Часть 13 Дом с чёрной кошкой
2 июля 2023 г., 20:06
Желика пересекла широкую улицу и остановилась меж двух высоких заборов, чтобы привести себя в порядок.
Тревога вперемешку с радостью движения разгоняла кровь, что громко билась в висках. Спина намокла. Ощущение опасной свободы кружило голову. Взгляд цеплялся за любую мелочь, примечая все вокруг. Краски стали ярче, очертания предметов — резче, но казались ненастоящими. Лунный свет будто нарочно подыгрывал, вместе со светом фонарей он подкрасил верхушки деревьев и домов, сделал их разноцветными пятнами, парящими в ночной темноте. Под ногами светящимися лужами лежала желтая от света фонарей мостовая.
Воздух благоухал от розовых кустов и живых оград, за которыми важно высились дома, дремлющие вместе со своими важными хозяевами внутри. Отдышавшись, Желика устремилась в переулок.
На следующей улице она была дважды, в сопровождении Изольды, не далее чем днём. Чуть более оживленная, с доходными домами, небольшими магазинчиками и торговыми лотками, ночью она уже не выглядела уснувшей: вдалеке стучала двуколка, попыталась что-то петь веселая компания и немедленно затихла, завидев беззаботно шагающего жандарма.
Дальше на улочках уже работали ночные заведения, однако более всего ночных жителей манил центральный портовой проспект, что растекался в площадь, радушно обнимая пристань, и вел гостей наверх, через весь город к ратуше. К нему пришлось идти, спускаясь вдоль по Южному берегу массилийской бухты, одинаково пересекая улицы одну за другой: переулок, садовая часть, где под уклон вели декоративные дорожки, снова переулок и следующая улица, ровная, каждый раз все более широкая, но все такая же безлюдная, только фонари горели ярче, только тени от скульптур и статуи фонтанов все чаще появлялись серыми тенями в золотистом цвете, пока очередной переулок не вывел прямиком на вечно праздничный центральный проспект, который в любое время встречал гостей игорными домами, ресторанами, двумя театрами и варьете.
Желика пересекла его особенно быстро, словно кошка главную улицу во время парада. Девушка, спешащая средь ночи по своим делам, спрятав лицо под капюшоном, была неуместна на вечном празднике.
Следующая улочка была заметно уже и служила арьергардом увеселительных заведений. Как и ожидалось, она была намного тише, и Желика пошла вдоль нее. Шумный проспект оттягивал всю жизнь на себя, здесь, в его закулисье, встретилась лишь пара полутемных балконов с негромкими посетителями, что блестели украшениями в полумраке, в шелесте неспешных разговоров, и две танцовщицы варьете, что вышли перевести дух на улицу прямо в сценических костюмах, похожие на диковинных птиц, они лениво проводили глазами.
Мимо отдыхавших половых, официантов, танцовщиц и поваров, мимо пьяных посетителей, что вышли освежиться, Желика пошла вдоль этой улочки до самого конца, туда, где стройный ряд домов изгибался влево и вверх и уходил от главного проспекта, и уже шли бордели с кабаками, что попроще, для матросов и солдат.
Улочка упиралась в ухоженную рощу, перед ней, завершая ряд заведений, стояла большая светлая веранда с барной стойкой и столами и разрушала тишину задорно визжащей скрипкой, чьи нередко фальшивые ноты глушили барабаны и волынка. Все вместе они выводили нечто вроде громкой жиги, под которую плясали едва не все посетители, собравшись рябой толпой солдатских мундиров и матросских роб, среди которых Желика заметила цвета, что выделялись среди прочих. Словно вкрапления темно-серых камней, виднелись парадные робы матросов команды Ареса.
Трое из них сидели за столом, с квадратными, как булыжники, спинами, чуть скруглёнными углами плеч. Ещё несколько роб такого же цвета, с белыми кашне и блестящими пуговицами, мелькали среди танцующих.
Вряд ли кто-нибудь из команды Ареса смог бы узнать в проходящей мимо Марию Граушвиц. Желика положила достаточно теней и пудры, чтобы выглядеть старше своих лет, не говоря уж о Марии. Но все же стоило шумной веранде остаться за спиной, сердце стало биться спокойнее.
Мощёная дорога через рощу заглушила музыку, увела прочь от веранды и, оставшись позади, открыла широкую улицу, что шла вдоль высокого берега. По левую руку за перилами тянулся крутой обрыв, по правую — стройный ряд домов, не уступавших в роскоши тем, что стояли возле дворца, домов, чьим владельцам здесь было много тише, нежели в городе, а главное — значительно дешевле.
Снова не стало не души, и лишь на перекрестке повстречалась небольшая компания мужчин разного возраста, на этот раз вовсе не подгулявшая.
