустить по вечерам и стала говорить с Марией о самом сокровенном. После молодого вина принялась рассказывать ей истории одна другой фривольнее, а после вызвалась научить Марию целоваться. По-настоящему… Мария согласилась. Сперва получилось не очень, но после так, что Изольде захотелось попрактиковать свою знатную подругу ещё.       — Глупости, — неопределённо заявила Мария, положив руку на грудь, скрывая учащённое дыхание, и урок пришлось остановить.       Максимин Красс возвращался, когда уже начинало темнеть. И за ужином, терпеливо выслушивая шпильки от Розы, во всех красках рассказывал о том, как прошёл его день, не забывая, однако, расспросить Марию и Отто о том же, что немало добавляло впечатлений. Или потешался над сплетнями и сочинёнными в народе анекдотами, что, не дрогнув лицом, рассказывал Крамер.       Каждый день, проведённый во дворце, был настолько заполнен событиями, что после позднего ужина сил у Марии хватало лишь на то, чтобы дойти до комнаты, закрыться там и надолго уснуть. От того, несмотря на всю дисциплинированность, к какой она была приучена в стенах гимназии, завтрак оставался неизменно поздним. Да и Желике требовался сон, хотя бы пара часов до того, как выстрелы во внутреннем дворе разбудят её снова.