Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      Желика являлась ночью. Она успела изучить смены горничных, повадки каждой из них. Кто с какого зала начинает уборку и где заканчивает, в каком часу приступает к работе, когда и где предпочитает отдыхать. Заметила, что Крамер, когда не спит, ходит одним и тем же маршрутом, что на неделю выпадает две ночи «золотой смены», когда сонная Телья и не в меру темпераментная Рачель выходят вместе, и по южному крылу, включая библиотеку и малую гостиную, можно перемещаться почти не таясь, забирать ключи, спрятанные на кухне или в комнатах горничных, и открывать практически любую дверь, включая приёмную на первом этаже, куда губернатор в первый день водил Виттариона. Вот только с личным кабинетом губернатора было сложнее.       Максимин Красс и вправду любил работать по ночам, и уж тогда засиживался до самого рассвета. Однако случалось это не часто, и если он не брался за работу до часу ночи, кабинет можно было считать условно свободным.       Выжидая положенное время, Желика неслышно бродила по тёмным залам. Только горничные оборачивались со страхом и приглядывались к статуям, стоящим за спиной во мраке, или всматривались в густую тьму пустых залов. Только Крамер, бродящий в приступе бессонницы, настороженно замирал, прислушиваясь, а после задумывался о том, что надо больше времени отводить на сон. Должна была Желика хоть как-то развлекаться.       Случилось ей увидеть и свою любезную служанку. Наскоро убрав один из вверенных ей залов, Изольда прошла в библиотеку, сняла с полки любимое пособие по обнажённой натуре, разложила на столе, зажгла лампу, села за стол поудобнее и, полистав немного, дала волю впечатлениям, что старательно сдерживала днём.       Желика смотрела недолго, усмехнулась про себя, вспомнив рассказы Изольды о её ответственности и трудолюбии, но не стала мешать, тихо вышла из библиотеки и по коридору прошла к кабинету.       На каждый замок, даже выполненный по индивидуальному заказу, в тайной канцелярии имелся ключ, за тем через третьи и четвёртые лица следили неукоснительно. В Массилии теперь могло быть иначе, не зря Вальде наказала не контактировать с местной тайной канцелярией, но Максимин любил всё старинное, всё то, что делалось задолго до того, как настали неспокойные времена. Потому в комплекте Желики легко нашёлся подходящий дубликат, и теперь на вылазки она брала лишь его и маленький картонный фонарик.       Сложности доставлял лишь Крамер, который также имел доступ в кабинет и заходил иногда, чтобы разобрать творческий беспорядок, оставленный Максимином, или помочь ему с работой. В отличие от Максимина, Крамер, уходя, оставлял секреты — две тонкие короткие нити, незаметные даже днём. Один конец он цеплял к узору на двери, другой — к золотому плющу, поднимающемуся вдоль косяка. Стоило открыть дверь, они непременно бы порвались, что затрудняло. Приходилось каждый раз, поминутно оглядываясь, искать и снимать их, проникая в кабинет, а после, уходя, снова натягивать.       — Мотылёк, тучка, солнышко… — безмолвно повторяла про себя Желика на манер песенки, распутывая тонкие нити на двери, слушая каждый шорох. — Мотылёк, тучка, солнышко, — повторяла она, медленно проворачивая ключ и неслышно отворяя дверь. — Мотылёк, тучка, солнышко…       — Громче.       Воспитанницы, не сговариваясь, прозвали её Старухой. Ни до, ни после не приходилось произносить это слово с такой яростью. С ней знакомили едва ли не сразу, как выпускали из келий. Лет с восьми. К ней водили каждую среду и пятницу, к ней отправляли за провинности, подчас надуманные.       — Карета, утёнок, тучка.       — Дальше. Не слышу.       При первом знакомстве всё начиналось безвинно и просто. Она разворачивала большой, красивый лист со строчками, где вместо букв были забавные картинки: облачка, жуки, бабочки…       — Утёнок, листик…       — Ещё. Ты мало говоришь. Руки перед собой. Спину прямо.       