Одетые во что попало, но непременно хотя бы с одним ярким предметом гардероба или украшением, с оружием на видном месте, они неспешно, вполголоса бросали редкие слова друг другу и всё поглядывали вокруг немигающими глазами. Не ушла от их внимания и девушка в серой накидке. Стоило пройти мимо, мужчины замолкли ненадолго, проводив её пристальными взглядами, будто свора ленивых псов — кошку, идущую по другой стороне улицы. Девочек на этой улице обижать было не принято. За тем, собственно, они следили и сами пуще жандармов. Желика шла, не торопясь. Впереди, шагах в двадцати, над зарослями живых оград уже виднелась знакомая крыша с высоким мезонином и кованным флюгером над ней в виде кошки с выгнутой спиной…
***
Стоило престарелому главе семейства Варро оставить бренный мир, его молодая супруга — женщина из знатного, но давно ничем не примечательного рода, от которого оставалась лишь фамилия, — получила в наследство от мужа крупную сумму и, к ярому негодованию ближайших родственников, оставила за собой его титул и фамилию, вместе со всеми почестями и соответствующей протекцией от губернатора. Затем, прекратив всякие отношения с оставшимися Варро, она покинула родовое поместье, поселилась в доме, который ещё при жизни отстроил для неё супруг, и не желала более участвовать в делах знатного семейства. Многие блистательные рода Массилии кроме фамильных ремесел — вроде оружейного дела, как у Антанно, ювелирного, какое было у Париццо, или банкирского, как у новоявленных Клатцев — зачастую имели иные доходы, говорить о которых было не принято: игорные дома, сбыт оружия картелям, продажа дурманящих порошков и вытяжек растений… По сути, каждый из преступных картелей, с какими велась, разумеется, непримиримая борьба, так или иначе находился под протекцией какого-либо знатного семейства. И вся вражда между преступными картелями велась за право быть посредниками между яркой стороной Массилии, что купалась в свете солнца и вечного благоденствия, и стороной, что неизменно оставалась в темноте. На солнце и в тени, монеты были те же, и только доставались по-другому. Светлой стороной дохода семейства Варро были игорные дома — храмы фатума, где каждый мог познать свою судьбу, получить её неслыханное благословение или остаться без средств, но щедро одарить её во имя будущих свершений. В тени — торговля людьми, проституция. Не те сакральные заведения вроде Башни наслаждений в Арк -Кайлест или массилийской «Праны», куда шли очистить разум и через высшие наслаждения познать гармонию с миром, но грязные бордели, дома терпимости для ублажения тяжкой похоти и подпольные притоны для утоления её же, но в самых извращённых, подчас кровавых обличиях. Находились, впрочем, и те, кто считал, будто разница невелика. «Что у салаги мерзкая нехватка, то у карася — любовь к пище», — как говорили матросы, с какими Желике не раз случалось поообщаться в пору «академической практики». Как бы то ни было, Регина-Флорика Варро наотрез отказалась касаться дел, связанных с теневым доходом. Являясь первой наследницей, не имея ни детей, ни каких-либо других живых родственников, она оставила себе лишь доход от пары небольших игорных домов и полностью отдала притоны под крыло ближайших родственников супруга. Теневая сторона дохода Варро нашла ее сама, ещё до того, как смерть расторгла ее союз с главой семейства. Само собой сложилось, что с некоторых пор девицы, привлеченные к подобному заработку, а позже представители картелей начали ходить к ней за советом или узнать судьбу и стали уважать её безмерно, а подчас и попросту бояться. Ходили слухи, будто однажды девушка, что часто заходила к ней, была убита, и что нашли ее с откушенными губами и следами жестоких пыток. Узнав об этом, Регина призвала главу одного из картелей немедля найти злодея. В то время, как полиция сбивалась с ног, а из участков таинственным образом исчезали улики, что могли изобличить, как выяснилось позже, титулованную особу, Регине Варро, неприметной супруге знатного человека, принесли письмо с фамилией, именем и адресом злодея. В ответ через доверенных лиц она передала открытку от своего имени, в которой поздравила злодея со скорым завершением мирских забот, любезно указав отмеренный срок, а также подробно описала то, как именно пройдет это самое избавление. Адресат лишь посмеялся на угрозы и демонстративно игнорировал все меры безопасности… В означенный срок Регине-Флорике Варро принесли кожу со спины адресата, обструганные пальцы рук и ногти с пальцев на ногах — всё это в знак того, что буквально все её пожелания были исполнены в должном виде. Происшествие не получило огласки. И что простолюдины передавали друг другу, как легенду, высший свет воспринял, как очередную сказку, какие любили сочинять рыночные торговки. Но тем не менее Регина много чаще стала появляться при дворе. По случайному совпадению, именно после этого происшествия она перестала страдать от приступов неведомой хвори, из-за которых супруг редко брал её на приемы. И если раньше к ней относились едва ли не как к даме полусвета, то теперь стали привечать в любом обществе, появились даже те, кто завел с ней подобие дружбы, и даже прочие Варро, случалось, просили у нее помощи. Вот только открытые наряды Варро не жаловала, ссылаясь на следы все той же давней хвори. Желике случалось бывать у Регины в пору «стажировки», однако познакомились они много раньше, когда десятилетняя Желика Мария де Монтен проживала в академии, в закрытой келье, куда пробивался лишь свет из маленького окна под самым потолком… Желика высвободила руку, взглянула на часы и утвердилась в мысли, что слишком долго пребывала в золотой клетке дворца. Тридцать семь минут скорого шага поперек улиц показались целым путешествием. Стоило увидеть