Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      Первый штрих, длинный и размашистый, снизу вверх, лёгкий, стремительный, летящий, неплохо. Чуть выше другой, от него ещё один… Наметились тонкие очертания стебля с двумя маленькими веточками, что разбегались от него.       Желика чуть отстранилась, разглядывая набросок, подняла глаза на Изольду, словно та позирует, и поймала себя на том, что повторяет линии её спины с той зарисовки, где она была верхом на супруге Красса. Стебель — позвоночник, едва обозначенный тонкими, чуть выступающими валиками мышц от ягодиц, до середины спины, ответвление — выступающая лопатка, чуть заострённая.       Желика задумчиво провела карандашом по стеблю, едва касаясь, сверху вниз. Изольда, сидевшая по своему обыкновению в кресле, чуть сместилась, пересела поудобнее, не выпуская атлас. Совпадение? Наверняка, а жаль, было б забавно…       От «щекотки» стебель стал немного толще, веточки, словно его продолжения, разбежались в стороны. Желика невнятными чёрточками прошлась вдоль него и веточек, обозначая листики и нераскрывшиеся бутоны, и забыла о руке, что теперь двигалась сама, всем существом цепляясь за бумагу, за крючок, изгиб, чуть обозначить, обвести настойчивей. Ничего, кроме цветка… И он сам всё ярче стал проступать на бумаге.       Изобразительному искусству учили сызмальства, к нему были способны на удивление многие воспитанницы, едва ли не все. Оно учило смотреть, учило измерять и помнить глазами, с первого взгляда отличать двойняшек, каких обычно различает только мать, учило даже стрелять, но самое приятное — умело успокоить. Запустить сумбур ощущений в неспешное плавание и рассмотреть каждое отстранённо, избавиться от лишнего, выделить и принять главное.       Снова подумалось об Изольде, немудрено — она то и дело ёрзала в кресле и негромко вздыхала, будто порывалась спросить о чём-то.       Могло быть так, что спросить, а тем более рассказать о чём угодно, ей было некому. Максимин приблизил её насколько мог и, по всей видимости, ровно до тех пор, пока жива была супруга. Вероятно, в те дни у неё хватало подруг, но после… Зависть — сильное чувство, которое может заглушить лишь жажда разделить удачу, пока она сопутствует, но после…       Оттого, по-видимому, и остались теперь у Изольды только старый Джино, только Роза, что жалела всех, кроме Максимина, и с недавних пор — Мария. Нити плетутся не сами собой, не сами собой вяжутся в узелки, всё стремится к равновесию. Появилась Изольда, которая хотела рассказать, и нашлась Мария, которая готова слушать.       На самой вершине стебля раскрылся бутон, большой и красивый, со множеством витиеватых линий на лепестках, в которых Вальде, если приглядится, сможет различить изогнутые очертания медицинского креста с раздвоёнными лучами, каким обозначали дома умалишённых, веточку, что распускалась ниже, тоже венчал цветок со спрятанным в нём изображением меча. Вдоль стебля и веток спускались изогнутые листья со вписанными заглавными буквами фамилий. Ближе всего к цветкам Пацилетти, далее Антанно, стройным рядком остальные, чуть в стороне от них — Варро. Рядом ещё один стебель, поменьше: чуть поникший, он едва доставал соцветия с мечом. Цветок на нём с вплетённой в лепестки короной хоть и был в поре, но проявлял уже признаки увядания.       Графическую декларацию о расходах губернатора Массилии можно было считать завершённой и готовой к отправке вместе с письмом, где Мария восторженно расписывала красоты дворцовых залов и рассказывала буквально обо всех, с кем удалось познакомиться.       Желика острым карандашом оставила глубокие борозды, заполненные чёрным, и теперь мягкой кистью водила по ним, оттеняя. Излишки грифеля охотно разбегались по листкам и бутонам, чёрной пылью застревая в шершавой бумаге, и цветок стал обретать объём, буквально оживать, листки изгибались навстречу солнцу, а несозревшие бутоны изо всех сил старались раскрыться ещё больше, явить растившему их солнцу красоту…       — Ух ты-ы! — восхищённо прошептала Изольда почти возле самого уха.       Желика услышала её по длинно скрипнувшему креслу, по двум неаккуратным шагам. Лишь босую ногу Изольда ставила осторожно, вторую она приподняла на мысок, чтобы не стучать каблуком, но всё же шаркала чуть слышно.       