Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      Один три, один шесть, два шесть…       Казалось, что при каждом повороте лимб сейфа щёлкает на весь дворец.       Один, пять, один два, один…       Внутри сейфовой двери что-то провернулось так, что Желика замерла, прислушиваясь к тишине за дверью, и только после медленно открыла стальную дверцу. Большой изобразительный альбом с обёрнутой бархатом обложкой, расходная книга и толстый бумажный пакет, судя по твёрдым краям, различаемым на ощупь, с фотографиями — вот и всё, что скрывал сейф.       Пакет не был запечатан, но Желика оставила его на потом, отдав предпочтение книге, где каждая новая страница начиналась с даты и суммы, отрезанной от налога «На шпильки и булавки». Сумма, укрытая от Предвечной, имела одни и те же статьи расхода, их было всего две. Одна поменьше: «На флот», другая много больше, но с ещё более расплывчатой формулировкой: «Благотворительность» — без тени иронии писал Максимин, визируя подписью сумму, которой хватило бы на то, чтобы каждый месяц строить по одной новой клинике. О её судьбе не было ни одной записи. Разве что малая часть шла на помощь приюту для умалишённых.       Книга хранила историю расходов, но не давала ответа на очевидный вопрос: для чего скрывать столь благовидные траты?       Желика закрыла её, рассказавшую всё, что знала, бережно поставила на место и взялась за конверт, и тот поведал другую историю, весьма далёкую от бухгалтерии.       То были письма, судя по датировке, написанные во время морских походов Максимина, сентиментальные и горячие от Бьянки и скупые от губернатора, тогда ещё командира конвоев, капитан-лейтенанта, не то чтобы холодные, но такие, какие может писать занятой человек, не имеющий времени на то, чтобы подробно изложить мысли. В каждый конверт, отправленный его супругой, была вложена фотография. По первой из них стало ясно, с чего писался ростовой портрет Этеры-Бьянки.       На следующих фото одежды на ней оставалось всё меньше. Она без стеснения позировала обнажённой, сидя, лёжа и призывно выгибаясь на том самом рекамье, какое стояло в её комнате.       Зарисовки чёрным грифелем в альбоме открыли чуть больше. Стадики, изображающие кисти рук, ноги, тела, мужские и женские, выполненные небрежными, но выверенными штрихами, прерывались графическими композициями, как правило, срисованными с фотографий, под каждой число и дата, выведенные рукой Бьянки.       Одна из них изображала её саму, стоящую на четвереньках, с завязанными глазами и кляпом на кожаных ремешках. Голова приподнята, волосы ниспадали с одного плеча. Один взгляд на рисунок не оставлял сомнений в том, как Максимин мог назвать супругу.       На другом она же, на спине, пристёгнутая «звездой». У самой головы верхом на ней девушка, судорожно выгнувшись, вжимала голову Бьянки лицом себе между ног. Чёрные волосы, ниспадающие вдоль спины почти до ягодиц, напряжённо поджатые пальцы на ноге… безупречно выведенные и на удивление знакомые. Желика без труда узнала в «наезднице» свою верную служанку Изольду.       На следующей зарисовке она же тянула на себя длинный ремешок, обвитый вокруг шеи Бьянки, что стояла на коленях со связанными за спиной руками. Одной ногой Изольда упиралась между ягодиц своей госпожи.       Фотографом, вероятнее всего, был Максимин. Иногда и он участвовал в композиции. Желика узнала его руки, сжимавшие удавку или державшие супругу под подбородок, едва касаясь большим пальцем приоткрытых губ, пока Изольда ласкала её. Не имея возможности отблагодарить служанку, Бьянка кончиком языка касалась пальцев Максимина…       Звук шагов за дверью, словно ток, пронзил позвоночник, подхлестнул бросить всё и скрыться. Желика усилием воли осталась на месте, закрыла альбом, уложила фото в пакет, под скрип ключа в двери закрыла сейф и перекатилась, скрывшись под ближайшей этажеркой. Прислушалась. Замок провернули только раз, не торопясь открывать, и Желика медленно перебралась за этажерку, потом за следующую.       