мезонин и флюгер над ним, где на стрелке ветра красовалась кошка с выгнутой спиной, в грудь коварно вползло спокойствие и даже тихая радость, а в голову — воспоминания, приятные, каких не могло и не должно было оставить обучение… В каком только виде ни представали гости, что являлись в комнату и до, и после начала обучения. Они являлись ниоткуда, словно призраки, и казались ненастоящими. Была злая ровесница-акселератка, что частенько лезла драться, был огромный, крепкий мужчина с пустыми, но свирепыми глазами, который бранился и рассказывал истории, не сказки, но из настоящей жизни и оттого куда более страшные, был мужчина в сюртуке, цилиндре и черных круглых очках, очень любезный, похожий на циркового фокусника. Вот только фокусы показывал до того невозможные, что заставлял усомниться в реальности происходящего, да и сам он в полумраке комнаты казался человеком эфемерным. Он задавал вопросы и внимательно слушал ответы, не сводя черных провалов очков, что не отбрасывали света, а только зияли, будто две круглые дыры в абсолютную бездну. Он совершенно не просил разгадывать его маленькие чудеса со вспыхивающими прямо в руках картами. Разгадывать фокусы просила молодая, веселая и очень красивая женщина лет двадцати пяти, что называлась Флорикой. Она являлась в ярких платьях, какие обычно надевают танцовщицы, с пышными воланами в пол, глубоким вырезом на груди, но с высоким воротником, и непременно с цветком в длинных блестящих, как смоль, волосах. С белоснежной улыбкой и горящими глазами, она была единственной, кто не пугал. Флорика учила играть в карты, показывала фокусы, какие предлагала разгадать до следующего визита. Вот только являлась когда попало, но за разгаданные — в следующий раз непременно приносила угощение. Пирожное или конфеты. С ней было весело, и можно было даже посмеяться или просто поболтать. Она умела расспросить о многом, да так, что хотелось рассказать про всё подряд, про все свои страхи, мечты и тревоги, до того она внимательно слушала, всегда искренне переживала, хоть и в своей манере, и неизменно старалась поддержать, помочь советом. Они любили сидеть прямо на полу, прислонившись спиной к кровати и впривалку друг к другу. — А почему ты только о себе говоришь? — спросила она однажды будто в шутку, чуть отстранилась и несильно толкнула рукой. — Только о себе и толкуешь! — Но ты же спрашиваешь. — Это от того, что вежливая. А тебе, верно, нет дела до лучшей подруги… Флорика надолго замолчала. Много после стало ясно, что она взялась изобразить обиду — в десять казалось, будто Флорика обиделась всерьез. В десять все было всерьез. Она отвела волосы и с невозмутимым видом, глядя на карты, принялась тасовать колоду. Желика запомнила ее такой: локон тяжёлых волос, уложенный за ухо с большой серьгой, длинные ресницы, сосредоточенный взгляд и карты, которые она ловко перекидывала тонкими пальцами, сверкающими от перстней и колец. — Ты грустная… — Флорика молчала в ответ, даже бровью не повела. А Мария всё смотрела пристально и, скорее всего, очень долго. — Тебя, наверно, обижают. Флорика ответила не сразу, лишь улыбнулась одним уголком губ. — Меня? Глупая, кто меня обидит? — Я не знаю. Тогда ещё можно было безнаказанно сказать, что думается, к примеру: «Я не знаю». Флорика, услышав это, развеселилась, повернулась, улыбаясь, и едва не засмеялась. Только глаза остались грустные, а до того казалось, будто они просто внимательные. А потом она снова стала серьезной, даже строгой. Всегда казалось, что воспитатели меняют настроение по щелчку пальца, будто актёры. — Так ты и не узнаешь, если и дальше станешь на одну себя любоваться, — учила Флорика. — Так только глупые девчонки делают и пропадают… Ты ведь не знаешь, с кем говоришь, с кем дружишь, вдруг я притворяюсь? Вдруг я девочек краду? И ем? — Нет. Желика улыбнулась про себя, вспомнив, как она это сказала. Упрямо. Едва не со злыми слезами. Будто у нее хотят забрать любимую куклу. Затертую, но самую любимую, свою. А Флорика сразу стала мягче. — Ты ещё маленькая, это хорошо, — сказала она, будто смотрела внутрь, будто видела самое сердце. — Ты не в себя смотри. В других смотри, смотри вокруг во все глаза, слушай во все уши и помни все и всех. Смотри, пока маленькая, учись, потом сложнее будет, отвлекаться станешь… — А почему? Почему отвлекаться? — Сама поймёшь. — Так нечестно. Мне, значит, сейчас надо знать. — Потом голова другим забита будет. Станешь про мальчиков думать. Захочешь им нравиться. — Это ещё зачем? — Так, просто захочешь и всё. — Глупости. — Вовсе нет. А ты не просто девочка. Ты фрейлина. Фрейлины должны уметь всем нравиться… Желика подошла к ограде, за которой садовыми фонариками бежала к дому мощёная дорожка. На черных прутьях ограды был закреплён звонок, узорчатый, латунный, в темноте он блестел, будто золотой. Стоило провернуть его дважды, и в ответ на негромкую механическую трель в окне на первом этаже загорелся свет, из дверей вышел с длинным ружьём на плече степенный привратник, в летах, но бодрого вида, с белоснежным пробором и такими же усами, по-щегольски торчащими в две стороны. С полдороги, едва завидев у калитки девичий силуэт, он махнул рукой, привычно указав на черный вход. — Ты иди пока, сейчас открою. Желика послушно обогнула дом, прошла меж заборов, что ограждали дом Регины и соседний, и встала возле маленькой калитки, дожидаясь неторопливого привратника. Подул ветер и донес из-за ограды тяжеловатый, но сладкий коктейль цветочных ароматов… — А ты, настоящая, никому особо не нужна. Неужто не поняла? Таких, каким именно ты нужна, мало встретишь. Пальцев на одной руке хватит. Меньше даже… Они вернулись к старому разговору много позже, спустя два года, когда Желику-Марию де Монтен уже определили поломойкой