Мария запоздало обернулась и прикрыла рисунок ладонью.       — Ну покажи, — взмолилась Изольда, — я не знала, что ты так умеешь. Тебя учили или ты сама?       — Я не закончила, — возразила Мария. — Там ничего такого, просто люблю так отдыхать от черчения.       — Ничего себе отдыхать… Покажешь, когда закончишь?       — Конечно.       — А я сразу заметила, что ты ничего не пишешь и сидишь со своей книгой для вида, — похвастались Изольда. — Когда ты пишешь и читаешь, ты смотришь в свои книги по-другому, — добавила она, хитро улыбаясь.       — Ну и что? — опустила глаза Мария. — Не могу я разве отдохнуть? Теперь и так приходится читать много больше.       — Про Жюстину?       — Вовсе нет, — возразила Мария с грустью. — Хотя мне понравилось. Но папенька согласился вести лекции для некоторых студентов академии здесь, в библиотеке.       — Зде-есь? — вспыхнула Изольда.       — Именно, — ответила Мария без энтузиазма. — Но по долгу службы будет иногда отлучаться. И тогда мне придётся заменять его.       — И ты так просто говоришь?! — без того большие глаза Изольды распахнулись едва не на пол-лица. — Ты хотя бы представляешь, что это за студенты?!       — Примерно, — ответила Мария неопределённо, словно пытаясь разглядеть список фамилий на рисунке, и начала перечислять: — Антанно, Кларры, Каллиди…       С каждой фамилией у Изольды, казалось, всё больше слабеют ноги, и она присела на резной подлокотник стула, на котором сидела Мария.       — И ты просто сидишь здесь и смотришь в свои книжки? — горячо изумилась она, будто Мария села за уроки во время пожара. — Бросай всё. Тебе ещё везёт, что я с тобой. Пойдём скорее в лавку. Подберём тебе… — Изольда окинула госпожу с головы до ног быстрым взглядом. — Подберём тебе всё!       — Но для чего? Это не бал ведь… — Мария искренне недоумевала.       — Не понимаешь, — расстроилась Изольда, не думая отступать. — Только можно я буду ассистировать? Ведь надо же будет протереть доску, принести что-нибудь.       — Разумеется, — откликнулась Мария, заверяя искренне, и положила руку на плечо подруге. — Но, думаю, тебе там никто не понравится, сочтёшь их занудами.       — Так уж и занудами? — Изольда, паясничая, положила вытянутые руки на колено, приподняв полуобнажённое плечо, посмотрела из-за него на Марию, часто заморгав, давая вспорхнуть длинным ресницам. Мария тихо рассмеялась в ответ.       — Брос-с-а-ай.       Воспользовалась замешательством, Изольда проворно сгребла книгу Марии и спрятала за спиной, отскочив от стола.       — Что ты делаешь? Отдай.       — Не дам.       Мария обхватила хихикающую, будто от щекотки, Изольду, нащупала учебник у неё за спиной и разжала пальцы.       — Ну пойдём, — попросила Изольда не умоляюще, но с грустью. — Всё равно ведь не читаешь, — не унималась она, глядя, как Мария убирает рисунок в книгу, будто закладку, аккуратно проложив его чистым листом бумаги, чтобы не запачкать страницы.       — Не читаю, — обречённо подтвердила она. — Собираюсь, как видишь.       — Ну вот! — воскликнула Изольда.       Она вернулась к своему креслу, торопливо надела скинутую на пол туфлю, несколько раз подпрыгнула и звонко ударила каблуком в пол.       — Тсс, — зашипела Изольда, будто это Мария только что наделала шума. — Видала, сколько времени? Давай не шуметь, как явится Роза звать к обеду — не отвертимся.       Она повела Марию за собой, будто опытный егерь, что ведёт начинающего охотника мимо спящего льва, поминутно оглядываясь, прислушиваясь к звукам в библиотеке, в коридоре, за дверью малой гостиной и, наконец, у лестницы.       Они выбрались в зал на первом этаже, после в сад и в город, срезав путь через ограду, и только на первой улочке, вдоль которой неспешно прогуливались зажиточные горожане, Мария расправила плечи, Изольда отступила на полшага, и они чинно двинулись вперёд, в галантерейную лавку, ближайшую от дворца, небольшую, но едва ли не самую известную на всю Массилию.       Изольду было не остановить. Словно жадная сорока, она хватала с прилавков буквально всё, что блестит, и тут же спешила навесить, одеть или примерить это на Марию, украшая её, будто любимую куклу. Себя она тоже не забывала, но выбирала куда более придирчиво.       