За дверью шла негромкая возня, послышался знакомый женский голос, и дверь открылась.       — Отчего же так поздно? — изобразил удивление Красс.       Адетта пятилась от него вглубь кабинета, полушёпотом лепеча невнятные оправдания:       — Я совершенно забыла…       — Забыла.       — Супруг поручил передать…       — Супруг? — Максимин Красс медленно надвигался, походя щёлкнул включателем, три газовых рожка вспыхнули, освещая стол.       — Там есть некоторые… некоторые неточности, — пролепетала Адетта.       — Неточности… — Красс развернул её и повёл под руку. — Иначе говоря, вы решили меня ограбить. Снова…       Адетта вскрикнула, наткнувшись на стол, едва не упала. Красс будто не заметил, продолжил движение, только придержал её за шею и медленно опустил грудью на столешницу.       — Ах нет, что вы… — прошептала она дрожащим голосом, не пытаясь распрямиться.       — Конечно, нет, — проговорил Красс, соглашаясь, — тебя отправили оплатить недостачу.       — Да, господин губернатор.       Красс поднёс небольшой тубус с вензелем семейства Клатц к её губам, Адетта приоткрыла рот, прошлась языком вдоль него.       — Значит, и ты здесь прописана.       — Да, господин…       — Я не спрашивал… — перебил Красс. Адетта замолчала, послушно взяла тубус в зубы, закусив поперёк. — Констатировал, — продолжал он, сделав несколько шагов, изучая оголённую спину Адетты. — Тебя пора заклеймить.       Он рывком задрал платье Адетты, открыв стройные ноги и голые ягодицы. Адетта не отвечала. Только выше подняла бёдра.       — Я серьёзно…       Звонкий шлепок на весь кабинет, Адетта сдавленно взвыла, на правой ягодице остался красный отпечаток во всю ладонь Красса.       — Разогрею.       Новый шлепок, протяжный стон Адетты, её прерывистое сопение следом.       — Приведу конюха с накалённым клеймом. Он поставит его здесь.       Новый звонкий удар, Адетта застонала, переходя на тонкий рёв, не пытаясь увернуться, лишь поставила ноги удобнее, приподняв красные от ударов ягодицы.       — Как воровку…       Красс вытянул плеть из корзины, Адетта невольно обернулась на звук.       — Смотри прямо.       Адетта повернулась, набрав воздуха в грудь. Красс ударил почти без замаха, хвосты просвистели в воздухе, волной прошлись по бёдрам, ягодицам. Адетта тонко зарычала, почти сорвалась на визг. Красс ударил ещё. Он бил молча, всё чаще, бёдра вздрагивали от каждого удара, покрываясь сетью красных полос. Адетта кричала, напряжённо замирая, скулила между ударами, вцепившись в столешницу, роняя слёзы, послушно подставляя себя губернатору. Она выгнулась всем телом, когда Красс ударил вдоль ягодиц, снизу вверх, с оттяжкой.       Хвосты плети прошлись между расставленных ног, от пупка и вниз. Адетта взвыла от боли, блестящие от сока бёдра задрожали, ноги едва не подкосились. Красс подхватил её сзади, не давая упасть на стол, почти выпрямил, затянул хвосты вокруг шеи и рывком вошёл в неё, брал грубо, затягивая петлю на горле Адетты, пока её сдавленные стоны не затихли. Она беззвучно пыталась схватить воздух. Красс сделал ещё несколько рывков и замер в ней. Адетта закатила глаза, по телу прошла судорога от спины до кончиков пальцев на ногах. Красс чуть ослабил хватку и позволил ей упасть на стол, только чуть смягчил удар, чтобы она не разбила лицо о столешницу.       