в массилийскую рыбацкую харчевню «Кривой лосось». Флорика явилась ночью, накануне отъезда. — Людям вообще мало кто, кроме себя, нужен, — рассуждала она. — И не оттого, что дурно воспитаны. Просто они люди… — Что же делать? Флорика замолчала ненадолго. — Ты не себя им покажи. — Она вынула цветок из волос. — Нравится? — Красивый. — Цветы все любят. Поняла теперь? — Может быть. Флорика медленно проворачивала его влево, потом вправо… — Ты не себя-я, — тянула она, низко мурча, словно кошка, — цветок показывай — негромко ворковала она. — Так ведь всем разные цветы нравятся… — Вот потому и говорю: смотри в людей, и хорошо смотри, тогда поймёшь, кому какие нравятся. А вот когда поймешь — показывай… Самый, са-амый любимый. — А цветок всё вертелся. — И пока смотрят, делай с ними что хочешь, лезь в голову, в сердце, в карман. Они за тебя на смерть пойдут, но только если са-амый любимый цветок покажешь. Она вертела лилию, и вовсе не самую любимую, но стащить из кармана конфету, какой сама угостила — смогла… — Повезло тебе. Не спит хозяйка. Проходи, не стой. — Привратник ворчал беззлобно, однако, закрывая калитку, огляделся по сторонам. Хоть и с чёрного хода, а кого попало в дом пускать было не принято. — Знаешь, куда идти-то? Давай провожу. Заботливый, он отступил на полшага назад и шел следом, задрав руку с фонарем, и выходил вперёд только с тем, чтобы открыть дверь. Желика спиной чувствовала, как привратник пристально смотрит, но не пытаясь угадать линии тела под накидкой, а за руками. Особенно когда вел к двери по узкому коридору с полками, уставленными всякой всячиной: чашами для благовоний, парой подсвечников, мелкими статуэтками, что сверкали яркими самоцветами в глазках. Он негромко постучался в дверь в конце коридора сухим, но крупным кулаком. — Тут гостья! В ответ из-за двери послышался знакомый голос, с ленивой негой, изображающий лёгкое недовольство. — Кто такая? Привратник обернулся, сунул фонарь едва не под нос, пытаясь рассмотреть лицо под капюшоном, но даже не подумал прикоснуться или снять его. — Не назвалась. Впустить? — Ну пусть заходит, — капризно промурчал голос за дверью. Привратник открыл, невзначай спустив ружье с плеча — мешало повернуться в узком коридоре, вот и перехватил удобней. Желика стала в дверях, не открывая лица. — Позволите, госпожа? — спросила она не своим голосом. Регина сидела при свечах в покоях, что служили ей и будуаром, и приемным кабинетом одновременно. Огромная постель с балдахином, бюро с кучей маленьких ящичков, высокий трельяж с комодом, уставленным пудреницами… Сама она расположилась за столом, на котором стояла початая бутылка красного и курились две тонкие палочки благовоний, источавших тяжеловатый, терпкий и пряный аромат с нотками корицы. — Ну что ты пугаешь девочку своей фузеей, старый разбойник? Ты разве в лес на кабана собрался? — с пьяной негой в голосе протянула Регина из глубины кресла и обратилась уже к гостье: — Проходи, девочка, не бойся. Регина чуть поднялась и выгнула спину, положив локти на стол. В домашнем платье, больше похожем на черный шелковый пеньюар, она походила на довольно извивающуюся кошку с лоснящейся смолистой шерстью. Прищурив глаз, склонив голову набок, она посмотрела на Желику, чем усилила сходство. — Ну что она тебе? Привел и привел… Можешь идти, не пугай мне гостью. Привратник подобрался, окинул Желику быстрым, но цепким взглядом. — Я точно могу идти? — с недоверием бросил он. — Убира-айся, — проворковала Регина с пьяной обворожительной улыбкой. Привратник не обиделся. — Ну я это… рядом, если что. — Отправляйся уже спать, негодяй, — Регина жеманно махнула рукой, изогнув запястье. — Цветы бы лучше полил, — сказала она ему вслед уже строже. — Имею иное назначение, — громко проворчал привратник уже с середины коридора. — Есть садовник, вот пусть он и поливает. Регина устало закатила глаза. — Мужчины, — пожаловалась она гостье, что продолжала стоять в дверях. — Ты проходи, не бойся, знала, что придёшь. Всё расскажу, о чем тревожишься. Регина добавила загадки в мурлычущий тон, достала колоду карт и принялась тасовать, выделывая красивые коленца, неспешно и бережно. Не говоря ни слова, незнакомка уже не так робко прошла к столу, громко придвинула стул и села, устало, по-хозяйски вытянув ноги. — А ты, верно, всем это говоришь, — заметила Желика. Регина хитро усмехнулась, приподняв глаза на девочку в капюшоне: — Глупая, тебе говорю. Взгляд черных, масляно блестящих глаз, казалось, залезал под капюшон и рыскал там, изучая каждую мелочь. — Иди ко мне, — радостно, но негромко призвала Регина, отложила колоду и встала, открыв руки для объятий. — Тетя Рина сделает тебе что-нибудь приятное… Желика скинула капюшон, со смехом бросилась навстречу и крепко обняла ее, поцеловала в щеку, замерла, прижимаясь. — Ш-ш, — зашипела Регина, отстранилась и приставила палец ей к губам, указала глазами на дверь, и Желика невольно обернулась, не выпуская Регину. — Она не проводит звуков, — проговорила Регина вполголоса, — но все же… — Я помню, — ответила Желика. Регина снова оглядела её. — Ты опять украла чью-то пудру и тени? Ну что за девчонка? Когда ты научишься краситься и я увижу тебя в должном виде? — ворчала она, убирая с лица Желики сбившиеся от капюшона волосы. — Думала, это ты знаешь, когда тётя Рина меня увидит… — парировала Желика и подняла брови в ответ, как это обычно делала Регина, отпуская шпильки. — Хотела бы знать… — ответила Регина серьёзней. — Садись. С запоздалой заботой она выставила второй бокал и стала наполнять его густо-бордовым вином с бело-розовой пенкой по краю. — Ещё? — Регина приподняла горлышко, едва налилась половина. — Разумеется. — За тебя я не опасаюсь, но Мария… Желика взглянула на браслет с часами. — За нее