Она давала налюбоваться на огромный лист, а затем убирала и просила рассказать, что же воспитанница увидела на первых двух строчках. За первую ошибку требовала выставить руки ладонями вниз, на второй ошибке доставала розги, чуть утолщённые ровно настолько, чтобы не рассечь кожу.       — Утёнок, жираф…       — Говори.       — Листик, тучка, бабочка…       — Стой ровнее. Дальше.       Она била по кончикам пальцев, увидев слёзы, била сильнее, пока они не прекратятся, когда расходилась, могла сбить ноготь. И непременно требовала стоять прямо. За каждое лишнее слово била по губам.       — Солнышко, листик…       Две строчки, затем три, четыре, их становилось всё больше, за провинности добавляли ещё. Со временем цветные картинки сменялись на чёрные, такие же, как узор, обрамляющий пожелтевший лист, всё более витиевато исполненные, они лишь отдалённо напоминали называемые предметы.       — Бездарность, твоя матушка тоже была умственно отсталой? Не слышу…       — Журавлик, карета, бабочка…       Старуха получала удовольствие, слышимое в голосе, заметное по мерзкой улыбке, что можно было увидеть краем глаза, когда она ходила вокруг, звонко облизываясь и причмокивая. Нравилось хлестать, нравилось говорить мерзости. И слёзы боли сменялись слезами жгучей злости, за них она тоже била.       — Жираф, тучка, утёнок…       — Ты в неё выросла горбатой кобылой? Ровнее.       — Карета, бабочка, солнышко, утёнок, жираф…       Она оскорбляла, когда не могла бить, от чего начинала злиться неимоверно. Казался различимым звук, с которым она скрипела зубами.       Можно было стоять по струнке. Она бы всё равно придралась, чтобы хоть как-то сбить. Дёргаясь от злости, она видела лакомство перед собой, но не могла получить.       — Тучка, бабочка, рыбка, карета, солнышко…       — Дальше. Я не слышу.       На последних занятиях Желика замолкала, лишь чтобы дразнить надеждой сумасшедшую старуху.       — Жук, жираф, утёнок, карета, мотылёк, тучка, солнышко…       — Не мямли. Что ты жуёшь, корова?       Всегда хотелось скорее забыть очередной визит к старухе. Вместо этого Желика перед сном повторяла про себя фигуры, пока каждая из них не стала чем-то особенным. Цветом, нотой, воспоминанием.       — Карета, жук, утёнок…       Песенка, которую извозчик пел, пока вёз в академию, жук, залетевший однажды в комнату и ставший другом на несколько дней, утёнок с плоским клювом, похожим на ноготь, который сбила однажды Старуха…       — Жираф, мотылёк, бабочка, рыбка…       На последнем занятии Старуха сменила два листа и получила две ошибки, как аванс, как обещание… Но далее всё, что ей оставалось — это смотреть на протянутые руки, трясясь от злости и вожделения, которое время от времени получало надежду в виде долгих пауз, но ровно таких, чтобы она могла подойти и посмотреть на гладкие, холёные, молодые руки поближе, а затем снова слушать голос, ровный, без тени злой радости, видеть которую тоже стало бы для Старухи подарком, пусть и маленьким, но который она тоже не заслужила.       Желика-Мария де Монтен запомнила эти два листа на всю жизнь. На момент последнего урока ей исполнилось полных двенадцать. Иные ходили к старухе до шестнадцати.       — Мотылёк, тучка, солнышко… — повторяла Желика каждый раз, когда, стоя спиной к двери, запоминала положение толстых папок, бумаг, учётных книг и журналов, лежащих на столе в рабочем беспорядке и стоящих на полках кабинета.       Чернильница, пресс-папье, выдвинутое чуть боком к столу кресло, чёрная статуя — ужас горничных, стоящая у стены возле сейфа, корзина с торчащими из неё рукоятками плетей для лошади, тускло поблескивающее оружие на стене за креслом, ряд резных этажерок с папками, покрытыми толстым слоем пыли.       Что-то раз от раза меняло положение, что-то оставалось неприкосновенным. Желика запоминала всё, чтобы, уходя, уложить как было, подходила к столу, вытягивала нужные папки, журналы и с ними шла в укрытие.       