Мгновение она лежала не дыша, едва шелохнувшись, жадно вдохнула, затем ещё. Красс, не торопясь и не застёгиваясь, обошел стол с распростёртой на нём почти обнажённой Адеттой. Светлые локоны разметались в беспорядке. Платье, задранное снизу и спущенное сверху, обвивало её невнятным комком бархата где-то на поясе. Адетта едва дышала, не меняя позы, не открывая глаз.       Красс встал возле, посмотрел на стол задумчиво, будто оценивая композицию, взял её за волосы и подтянул к себе. Она послушно подняла голову и, поняв, что требуется, старательно вылизала его, снизу вверх, от бёдер до живота, и только когда отпустил, снова легла, прижавшись щекой к столешнице.       Красс застегнулся, откупорил бутылку коньяка, отпил сам и наклонил её над Адеттой, стал лить тонкой струйкой на лицо. Ощутив её щекой, Адетта медленно повернулась на спину, открыла рот, растянув снова кровящие в месте рассечения губы, сделала несколько глотков и осталась лежать, глядя не то в потолок, не то на Максимина, который сел в кресло, взял со стола смятый, прокушенный тубус и, вынув оттуда декларацию, швырнул его на пол.       Он разложил бумагу на столе, наскоро сверху вниз пробежал глазами, поставил подпись, присыпал пудрой и прошёлся по бумаге пресс-папье с таким видом, будто всю ночь только тем и занимался, что работал с документами, и только теперь, закончив, решил отвлечься. Когда бы не Адетта… она, почти не открывая глаз, слизала капли коньяка и потянулась к его пальцам.       Красс будто не заметил, убрал руки, откинулся на высокую спинку кресла, достал сигару и закурил, запив табак хорошим глотком из бутылки, снова выпустил дым, глядя в никуда.       Адетта заметно оживилась, не вставая, повернулась на живот, подняла голову и взглянула на Красса.       — Что-то не так?       В её глазах не осталось ни капли истомы. Желика теперь без опаски смотрела на неё через два ряда книг. В этот миг Адетта всё равно ничего не видела вокруг, кроме Максимина. Она смотрела с обожанием, но так, будто её обманули. Будто происходит то, чего она никак не ожидала.       Желика в который раз поразилась сходству. Почти та же пластика, только формы чуть круглей. Немного полнее губы, будто Бьянке добавили красоты, но убавили благородства.       — Всё сходится, — отстранённо ответил Максимин, словно только явился к столу из глубин табачного дыма и своих тяжёлых мыслей.       — И ничего более? — едва скрывая досаду, уточнила Адетта.       Она приподнялась и села на столе, не обращая внимания на наготу и выжидательно глядя на Максимина. Губернатор взглянул в ответ, потянулся было, но лишь оглядел красный рубец на губе, стянутый в трёх местах едва заметными швами, аккуратно промокнул его от крови, убедился, что более не сочится, и снова откинулся в кресло.       — Передавай привет любезному супругу, — добавил он так же отстранённо. — Всегда рад видеть.       Адетта смотрела в ответ, будто не веря в происходящее. Но глаза уже наливались чёрной яростью и слезами.       — Всенепременно, — бросила она, встала и принялась одеваться.       Она старалась не выдать раздражения, только чуть резче застёгивала крючки на платье в тех местах, в каких женщины обычно просят помочь вовсе не потому, что не в состоянии справиться сами. Одевшись, она покинула комнату, скоро стуча каблуками. Всё это время Красс смотрел не вслед, но сквозь неё.       Пользуясь моментом, Желика всмотрелась в лицо Максимина, на котором тёплый свет и темнота огранили квадратные скулы, подбородок и надбровные дуги, выразительные, но не слишком тяжёлые, прикрытые чёрными широкими, но аккуратными бровями. Его неподвижный взгляд был настолько далеко, что теперь, при желании, можно было пройти мимо и всё равно остаться незамеченной.       