пока можно не бояться, — ободрила она. — Всякой воспитанной даме необходимо помнить о сне, чтобы сохранять свежий вид и ясный разум. То был чужой голос. Чуть выше обычного, с менторскими нотками, какие бывают, когда дети или юные девицы изображают своих гувернанток, кои утомили сверх всякой меры. И голос этот набирал силу, все более стирая Желику. — По ночам неокрепший разум могут одолеть мысли о сладострастии, грязные и гнусные, недостойные настоящей леди, — вещала она. Живая зелень во взгляде медленно перешла в темно-синий лёд. Казалось, не только взгляд, а даже разрез глаз чуть изменился. Движения стали не то чтобы скованными, но тщательно вымуштрованными. Регина замерла, глядя в ответ, вздернула брови, с глаз сползла хмельная поволока. — Не делай так… — с нажимом проговорила она. Желика с озорством улыбнулась и в мгновение стала прежней — живой, чуточку игривой и уставшей. — Знала, что тебе понравится! — сгримасничала она, широко распахнув глаза — зелёную бездну с задорными огоньками. — Значит, этому Марию учат в ее гимназиях? — Ну и ещё там всякому… Неважно, — махнула рукой она. — За Марию? — Лучше за тебя, — приподняла бокал Регина. — Ну пусть так. — Желика отсалютовала бокалом и с жадным удовольствием отпила едва не половину. — Отчего тётя Рина не зовёт её погостить? — Позовёт. — Регина отпила немного, отставила бокал и снова принялась неторопливо мешать карты. — Чувствую, что позовёт, и очень скоро. — Чувствуешь или знаешь? — спросила Желика, приподняв бровь и улыбнувшись так, как не могла улыбаться робкая и восторженная Мария: едва заметно, но вместе с тем на удивление нагло. — Чувствую, дорогая. Ты разве нет? Регина лукавила: с неподдельной теплотой глядя на бывшую воспитанницу, она скромно умолчала о конверте, который лежал до срока, указанного на нём же и истекавшего через два дня и ни минутой раньше. То была не первая игра, что затевала тайная канцелярия или единолично Вальде. Правила оставались неизменными: если кому-то что-либо неизвестно, значит, знать и не следует. Так безопаснее. Не для участников игры, но для общего дела. Желика зачарованно смотрела на карты, хотелось, как раньше, устроиться на полу, забыть о правилах и рассказать всё на свете, однако напротив сидела уже не перепуганная девочка-кандидат, но действительная кронфрейлина Её Величества. Такая запросто могла показывать бывшей наставнице «любимый цветок», как учили, просто так, разминки ради или чтобы утолить разыгравшееся не в меру любопытство. Даже теперь, когда она увлечённо смотрела на карты, словно ребёнок в ожидании фокуса. — Вот так я никогда не научусь, — проворковала Желика. Она отпила ещё и устроилась поудобнее, сложила руки на столе и положила на них голову, разметав по столу непривычно белые волосы. — Не скромничай, — лениво утешила Регина, — ты умеешь не хуже. — Неет, — протянула Желика, — они у тебя как живые. — Мне самой иногда кажется, что они живые. Может, так и есть? — Может. Теперь Желика смотрела так, как смотрят на огонь в камине, где сгорают минувшие тревоги. — Как тебе во дворце? — Довольно весело, губернатор не даёт скучать. — Тебе известно, что уже ходят слухи о том, как именно губернатор не даёт скучать Марии? — усмехнулась Регина. — Брось… — небрежно отмахнулась Желика и принялась разглядывать Регину. — Даже слушать лень, такое сочиняют обо всех. Расскажи лучше о других небылицах, — мечтательно попросила Желика, будто выпрашивая страшную сказку на ночь, и почти легла щекой на ладони. Регина поддалась, она начала неспеша, каждый раз вскидывая глаза на Желику, наслаждаясь тем, как распаляет её внимание. — Например, о людях-совах? О ночных видениях, что доводят до безумия? — Например, — едва не прошептала Желика, выпрямилась и чуть подобралась. — К тебе ведь много кто ходит. — Ходят… — согласилась Регина. — И всё больше люди занятые, далёкие от праздного сочинительства. — И что же они? — Они боятся, дорогая, сидят одни мрачнее тучи, другие тревожные, все по углам смотрят. А о том, что видели, другим не говорят, чтобы за умалишённых не приняли. Но отчего-то считают, что мне рассказать можно. — И что же они видят? — сдалась Желика. — Примерно одно и то же: легли спать и увидели всякое… — Чего же тут бояться? Регина усмехнулась. — Ты так славно делаешь вид, что не понимаешь… Им страшно, дорогая. Подумай сама, сотни поколений, единственное, что они могли чувствовать, когда спали — это мрак, в который они падали. А теперь вдруг цветные видения и до того яркие… Желика только чуть приподняла голову, но взгляд стал цепким, без доли сонливости. — Вот с этим и бегут сюда, — продолжила Регина, — просят, чтобы я сказала им, где они теперь, потому как не верят, что вокруг всё, как раньше. Уж месяца три как творится такое. Сперва было редко, теперь чаще. — Регина подняла глаза от карт, встретилась с пронзительным взглядом Желики и продолжила не спеша: — Бегут все, дорогая. И девочки, и серьёзные господа. — Кто, например? — Третьего дня приходил… Довольно известный в узких кругах человек, матёрый убийца, и что думаешь? Просил ущипнуть его, обжечь, что угодно сделать, лишь бы он смог поверить, что вокруг обычная жизнь и за ним не гонятся его жертвы. Регина растягивала рассказ, сосредоточенно и неспешно тасуя колоду, словно каждый раз отвлекаясь от важного дела. — Их, говорит, давно сожрали, кого рыбы, кого крысы, а они, говорит, как живые, а ну как сейчас, говорит, выйду, а они у тебя во дворе стоят. Представь, рыдал даже. — Кто таков? — Желика облизнулась. Регина помедлила с ответом, неторопливо окинула взглядом стену, словно подсчитывая что-то. — Ты думаешь, пригодится? — А вдруг? — Некто Харра — первое лицо в Семье «Каррака». — Кар-рака, — повторила Желика, раскатив «р» по нёбу. — А почему