За четырьмя этажерками, вплотную придвинутыми к полукруглому окну, было небольшое пространство, заваленное высокими стопками бумаг. Этажерки отлично укрывали на случай, если кому-то вздумается неожиданно войти, под нижней полкой каждой из них имелось небольшое пространство. Окно позволяло увидеть, не начало ли светать. Через него можно было даже в самом крайнем случае уйти. Открыть раму нараспашку, повалив ближайшую стопку бумаг, и тогда, если повезёт, шум могли принять за сквозняк. За окном во время вечерних прогулок с Изольдой Желика отметила длинный широкий карниз, на котором можно отсидеться или спрыгнуть, если совсем отвернётся удача… Второй этаж — не слишком высоко, если уметь приземляться.       Оставалось опасаться, что Крамеру вздумается посреди ночи проверить секреты. Но риск был всегда, и тревога и страх вместе с ним. Желика умела сделать его другом, что не даст уснуть, что поможет аккуратнее ставить ноги, передвигаясь по залам, реагировать на каждое движение в темноте, обострит слух, позволит сохранять ясный рассудок и следить за словами, пусть даже отдыхая два часа в сутки. Воспитанниц, не умевших подружиться со страхом, ждала печальная участь.       Устроившись в облюбованном уголке, Желика до боли в глазах вчитывалась в рукописные сметы, списки расходов и таблицы, едва подсвеченные картонным фонариком, отодвинувшись от окна так, чтобы свет не был виден снаружи.       В основном это были прописанные чернилами суммы с круглыми нулями, выведенными с каллиграфическим утолщением, предположительно Крамером, и колючие цифры, размашисто нацарапанные карандашом, сопровождаемые комментариями, чьё авторство не вызывало сомнений.       «На непредвиденные расходы (предвидятся в среду к 18.00)… Ссуда бедствующим многодетным семействам, список бедствующих прилагаю: Антанно, Париццо, Кларр, Пацилетти, Клатц» — гласили они.       То было мелкое мошенничество, не стоящее внимания. Куда интересней оказались выплатные книги, куда вписывались ежемесячные перечисления в казну Арк-Кайлест. Крамер со всей скрупулёзностью расставил их на полках, и вместо того, чтобы перерывать кучу бумаг, достаточно было найти нужные таблички, вложенные между корешков учётных книг. Желика со всей деликатностью вынимала их, а после ставила на место, мягкой кисточкой восстанавливая толстый слой пыли. В обмен на бережное обращение они поведали о многом.       Из года в год, от месяца к месяцу выплачиваемая сумма неуклонно таяла. За период, изученный Желикой, она понемногу сократилась на треть. Более того, Максимин постоянно задерживал переводы, о чём уведомлял Крамера заранее. «Томительное ожидание» — гласила надпись, выведенная с датой и подписью возле каждой пустой клетки, и днём позже Крамер послушно рисовал чернилами длинный, идеально ровный прочерк, месяц за месяцем.       Всё это время удерживаемая сумма росла в банке, принадлежащем Клатцу. Затем, когда, перезревшая, она попадала в руки губернатора, он отделял от неё треть и прописывал в графе ежемесячных выплат. «Прекраснейшей на шпильки и булавки» — гласила сопровождающая надпись.       Оставшиеся средства, основная часть от оборота буквально всего, чем богатела Массилия, уже не расходились на приятные мелочи с забавными приписками. Адресаты расходов Желика отыскала не сразу. Пришлось перечитать все корешки журналов и книг учёта на этажерках, ночь за ночью возвращаться ни с чем. Бесполезно перекладывать всё, что только лежало в стопках на столе, постоянно ожидая звук проворачивающегося ключа за спиной, в соседстве с безликой статуей, что, казалось, и вправду смотрит, стоит только отвернуться.       — Скучала тут? — беззвучно обращалась к ней Желика. — Радуйся, красотка, если б не я, коротала бы одна эту ночку…       Безликая не отвечала, а только смотрела перед собой, согнув правую руку в локте, опустив тонкие пальцы, будто приготовленные для поцелуя…       Оставался сейф.       