Оставив в небольшом, но довольно уютном магазине немалую сумму, они вышли с пустыми руками, однако вручили продавцам две бумаги: длинный список покупок и небольшую визитку с адресом, увидев который, торговец сперва дрогнул левым глазом, а после стал нервно пританцовывать при ходьбе.       Караван из трёх носильщиков, ведомый галантерейщиком, явился, когда Мария и Изольда уже успели под причитания Розы запоздало отобедать.       Груду разноцветных коробок снесли в комнату Марии, где она с подругой разбирала их до вечера, который они, уже традиционно, встречали в Атриуме с соком и печеньем.       Желика не меньше, чем Мария, была рада приключению. Охота за нарядами под весёлый щебет Изольды ощутимо сократила день, что мог тянуться вечно, но быстро пролетел за суетой и превратился в летний вечер с закатом солнца за горами, который бросал на город свои прощальные лучи, свежим морским воздухом, что делал вкус печенья с соком много ярче, и со стрекотом цикад, под аккомпанемент которых вещала Изольда.       — …Представь, вот так и говорят, — говорила Изольда вполголоса, чтобы слушать её было страшнее. — Огромные совы, но с человечьим телом, а на ногах — когти, высокого роста и не могут летать, а только вскакивать на крыши. Говорят, будто они являются глубоким вечером и сидят недвижно, как горгульи, но только маскируются под них. И ещё будто они чувствуют человеческий взгляд и потому не шевелятся, если на них смотреть прямо, но стоит отвернуться, непременно начинают приближаться, их можно различить, если смотреть вполглаза, боковым зрением, и тогда увидишь, как шевельнулось крыло…       Начинало темнеть, Мария смотрела на распростёршийся далеко внизу, за перилами атриума, город, что понемногу зажигал фонари, и слушала Изольду вполуха. Желика старалась отвлечься и унять нетерпение.       Ночь накануне она хотела провести, как это делала Мария, без вылазок, в глубоком, упоительно долгом сне, который пришёл мгновенно и так же испарился. Она проснулась в полной тишине, в темноте, не разобрав, что именно заставило вскочить, и хотела уже лечь обратно, когда услышала донёсшийся с моря рёв, далёкий, на грани слуха, вовсе непохожий на гудки, издаваемые пароходами. Немногим громче, но куда более низкий, он пробирал до костей, будто зов неведомого древнего существа, чуждый всему живому. Рёв смертоносной машины.       Его не хватило на то, чтобы встревожить обитателей дворца, но хватило Желике, чтобы проснуться и вспомнить, как совсем недавно этот рёв вышибал окна в домах на главной площади Арк-Кайлест. Раз услышав, как ревёт Арес, его уже нельзя было спутать ни с чем другим.       Тогда он разорвал спокойствие столицы, теперь — нарушил и смешал ряды успокоившихся было мыслей о зме́е, что кусал цепочку ожерелья, о зме́е, что спрятал голову во дворце или за его пределами, а то и вовсе в столице и являл наружу только хвост — тот проступал изогнутыми кольцами в мутной воде тревоги в глазах Виттариона Рикса при словах о по́рче, в виде сумасшедших домов, переполненных людьми, в виде статьи расходов тайной и самой большой в расходной книге Максимина Красса с названием «благотворительность», в виде странных историй, что теперь рассказывала Изольда:       — …Те трубочисты, что их видели, теперь отказываются работать даже поздним вечером и говорят, что если вдруг увидишь, как какая-нибудь статуя вдруг стала ближе, нужно уходить немедля.       — Видала я тех трубочистов… — взмахнула рукой Мария. — К нам с папенькой ходил один и чем ближе к вечеру являлся, тем более в непотребном состоянии. Уж очень они любят выпить, представь, что с ними делается к концу дня, вот и мерещится им всякое.       — Вовсе нет. Привидеться может всякое, но люди-то и вправду пропадают, ведь эти странные создания не просто убивают, но тащат туда, откуда они сами, туда, где…       Далёкий вой Ареса прозвучал, будто колокольчик, что каждое утро звенел за дверью кельи, запрещая сон, и горе было тем, кто не услышит. Спустя всего полгода обучения он действовал похлеще окриков и громких стуков в дверь. Хоть воспитатели нарочно делали его всё тише, он мог пронзить любое забытьё и заставлял вскочить немедля.       