Кар-рака? — уточнила она, откровенно забавляясь, но с любопытством. Регина смотрела из-под чуть прикрытых век, улыбаясь, словно кошка на своё шебуршащееся дитя, что сжалось в пушистый комок и хочет броситься. — Щелчок, с каким они раскладывают ножи — их визитная карточка, они ими чудеса творят, когда их о том излишне просят. — И часто просят? — Теперь уже нет. Теперь от этих щелчков бегут. Одна из самых влиятельных Семей. И вот представь теперь, этот головорез, как загнанный, озирался, слезами исходил. Что говорить о простом люде? От того и сумасшедшие дома переполнены. Они туда, случается, сами идут. Другого привели ещё чуднее: только плакал, всем говорил, что матушка жива, что ночью он её прекрасно видел и говорил с ней. А спорить с ним никто не мог, крепкий, ростом в потолок, попробуй возрази. Вот и пришлось попробовать. — Удачно? — Можно так сказать, — ответила Регина отвлечённо и вернулась к колоде, будто чтобы успокоить мысли о неприятном воспоминании. — Каррака… — снова задумчиво произнесла Желика. — А люди-совы? Регина вскинула брови. — Сложно сказать. Но есть ощущение, что их и вправду видели. Мало ли особо впечатлительных, кому во сне могло привидеться, а после… — Регина помолчала, будто думая, говорить или нет. — Я вот сов не встречала, но третьего дня вечером в саду видела чёрную жабу, большую, примерно со свинью… — Может, сумерки? — Может, да только вот, мой верный страж, — Регина кивнула на дверь, за которой скрылся усатый привратник, — ту жабу видел и по ней стрелял… Мой тебе совет, — Регина снова наполнила бокалы, — не выходи из дворца без нужды. Народ нынче нервный, да и вообще… Думала, слухи дошли до столицы. — Не сказать чтобы все, — задумчиво проговорила Желика. — Неожиданно. — Регина снова опустила глаза на карты, а Желика смотрела на неё, пытаясь угадать, какие ещё тайны могут скрываться за этой полуулыбкой и цепким взглядом с поволокой густых ресниц. — Ты никому больше о том не рассказывала? — Да нет, что ты? Я ничего и не знаю… — с улыбкой ответила Регина. — Приходят такие вот страждущие, но ведь не за тем, чтобы меня слушать. Они хотят, чтобы их послушали. А то, не ровён час, в сумасшедший дом побегут… — Оттого он на них столько тратит? — Кто? — Регина посмотрела с лёгким раздражением, так, будто только оказалась в комнате, словно всё её существо было в толстой колоде, какую она принялась раскладывать в стопки. — Губернатор, — пояснила Желика, — с его сборами на дома умалишённых. Ты разве газет не читаешь? Регина пожала плечами. — Вероятно, из-за этого тоже. Но у него ведь родственник, не то кузен, не то двоюродный племянник, жил в столице, увлёкся порошками, получил через это нервную болезнь… — Здесь все об этом племяннике говорят? — Ну не так чтобы все, — протянула Регина многозначительно, — но те, кто вхож в Атриум — знают. Уже и сплетничать устали. Теперь все любят о платке Адетты с кровью. Ты слыхала? Его продали анонимно. — Наслышана, — ответила Желика. — Максимину есть кому сказать о сплетнях. Это ты? Регина промолчала, улыбнулась неподдельно, как могут улыбаться собственному счастью, тихому и доброму. — Ну разве можно? Чтоб благороднейшая Варро через других людей плела интриги, — говорила она нараспев, словно баюкая карты, — строила козни, чтоб опозорить обожаемую подругу, благороднейшую Адетту! — А зачем тебе? — Желика поймала себя на том, что улыбается в тон ей. — Ну, для интриги, разумеется. Теперь в высокоблагородном болоте снова есть о чём поговорить. И даже пытаются искать владельца. Это ли не прекрасно? — Весьма, — ответила Желика, и они переглянулись, будто две курсистки, что затеяли проказу. — Тётушка, вы страшный человек… — И вовсе нет. — В притворном смущении Регина снова опустила глаза. Желика смотрела на нее недолго: — А что же с тем кузеном? — С кузеном? — Регина приподняла брови. — С ним и вправду ничего не ясно. Одни утверждают, будто он сгинул где-то в потрошиных переулках, другие — будто сидит в сумасшедшем доме, под охраной. Тебе не доложили разве? «Уж мне бы доложили», — подумала Желика. Если раньше в канцелярии о чём-то не знали, значит, этого попросту не существовало. Башне правосудия ведомо было буквально всё. Например, то, что на мятежном острове одного за одним пытаются вылечить бедолаг, что впервые в жизни познали ночное видение и теперь убеждены в его реальности. Или про случаи, когда всей деревней пытаются изловить диковинного зверя, что неведомо откуда появился и неведомо куда исчез, о человеческой тени, что является даже в пасмурные дни. Но вот о том, что творится в Массилии, сказано не было. А значит, не было известно. Равно как и о родственнике Максимина… Стало ясно, отчего камни на подвесках висели отдельно. В местном отделении охранки не могли не слышать известной сплетни, тем паче о странностях в городе. Оставалось всего два варианта: либо в местной канцелярии стали служить клинические идиоты, либо имело место сознательное укрывательство, иначе говоря — измена. Идиотов в канцелярии не водилось… Регина, задумчиво глядя на четыре равные стопки, поправляла кончиками пальцев то одну, то другую. — А из канцелярии? — Желика поняла, что вмешалась не вовремя. Регина взглянула исподлобья, но всё же ответила: — Давно не навещали. Полгода как. У них перестановки всяческие… — Она с пренебрежением поиграла пальцами, изображая тщетную суету, и звонко щёлкнула. — Всё. Не мешай. Желика послушно замолчала и поймала себя на том, что с напряжением и азартом смотрит, как Регина снимает карту с первой стопки. Регина сняла карту и выложила на стол, открыв рисунок в виде неказистой гравюры, изображающей мейстера с длинной, как у Максимина, цепью на шее, вот только очертания медальона не давали определить род занятий изображённого человека. Только