Желика постаралась запомнить все даты, связанные с губернатором. Что-то помнила наизусть, что-то уточняла в личном дневнике. Вздумай кто-нибудь обыскать комнату в её отсутствие, обязательно нашёл бы его небрежно спрятанным под подушку. Судя по менявшемуся положению, дневник находили не раз. Уж слишком тщательно его скрывали, не оставляя торчащим наружу даже уголок. Как обыкновенно оставляла Мария.       То могла быть Изольда, любая другая горничная, что убиралась в комнате, Крамер или даже Максимин. Горничные могли изучить с интересом, Крамер или губернатор, вероятнее всего, закрыли бы, немедленно устыдившись, увидев целые страницы тайных откровений юной гимназистки Марии.       Никто не стал бы всматриваться в густой витиеватый узор, широким кантом обрамляющий каждую страницу, в который были вписаны всё те же каретки, тучки, паровозики, мотыльки и утята, изменённые до неузнаваемости.       Родителям воспитанниц, что так и не научились запоминать эту азбуку, сообщали прискорбную новость о том, что их девочка отошла после продолжительной горячки. Слишком высоки были ставки. И лишь кронфрейлинам, служащим лично Катрионе, было известно, что средства передвижения — это цифры. Всё живое — гласные. Неживое — согласные.       Витиеватая окантовка страниц хранила множество дат, связанных с Максимином, его родственниками, приближёнными и их родственниками. Желика перепробовала их все. Две ночи ушли на то, чтобы раз за разом поворачивать лимбы на сейфе, подбирая нужную комбинацию. Она пробовала выставлять даты в прямой и обратной последовательности, комбинировать номера конвоев, где служил Максимин, с датами поступления в морскую академию, имя супруги с датой их женитьбы и прочее. Когда кончились цифры, она взялась за номера букв в именах и фамилиях, возвращаясь к себе, не могла уснуть, а вместо этого смотрела в стену перед собой, составляя комбинации, что ещё не успела опробовать. И только Роза всё чаще причитала, глядя на синяки под глазами Марии, и заочно бранила то её отца за строгость, то Изольду за то, что носила ей читать «Скабрезные романчики» в дешёвом переплете, из-за которых у бедной девочки теперь может случиться нервное расстройство.       Чтобы оно и вправду не случилось, Желика, однажды вернувшись из кабинета, села в рекамье и, чтобы занять глаза и отвлечь мысли, снова стала изучать портрет покойной супруги Максимина.       Этера-Бьянка Пацилетти… Оба имени и фамилию Желика в первую очередь перевела в цифры. Глаза легко отозвались на взгляд с портрета, широко распахнутые, они смотрели не так нервно, как показалось на первый взгляд, но восторженно, будто женщина внезапно увидела перед собой предмет поклонения, да так и замерла от неожиданности вполоборота к нему, сохраняя, однако, достоинство, пытаясь очаровать.       Царственная осанка оставалась безупречной, руки — правая на бедре, левая чуть отодвигала подол платья, демонстрируя всё великолепие его отделки, и заодно немного раздвигая высокий разрез, высвобождая длинную ногу, выставленную вперёд и чуть согнутую в колене.       Несмотря на статичность всей позы, казалось, Бьянка вот-вот шагнёт навстречу предмету обожания, граничащего с одержимостью. Вся поза излучала нетерпение. Напряжённая спина, волосы, светлыми локонами ниспадающие на одно плечо, нога — более всего Бьянка походила на нетерпеливую породистую… лошадку? С ухоженной гривой, стройным копытцем ударявшую в землю.       Лошадка… Желика положила голову на изогнутый подлокотник рекамье, слипающимися глазами изучая портрет. В уплывающем сознании оставалась только одна мысль: «Мог ли Максимин называть так супругу?»       Её ростовой портрет на удивление упорно говорил о том, что мог. Желика с усилием оставила эту мысль на потом, чтобы дать ей хоть немного настояться, исчезнуть порождением перегруженного рассудка или вернуться после сна и окрепнуть.