Вот и теперь оставшаяся ночь ушла на то, чтобы хоть как-то выстроить картину, что никак не хотела сходиться ни в голове, ни в схеме на бумаге в виде значков и линий между ними.       Максимин был мастером над башней, как-то пристало любому генерал-губернатору провинции, а значит, был знаком с «Вопросами о мыслях и материи», но ровно в той степени, в какой ему необходимо было знать, и для того, кто всю игру затеял, скорей являлся лишь фигурой на доске, пусть даже крупной, но фигурой.       Меж тем гроссмейстер был по-прежнему в тени, мог скрываться под чьей угодно личиной и грозил вот-вот сыграть в открытую, тогда как сведений о нём, пора признать, не хватало катастрофически. Казалось, они все лежали за оградой, и время беспощадно уходило, но Вальде велела ждать. И Желика ждала, теперь без лишней гордости помышляя о неведомом помощнике, которого посулила Катриона в своём послании и, как видно, неспроста. Не от того, что не доверяла. Верно ей тоже было известно, что «Скоро» и что «Всё по-другому…»       Однако предвечная ни словом, ни знаком не запрещала осмотреться. Уже был намеченный маршрут и заветный адрес в городе, куда хотелось побежать, не медля. Но часы показывали четыре утра, светало за окном, нужно было ждать следующей ночи, и Желика ждала.       Ждала утром, когда Максимин за завтраком вслух зачитал фрагмент статьи с названием: «Железный страж над нами!»: «Сталь военных кораблей Массилии теперь слилась в одно со сталью из Арк-Кайлест, образовав собой воистину несокрушимый сплав!» И что «Арес, прибывший из столицы, в благодарность за заботу взял под железное крыло мануфактуру Антанно и сторожит теперь не только её, но и покой всех жителей Массилии».       Мария встретила известие восторгом. А Желика отметила лишь злой сарказм в тоне Максимина, который, верно, знал чуть больше о событии, и продолжала ждать.       Ждала днём, когда Мария в библиотеке старалась над рисунком, чтобы вложить его в письмо и тем «порадовать любимую матушку», и ждала теперь, сидя в атриуме с Изольдой, разглядывая город под аккомпанемент её историй.       — …И потому, когда стемнеет, не лучшая затея ходить мимо домов, какие украшены горгульями. Ты совсем не слушаешь? — Изольда больше удивилась, чем обиделась.       — Почему же? Я слушаю, ты интересно говоришь, но звучит, как вздор и выдумки.       — Может, и выдумки, а только говорят об этом в разных концах города, и говорят это люди, которые друг друга не знают и в глаза не видели. Что рыбаки на юге, что фабричные на Севере.       — Роза обо всём их сама расспросила? — не сдавалась Мария.       — Роза что ни день, водит экспедиции на рынок. А вот уже на рынок ходят со всего города, — возразила Изольда, горячась, но шёпотом, как змея.       Стемнело быстро, и её проникновенный шёпот становился всё более убедительным. Город уже вовсю горел огнями улиц и смотрелся, как живая декорация к страшным сказкам Изольды. Мария зябко передёрнула плечами.       — Пойдём, наверно, в дом? Пока люди-совы не пришли… — Мария округлила глаза и развела руки, нависнув над Изольдой.       Та рассмеялась, но внезапно посерьёзнела.       — Позови меня пораньше завтра, — попросила она, — сегодня утром чуть опять на рынок не угнали.       Одного взгляда на Изольду было достаточно, чтобы понять: просила она не только с тем, чтобы избежать работы. Ей и теперь не очень-то хотелось возвращаться в северное крыло. Её большие чёрные глаза подёрнулись тоской, какая уж никак не шла неунывающей Изольде.       — Позову непременно, — ободрила Мария.       — Спасибо, — Изольда внезапно обняла в ответ, молча, без тени щенячьей благодарности, совсем не похожая на ту, что днём тащила в магазин.       — А когда они придут? — Она снова повеселела, стоило выйти на смотровую площадку и отправиться во дворец.       — Студенты? Думаю, завтра, но папенька позовёт, только если сам не будет успевать.       — А он часто будет не успевать? — не унималась Изольда…       Максимин за ужином был в своём репертуаре: явился в гостиную, бросил папку на стол, осторожно поздоровался с Розой и приступил к трапезе. Сперва спросил Марию о походе в лавку, затем повеселевшего Отто — о предстоящих лекциях, а после рассказал о том, как он сегодня лично возглавлял инспекцию в доходный дом, весьма престижный, какой стоял в самом центре города и где целый этаж переоборудовали в подпольный бордель для важных персон. Организаторы сего развратного непотребства (непотребство не от того, что развратное, а от того, что подпольное), почуяв неладное, успели предупредить девиц, и вышло так, что при появлении губернатора застигнутые обитатели номеров пытались изображать сцены повседневной жизни благопристойных обитателей квартир доходного дома: любящие пары или уже семейные позвали в гости обожаемую племянницу…       Рассказывая это, Максимин умудрялся избегать всякой скабрезности и сохранял такой вид, будто говорил о сером дне, проведённом за бумагами.       Мария беззвучно смеялась, прикрывая улыбку ладонью. Желика выжидала момент, когда губернатор останется один. В тот вечер удача улыбнулась ей немедленно.       Закончив ужин, Максимин подхватил папку и отправился в кабинет, Мария поспешила в комнату убрать письмо с рисунком в конверт. Прошло не более четверти часа, прежде чем она постучалась в кабинет губернатора и, услышав приглашение, осторожно открыла дверь.       Желика замерла ненадолго, вглядываясь в чёрную тьму кабинета, поверх которой канделябр о трёх свечах тёплым, огненным светом заново прорисовал лицо Максимина Красса, подчеркнул твёрдые углы скул, челюсти и подбородка, блестящие, но чёрные, как темнота вокруг, глаза и небольшой участок стола со стопкой бумаг перед ним.       Отдельными бликами огонь свечей обозначил безликую, которая стояла теперь рядом с Максимином на коленях, прижимаясь грудью к полу, сложив голову на руки, и, казалось, смотрела на Желику. Блики света лежали на приподнятых ягодицах, нестройно сбегали вниз вдоль спины, частью попадали на левое плечо и шею, очертания которых не оставили сомнений в том, чьё именно тело в точности повторяла фигура каждой из статуй. Глядя на зарисовки и фотографии, Желика помнила линии тела Этеры Бьянки.       Вдоль спины безликой тянулась блестящая струйка коньяка, задержавшись небольшой лужицей между лопаток. По-видимому, из бокала, что стоял на правой ягодице статуи, составляя с ней единую композицию.       — Проходите, — ободрил губернатор уже без прежнего задора, скорее, с лёгкой усталостью, которая, однако, добавляла бархата в голос.       Мария несмело шагнула вперёд, стараясь не споткнуться. Желика с первых шагов ощутила едва заметную лёгкость в каждом движении, заметила, что краски вокруг стали ярче, темнота чернее, а свет канделябров чуть более уютным и влекущим, как бывает лишь на картинах настоящих мастеров или в бескрайних садах и других видениях, в какие Желика ходила разбудить Катриону Вальде. Казалось, всё вокруг стало необыкновенно настоящим, но таким хрупким, что одно неосторожное движение может развеять всё вокруг, словно морок или дым.       — Знакомьтесь, щедрый подарок от Предвечной, не правда ли? — пояснил портрет Максимина, писанный огнём по чёрному. — Их целая скульптурная группа, если обратили внимание.       — Как живые… — отозвалась Мария, неотрывно глядя на статую.       — Мне они тоже нравятся…       — Я хотела отправить письмо.       Мария очнулась от созерцания безликой и поспешила спрятать глаза от пристального взгляда Максимина, будто он застал её за чем-то постыдным.       — Охотно посодействую, — ответил он и протянул руку.       — Просто через вас быстрее.       — Понимаю и готов помочь,—с лёгкой улыбкой ободрил Максимин.       Только теперь Мария поняла, что он так и сидит с протянутой рукой в ожидании конверта, задавила внезапное стеснение, подошла ближе и протянула письмо.       — Просто, боюсь, отсюда будет идти дольше, и матушка станет волноваться, — пояснила она, стараясь говорить без нервной скороговорки.       — Совершенно верно решили, — с тихой заботой ответил Максимин, пока грел сургуч и медленно опускал в него вензель генерал-губернатора Массилии. — Теперь дойдёт быстрее, единственно… Там нет особо личного, особо сокровенного? — уточнил он. — Неспокойно, станут проверять.       Мария подняла брови в изумлении, прошлась глазами по комнате, будто вспоминала содержание.       — Ничего особенно… такого, что… Им будет скучно перечитывать, — добавила она с улыбкой.       Максимин ответил пристальным взглядом, без похоти, но с тёплым любопытством, будто желая изучить именно то, что она не стала излагать в письме. И Мария не спряталась, напротив, неотрывно смотрела в ответ так, будто и сама готова рассказать. Сейчас. И прямо здесь…       — Отправлю завтра же. — Он сорвал тишину излишне решительно. Будто одёрнул себя, вспомнив о чём-то. —Дойдёт примерно за два дня. — Теперь он говорил, будто заново подбирал тему разговора. — Матушка ещё не отвечала? — спросил он с искренней заботой. — Вы, насколько помню, отправляли ей, уже неделю как…       Мария ответила не сразу, будто задержавшись в немом диалоге.       — Верно оттого и ответ не приходит, что письма долго идут, — пожала она плечами.       — Не переживайте, — ободрил Максимин, — думаю, ответит в скором времени.       — Ну разумеется.       — Что-нибудь ещё?       Мария помедлила, прежде чем ответить, привлечённая взглядом Максимина, как до того — видом статуи.       — Теперь, думаю, всё. Очень признательна. Надеюсь, не побеспокоила?       — Ничуть, напротив, скрасили вечер.       — Но чем же? — изумилась Мария. — Ведь только зашла.       — Вот тем и скрасили, — улыбнулся Максимин.       — Это я очень вам благодарна, — ответила Мария. — Могу идти?       — Разумеется, можете, — изумился он вопросу.       Мария улыбнулась в ответ, только теперь поняв, что отпрашивается из кабинета, в который сама явилась. И усмехнулась от своей неловкости.       — Спокойной ночи, господин губернатор, — добавила она, и в голосе послышалось озорство, совсем немного, какое немедленно сменилось на искреннюю заботу. — Вы уж не засиживайтесь.       — Я постараюсь, — заверил Максимин, успокаивая.       Мария снова обернулась и взглянула на него украдкой, уже закрывая дверь за собой.

***

      Губернатор и впрямь не стал засиживаться. Едва стемнело, Желика вышла из комнаты, прихватив накидку, проверила, не оставлял ли Крамер секретов на её двери, и в полной тишине двинулась к выходу.       Кабинет был закрыт, секретов не было и там. Не иначе господин распорядитель вправду успокоился, послушав Максимина, и теперь спал по ночам не хуже Тельи, что с раскрытым ртом дремала возле выхода из зала в сад, в закутке со столом и глубокими креслами, приспособленном под курительную комнату.       Желика постояла недолго, разглядывая её, придумывая одну проказу за другой, хватило бы чуть сдвинуть стул, чтобы несчастная вскочила в ужасе. Или провести меховой оторочкой накидки по губам. Тогда бы Телья визгом подняла дворец. По словам Изольды, она до смерти боялась крыс. Но слишком высоки были ставки и слишком долго пришлось ждать этой ночи, чтоб загубить её ради минутной забавы.       Для выхода из дворца Желика давно приметила небольшую дверь — ход для прислуги в северном крыле, какой не охраняли гвардейцы и не запирала Рачель, убегая в конюшню.       Ночной сад встретил лёгкой прохладой. Либо её принесло море, либо жаркая Массилия за неполных две недели избаловала теплом — было не разобрать. Желика набросила капюшон и поперёк тропинок торопливо пошла к забору. Она не раз смотрела вслед Рачель из окон кабинета и теперь двигалась, как она, поспешая, но не озираясь, и только возле самой конюшни свернула к забору.       Дворец вместе со всеми его обитателями остался за спиной. Желика обернулась, оглядев его уже из-за ограды, сквозь чугунные извивы прутьев. Ночь, темноту которой разбавляли только уличные фонари, изменила обиталище Максимина Красса, как меняла статуи в городе, как огоньки свечей меняли губернатора, открывая невидимое днём. Северное и Южное крылья дворца расходились в стороны, будто две мощные лапы, увенчанные шипами шпилей. Тёмные очертания центральной части возвышались посередине, похожие на мускулистую, заострённую вдоль хребта спину могучего зверя, что задремал на высоком утёсе в окружении светлячков — уличных фонарей, зверя, чья защита не шла за пределы ограды. Желика сама себе показалась маленькой и уязвимой. Она вздохнула поглубже, прогоняя замешательство, и устремилась через рощу по тропинке, протоптанной прислугой, что ночью сбегала в город по своим неведомым делам.