статус. Одной рукой он указывал на землю, другой на небо. Карта лежала вверх ногами. Желика в ожидании посмотрела на Регину. Та неопределённо приподняла брови, изучая рисунок, и наконец изрекла: — Началось с человека… — Чувствуя на себе взгляд, она чуть помедлила, наслаждаясь вниманием. — С кого-то очень способного, властного, беспринципного… И снова замолчала. — Такой себе ориентир. — Желика изогнула губы. — Таких едва не каждый первый. — Ты мне карты не брани, — серьёзно посмотрела Регина. — Я рассказала, что смогла, теперь они для тебя стараются… Она дождалась, пока Желика опустит глаза, и продолжила уже спокойнее, рассуждая вслух: — Это способный человек с большими возможностями. Вот только те возможности он развернул на себя. На своё «Я», а ведь то бездо-онная бочка… Смотри во все глаза. Найдёшь человека — найдёшь ответы. — Регина взглянула пристально, цепко, но словно помогая с ответом. Желика ненадолго отвела взгляд, пробежалась глазами по комнате, вздохнула и, залпом осушив бокал, приподняла его. — А есть ещё? Регина медленно покачала головой, глядя на вторую стопку. — Позже. Не отвлекайся. — Я на всех смотрю, — ответила Желика, горячась, — как учили. — И на меня? — уточнила Регина. — А как же? Ведь как повернуть, может, и ты подходишь под человека…— Желика выгнула бровь и кивнула на карту мейстера. — Умничка… — с одобрением и кривой улыбкой промурчала Регина и сняла вторую карту. Та изображала луну и человека, бредущего за ней. — Правильно смотришь, дорогая, — заявила Регина. — Здесь всё не то, чем кажется. И всё будет меняться, многое помимо твоей воли. — Я заметила, — вздохнула Желика, перебирая пальцами по пустому бокалу, обняв его обеими руками. — Пусть меняется, — наставляла Регина. — Главное, чтобы не без твоего ведома, — ободрила она. — Буду стараться, тётя Флорика. Регина вскинула глаза на бывшую воспитанницу так, будто её укололи. Будто она снова услышала девочку-кандидата с лоснящимися тёмно-рыжими, как шерсть лисы, волосами и большими преданными глазищами, внимательную, когда надо — тихую, но с бойким огоньком, которому не надо было помогать, а лишь направить. Девочку-кандидата, что встретилась ровно тогда, когда окончательно стало известно, что иметь детей нет никакой возможности. Совершенно точно никакой. Девочку-кандидата, какую не хотелось отправлять «на практику» в бордели. Пусть в академии и требовали самого прямого участия. Вплоть до того, чтобы стать её комиссионершей. Получив отказ, они стали угрожать. Требовали под страхом лишения протекции. Под страхом вернуть в полное распоряжение супруга. И они вернули… Его утоляли экзотические удовольствия, тесно связанные с кровью, после которых он подносил нашатырь, чтобы привести в чувство и продолжить. Или опий, чтобы сознание подольше не уходило. Ему нравилось истязать и выхаживать после. Заботиться с лаской, словно о ребёнке. Ему нравилось ждать целую неделю заветного «дня очищения» и нравилось смотреть в глаза и видеть, как день за днём в них растёт обречённый ужас от ожидания неминуемого. Едва получив дозволение, он с новой страстью взялся за любимое дело. Все дни превратились в боль и ожидание боли. Но жалеть о сделанном выборе отчего-то не хотелось. Хотелось однажды не очнуться. Нити фатума сплелись иначе, сам собой нашёлся способ прекратить кровавые забавы, без которых супруг стал на удивление быстро дряхлеть. Будто ими только и жил. А вот игры канцелярии остановить не было никакой возможности. Случайно или нет, но практику воспитанница Желика проходила именно в Массилии. Будто назло её прислали. Сильная девочка, как и другие, она заходила погостить, но ни разу не пожаловалась на тяжкую долю. Напротив, всегда светилась радостью. То ли от встречи, то ли от того, что ей нравилась новая жизнь, либо и то, и другое — было не разобрать, до того искусно она научилась прятать чувства, как не всякая фрейлина может, возможно, даже от себя. Вот и теперь было не угадать, случайно она обратилась по первому имени, как обращалась, когда была маленькая и пучеглазая, или только делает вид. — Что? — Желика запоздало подняла глаза. — Я случайно. Тебе не нравится разве, когда так зовут? — Нравится, — успокоила Регина, — отвлекает просто. Ты лучше молчи. О деле думай… Думай, что за человек, и смотри по сторонам, всё, наверное… Она перевернула третью карту с перевёрнутым изображением старой башни, в которую били молнии. Посмотрела с тревогой на неё и на луну. Желика не подгоняла, но замерла, покрепче обхватив пустой бокал. — Неудивительно, — сказала Регина тихо, будто говоря сама с собой. — Это тоже к переменам… очень скорым… Вместе с луной сложнее, конечно, вот эта, — она коснулась пальцем башни, — из тебя всё вытянет, что о себе не знаешь, и что от себя прячешь — вытянет. Желика смотрела терпеливо, Регина помолчала, подбирая слова. — Ты запомни, — сказала она, пальцем указав в окно, — они Марию знают. Я… — положила руку на грудь, — я знаю Желику. Но ты, ты знаешь их обеих… А себя знаешь? Что тебе самой надо, знаешь? И мне не говори, себе скажи. Обязательно. Это трудно. Но тебе — надо. Чтобы себя настоящую сберечь. Регина смотрела на Желику, а та — в ответ. В тёмно-карий, едва не чёрный омут, что затягивал, звал забыть про всё вокруг, но не с тем, чтобы утопить. Скорее, спрятать от всех горестей, какие только могут случиться. Наступила тишина, стало слышно, как за окном шумит ветер в листве деревьев. Желика улыбнулась как смогла беззаботно, чуть склонила голову набок и ответила совсем не дурашливо: — Тётя Флорика, а можно я потом отвечу? — Можно конечно, — ответила Регина, — но только обязательно. Иначе заиграешься с этими двумя… особами, тогда и их, и себя погубишь. Осторожней, девчонка. Она незаметно сняла карту, перевернула и