Но Желика смотрела не затем, чтобы улучить момент и выбраться наружу — куда интересней было угадать, что удерживает его пристальный взгляд. Тоска, былая радость, приятное воспоминание, новое впечатление… Мельчайшие оттенки эмоций сменялись один за другим и при нужной сноровке угадывались легко, примерно так же, как можно угадать, смотрит человек в даль или на то, что прямо перед ним.       Красс то сидел в кресле, откинувшись на спинку, и незаметно для себя ронял пепел на одежду, то выпрямлялся, положив руки на стол, будто даже в нетерпении, будто вспомнив о давнем споре, то откидывался снова и опрокидывал бутылку.       Хорошо знакомые шаги и стук в дверь прервали его уединение.       — Отворяй, путник, здесь не заперто, — театрально продекламировал Максимин, уже зная, кто войдёт, и не ошибся.       В кабинет вошёл Крамер и встал, оглядывая бумаги, разбросанные по полу, небольшую лужицу коньяка на столе…       — Не спалось, знаете, — неспеша начал Крамер, оправившись от увиденного. — Увидел свет, подумал — вдруг нужна помощь.       — Благодарю, уже закончил! — отрапортовал Красс. — Не смотри так, — попробовал он утешить распорядителя, удручённого беспорядком. — Разберусь. Садись лучше, я как раз собирался выпить.       Красс ногой выдвинул свободный стул и выставил два невысоких пузатых бокала. Крамер смотрел с почти отеческой укоризной. Губернатор, не выпуская сигару, с усталым вызовом приподнял подбородок.       «Ну давай, старый хрыч, скажи, что я начал давно и что пора бы закончить» — читалось на его лице.       Крамер промолчал, лишь молча уселся на предложенный стул.       — Отчего бы и нет? — спросил он сам себя вслух.       — Но ты ведь не только с тем, чтобы помочь? — спросил Красс, разливая коньяк. — Решил поворчать — валяй.       Губернатор с распорядителем ударили бокалами и выпили. Крамер немного, Красс — до дна, и тут же налил ещё. Хотел добавить и в бокал Крамера, но тот отрицательно мотнул головой.       — Не так, чтобы поворчать, — начал он, подыскивая слова. — Теперь многое происходит, и в последнее время выходит так, что я участвую в том, о чём не имею ни малейшего понятия. Именно так. Хотя я служу вам всю жизнь.       — Ты прав, — недолго помолчав, отозвался Красс. — Оттого и ходишь как привидение?       — Отчасти, — признался Крамер и залпом осушил бокал. — Мне, право, неясно, к чему столько манипуляций, от кого мы прячемся?       — От Предвечной, разумеется, — с лёгкостью пояснил Красс, кивнув в пространство над дверью, и снова наполнил бокалы. — Прежде выпьем, мичман Крамер. За тех, кто в море, и за тех, кто в море навсегда.       Сказав это, Красс заметно преобразился. Из движений ушла вальяжность, вернулась выправка, будто губернатор почувствовал на себе взгляды тех, кто остался в море навеки, и не желал предстать перед ними в жалком виде.       — Вспомни, как мы ходили… — сказал он Крамеру, кивнув на стену, поблескивающую гардами сабель и кортиков, полированными стволами ружей и пистолетов. — Боевая парусная бригантина «Винченца», в честь новорождённой дочери синьора Антанно, как это прекрасно… — Красс воззрился в воображаемую даль, будто снова видел паруса своего первого судна. — Одна на целый караван торговых увальней, груженных по ватерлинию. А вот документально, поверь, наша красавица шла как целый конвой. Вспомни, как эти ублюдки стали ходить к нам на пару́. Добрых десять узлов! А то и все двенадцать, — Максимин едва не сорвался на крик, но осёкся и продолжил нарочито тихо и рассудительно. Будто вёл философский диспут. — А всё от того, любезный Крамер, что Лодиния хорошо платила за массилийский и столичный товар и оснащала эту сволочь со всем чаянием.       — Но тогда бы об этом узнали и…       — А мы — за товар столичный и тот, что шёл из Лодинии, — перебил губернатор. — Такие вот игры… А как вы думали? Неужто решили, будто на пиратском архипелаге могут быть мануфактуры?       — Но у мятежников вот есть.       — То — другое, Крамер. То — часть империи. Даром что остров. Едва не материк… — сказал Красс задумчиво и снова принялся изливать гнев на пиратов-наёмников. — Нет ты подумай! — зло воскликнул он — А потом они вопрошают: «А как же вышло, что Мальт сдался? А зачем же вы, любезный, отправляете вашу прекрасную «Винченцу» на таран? Ведь она могла погибнуть!» И говорят, заметь, едва не те же люди, что снаряжали тех каперов.       — Вы про тот случай на двадцать седьмой параллели? Я, признаться, тоже не ожидал.       Красс поднял удивлённый взгляд на Крамера, оторвавшись от рюмок, в которые разливал коньяк, и снова вернулся к прерванному занятию.       — А вот когда б ты был артиллеристом, — продолжил он, — объяснять бы не пришлось. Выпьем за нашу боевую красотку.       Они выпили, Красс не спеша вытащил сигару, не забыв угостить Крамера, и продолжил, когда они закурили.       — Нам решительно нечем было их взять. Представь, наши пушки не справились бы с их бронёй. Вот такой анекдот. Наш единственный шанс был взять их посудину на абордаж и рубить эту сволочь вручную… Благо покойный ныне синьор Антанно установил тараны не только для красоты. Добрая память старику! — Максимин вскинул голову, выпрямился и добавил уже веселее: — И потому говорю вам, будьте спокойны и радуйтесь, что живы. — Максимин помолчал ещё, потом выпрямился и решительно сказал: — Я сделаю так, что подобного больше не повторится. Всё! Будет иначе.       — Но к чему же прятать благое начинание?       — Дражайший Крамер, не вгоняйте меня снова в тоску. Вы мудрый человек и прекрасно знаете, что, во-первых, сейчас приоритетны другие расходы. А во-вторых, как ни крути, мы имеем дело с бабой. Да-да, — надавил Красс, заметив удивление Крамера. — Я могу сколь угодно увещевать, искать аудиенции, убеждать, показывать готовые сметы и рассказывать о выгодах. Объяснять логически. Окончательное решение будет за ней. Но что она там себе надумает, совершенно неизвестно, и уж точно абсолютно не будет связано с моими доводами. Я устал от этого.       Крамер молчал, не зная, что ответить. Максимин видел, как старик пытается совладать с сомнениями, и поспешил ободрить.       — Выпьем за Предвечную и Незакатную. Как бы то ни было, зла я ей не желаю. Уж будьте покойны, — продолжил он, когда они снова выпили. — Да и вообще поменьше тревожьтесь. Нет оснований. Радуйтесь уже тому, что мы остались живы там, на двадцать седьмой, и живы до сих пор. Море, солнце, вино, женщины. Что ещё надо для счастья?       — По вам, господин губернатор, не скажешь, что вы счастливы, — возразил Крамер.       — В самом деле?       — Вы всегда просите говорить честно.       — Ещё бы, Крамер, ты — моя совесть, ты поставлен быть ею.       — По вашей гостье тоже, — продолжил распорядитель, пропустив дифирамбы в свой адрес.       — Ммм… Мой почтенный распорядитель любит интриги?       — Ваш почтенный распорядитель внимателен к деталям.       — Пустое, — устало махнул рукой Красс. — Женщинам далеко не так часто нужна жалость, как они о том твердят. А некоторые и вовсе воспринимают её за слабость. Не стоит об этом.       — Раз уж зашла речь, — осторожно возразил Крамер.       — Слушаю, — с шутливой осторожностью подобрался Красс, словно ожидая пусть безобидной, но шпильки в свой адрес.       — Всё хочу вам довести, — осторожно начал Крамер. — Полагаю, вам стоит аккуратнее контактировать с госпожой Граушвиц.       — С чего бы? — изумился Красс.       — Вас часто видят вдвоём, думают всякое…       — Какая пошлость, — лениво усмехнулся Красс, недолго, однако, помолчав. — О ком ещё говорят эти люди? Может, обо мне и Розе?       Крамер хотел было сказать что-то, но промолчал.       — Ну наконец-то! — воскликнул Красс. — А то я уж не надеялся. Непременно обрадую её при случае.       — Как раз о ней молчат.       — Воистину непорочна! — Красс повернул ладони кверху и посмотрел в потолок благоговейно, как делал обычно, вспоминая императрицу. — Вот потому эта старая перечница и колет меня всякий раз… Истинно говорю, завидует. — Теперь он смотрел на Крамера, будто убеждал его в готовящемся заговоре. — А ведь я в ней души не чаю, — сокрушался губернатор. — Нет, в самом деле, — Максимин откинулся в кресле, мечтательно глядя на клубы дыма, — если бы только позволяло происхождение, — он приложил руку к груди и в этот миг стал похож на пылкого юношу, мечтающего о неразделённой любви, — и будь она лет на десять моложе…       Романтический флёр исчез с лица Максимина. Крамер совершил невозможное. Сперва сдавленно хрюкнул, подавив смешок, не справился и расплылся в улыбке.       — Вы, смею напомнить, почти ровесники. Она всего на четыре года старше, — уточнил распорядитель.       — Вот и я о том, — как ни в чём не бывало продолжил Максимин, — Я ходил бы в море, добывал ей тунца, морского осетра… — Красс непроизвольно развёл руки, изображая улов. — Она ждала бы меня из похода, глядя в бескрайнее море, и украдкой вытирала слёзы. А я бы непременно возвращался и кутил бы в каком-нибудь местном «Кривом лососе». Она бранила бы меня, но после, разумеется, жалела и непременно бы кормила. И был бы я самым счастливым человеком во всей Массилии! И самым тучным, полагаю. Кормить она умеет. Ну и вообще…       Максимин смотрел ещё некоторое время в потолок, будто видел в клубах дыма хижину, море и Розу, что грустно машет платочком вслед уходящему баркасу, затем отвлёкся и под сдавленное всхрюкивание распорядителя расставил ладони, будто держал в них два огромных круглых мягких предмета…       — Статная женщина, — он посмотрел на руки и воображаемую «стать». —Тут что и говорить, пришлось бы соответствовать… — Закончив выступление, губернатор замолк и посидел немного, глядя на распорядителя, уже совсем серьёзно. — Улыбайтесь чаще, любезный Крамер, иначе совсем разучитесь.       — По мере сил.       Некоторое время они сидели молча, отправляя дым в потолок и зажигая огоньки сигар поочерёдно, пока распорядитель не затушил окурок.       — А знатно мы надымили, — констатировал он и неспеша двинулся к форточке.       Желика, стараясь не издать ни звука, скрылась под нижней полкой этажерки, наскоро подобрав подол, и перестала дышать. «Не сегодня, не сейчас, не здесь». Она сжала себя как пружину, готовая взвиться, пробить шпилькой ногу, руку Крамера и выскочить в окно. Его неспешные шаги раздавались возле головы.       — А знатно мы посидели, — в тон Крамеру ответил Максимин через весь кабинет, запоздало, но громко. Крамер обернулся, открыл окно и поспешил вернуться.       — Пожалуй, — согласился он, представ перед губернатором.       — Скоро начнет светать. Отдохните. Я тоже пойду вскорости. Надеюсь, теперь будете спать спокойно. С завтраком я уж как-нибудь сам управлюсь.       — Благодарю вас, — чуть склонился Крамер. — Постараюсь. Доброй ночи, господин губернатор.       — Доброй ночи, — ответил Максимин.       Он и вправду сидел недолго, вылил в бокал оставшееся в бутылке, выпил залпом и, затянувшись несколько раз, затушил сигару. Затем встал и, пока свежий ветер рассеивал дым, смотрел на чёрную статую, будто безмолвно беседовал с ней, после прошёл к окну, закрыл его и отправился на выход.       Под звук проворачивающегося ключа Желика снова вспомнила, что нужно дышать, и прерывисто втянула пыльный воздух, только теперь заметив, что обливается потом. Против Красса не помогла бы шпилька… Она лежала ещё некоторое время, прислушиваясь. Тишина. Горничные, вероятнее всего, уже крепко спали, как бывало с ними под утро. Однако ничто не мешало Максимину поднять их, вернуться с ними в кабинет и затеять генеральную уборку.       Пора было уходить, но нельзя торопиться. Желика медленно перевернулась, выбираясь из-под нижней полки, наскоро отряхнулась. За окном на небе уже появилось зарево рассвета. Она медленно провернула дубликат в замочной скважине, прислушалась к тишине за дверью, ощущая взгляд на затылке, обернулась на безликую.       — Тсс, — почти беззвучно прошипела Желика. — Не скучай.       Ощущение игры подменяло сковывающую тревогу на азарт. «Какие девочки, такие куклы…» — подумала она, медленно открыла дверь и вышла в коридор. Никого. Она проследовала привычным маршрутом и, уже подходя к своей комнате, поняла, что была права в опасениях. В зале раздавался голос Максимина, который будил горничных, подзадоривая шутками, будто приглашал барышень на променад.       Прежде чем лечь, Желика тщательно очистила платье, воспитатели приучили заботиться о внешности в ущерб чему бы то ни было, в том числе и сну, пусть самому короткому. Но теперь и короткого сна организм более не хотел. Кронфрейлина Желика-Мария де Монтен встретила рассвет, сидя на кровати. Ей упорно казалось, что Максимин подсунул Крамеру, а заодно и ей убедительную и от того ещё более тревожную обманку.       Дело можно было бы считать закрытым, если бы застёжку на ожерелье, что подарила Регина, держал один только лев. Но змей на ответном замке… Катриона не прислала бы его просто так. Теперь он не давал покоя, он словно лез в грудь, щекотал хвостом живот изнутри, щекотал мерзко, не давая покоя.       «Скоро увидишь», — говорил Максимин, он мог сойти за льва, но не за змея. Кто создан творить материю из мысли и зачаровывать, не может сам быть зачарован, ни живой и ни мёртвый.       «Всё будет иначе…»       Не оставляло ощущение, будто это «иначе» уже начинается, прямо сейчас.       Более чем неделя дремотных дней, прекрасных для Марии и рутинных для Желики. События минувшей ночи казались их развязкой, будто провидение сдалось, изменило события в угоду упорным изысканиям и мыслям, что не покидали ни днём, ни ночью, и обрушило ответы на многие вопросы, но взамен оставило их ещё больше. Чутьё подсказывало, что это лишь первые струйки, сочащиеся сквозь плотину, за которой тонны воды, что непременно прорвутся в самом скором времени. Где-то множество нитей, человеческих судеб вязались одна с другой крепкими узлами, создавая единый поток, волну, пока небольшую, но давно начавшую разбег, волну, которая уже набрала силу и обрушится со всей неотвратимостью, как неотвратим может быть только фатум, что кажется слепым лишь на первый взгляд, обрушится независимо от того, готова к этому Желика или нет.       Однако здесь и сейчас, утром девятого дня от прибытия, в комнате Этеры Бьянки, в её постели, к которой медленно подбиралось солнце, всё ещё не ясно было, чутьё это или игра воображения, растревоженного пережитым за ночь. Провидение давало два часа на то, чтобы отдохнуть и понять хотя бы это.       Желика приказала себе воспользоваться этим чудным даром. Она надела душную пижаму, без которой не могла спать Мария, и приказала себе уснуть, не забыв положить на подушку «Скабрезный роман» о Жюстине, на радость верной Изольде, если та вдруг явится разбудить.