украдкой от Желики скосила глаза на рисунок. Увидела, откинулась в кресле, выдохнула спокойнее. На четвёртой карте была изображена женщина — отдалённое подобие Предвечной — с весами в одной руке и воздетым мечом в другой. Желика смотрела с азартом и нетерпением, наконец вскинула брови и кивнула снизу вверх, подгоняя с ответом. — Я знала, что моя девочка — умница, — проворковала Регина так, будто говорила сама с собой. — Ты на все найдёшь ответы. — Это же хорошо? — Ну конечно. Только осторожней, — Регина погладила карту. — «Правосудие» — это ведь не только правда и награда. Это ещё и воздаяние. — Я не боюсь, — ответила Желика, будто речь шла о пустяке. — Нам всем воздаётся, сколько живём. Чего же тут бояться? — Действительно. — Ну теперь-то можно? — Желика стрельнула глазами в сторону оплетенной бутыли с красным. — Ой дорвала-ась, — с укором протянула Регина, но принялась разливать. — Почему же сразу? — возразила Желика. — Во дворце, между прочим, делают очень недурной сидр. — Как не совестно… — укорила Регина, неотрывно глядя на то, как вино поднимается к краям бокала Желики. — Так за компанию и совсем чуть-чуть, — задорно отбивалась она. — Ничуть не зазорнее, чем знатной даме употреблять одиночестве. — Бокал на ночь для лучшего сна? Какой же в том порок? — Действительно. — Чин-чин, — вскинула брови Регина и с лёгким звоном ударила о бокал Желики. — Теперь давай что-нибудь повеселее. — Она снова взялась за карты. — Например? В девятку на желания? — Почему нет? — Регина посмотрела с хитрой полуулыбкой, так, будто уже выдумала действие за проигрыш. — Для тебя — всё что угодно, — подыграла Желика, — но я не пойду дёргать за усы твоего привратника. У него ружьё. — Ну раз не хочешь… — Регина выложила колоду на стол, медленно положила руку сверху, аккуратно касаясь колоды кончиками пальцев, и с торжествующей усмешкой посмотрела на Желику. — Опять? Ты же знаешь, я не люблю гаданий, — запротестовала та. — Ну не капризничай, — чуть надавила Регина. — К тому же мне самой интересно, кого же там тебе привезут. — Что?! Ну хва-атит. — Едва вспыхнув, Желика медленно потянула руку к колоде. Ответом был звонкий шлепок по ладони. — Не делай так. — Регина приподняла указательный палец, Желика обречённо уселась на место. — Ты сама пришла за ответами, я рассказала всё, что знала, теперь говорят они. Ты уж имей почтение. — Регина осторожно гладила карты, будто извиняясь за взбалмошную гостью. Желика допила остатки и снова обняла пустой бокал. — Ну мне, допустим, тоже интересно. — Вот и славно! Не бойся. Мы просто. В три листа… — Регина сказала это ласково, но переменилась в лице, едва сняв карту, и брезгливо поморщилась. — Ну отчего? Зачем тебе такое?! Ах, тоже мне, нашли человека! В её голосе не было страха, что уже немало радовало. На карте стоял странный мужчина, у которого в каждой руке было по два меча. Он держал их, как когти, выпустив длинные лезвия между пальцев. Ещё два меча крест-накрест висели на спине, и седьмой — тоже за спиной, но вертикально, длинный, едва не в рост человека. — Кто это? — подобралась Желика. — Воин? — М-м… не совсем, — простонала Регина, изобразив неприязнь на лице. Ничего хорошего, если разобраться. — Совсем? — Ну, он не глуп, умеет говорить, умеет думать, да и всё, пожалуй. — И далее Регина перечислила по пунктам, недовольно, будто брошенная женщина о бывшем муже: — Эгоистичный, неуправляемый, вспыльчивый, циничный, беспринципный, себе на уме… С таким кавалером неудивительно, что у тебя «луна». — Та-ак, — вкрадчиво протянула Желика. — А дурные стороны? Регина в ответ только вспыхнула глазами, в притворной злобе растопырив пальцы, увенчанные чёрными блестящими остриями ногтей. Злость, даже притворная, шла ей безмерно. — Как ты не понимаешь?! — Да ведь ты меня ревнуешь… — проговорила Желика с зачарованным изумлением. — Глупости! — Тогда к чему так злиться? Мы ведь не мужа ищем. А для дела — самый что ни есть подходящий кандидат. Регина без особого желания сняла следующую карту и открыла перевёрнутый рисунок с пятью звёздами. — Ну кто бы сомневался? — возмутилась она устало. — Бранилась ты на карты и вот… Глупая девчонка. Сложно всё у вас. Нужно договариваться, а как с таким договоришься? Тяжело вздохнув, она открыла следующую, где пятеро мужчин стояли с неотёсанными дубинами в руках. — Ну то же самое… Споры, кто главнее, и прочая ерунда. Ну… С ним хотя бы будет нескучно, — с негодованием и злорадством подытожила Регина, но сделала это в пустоту. Желика словно покинула комнату. — Куда ты смотришь? Желика смотрела в никуда. Чуть в сторону, будто наблюдая одно ей ведомое. Блуждающе улыбаясь одними только уголками губ. Как может улыбаться женщина, вспомнив о том, чего другим знать не следует. — Что? Ты кого-то такого знаешь? — вкрадчиво спросила Регина и сузила оливковые глаза, обведённые чёрным. — Ну… — начала Желика непроизвольно и замолкла. — Виттарион? — Регина всматривалась в блаженную улыбку подопечной и обратилась осторожно, будто пытаясь понемногу вытянуть Желику из забытья. Та лишь отвлечённо покачала головой, посмотрела в ответ уже осмысленно. Вернулась. — Нет. Почему ты о нём спросила? — Не знаю даже… — Регина неопределённо развела руками. — Подходит под образ, в некоторой степени. — Кстати, как он тебе? — Интересный мужчина. — Тё-етушка, — теперь в голосе Желики прозвучала укоризна, она с улыбкой подняла бровь. — О чём вы таком думаете? Вот я — о деле. — Он? Замешан? Брось. Это несерьёзно. — На всякий случай, — слабо упорствовала Желика. — Скрытен, своенравен, никому не подчиняется, всюду, где есть, наводит смуту. Ночью накануне взрыва на ярмарке был в столице… Регина покачала головой. — Говоришь и себе не веришь, — вальяжно констатировала она. — Он не стал бы участвовать, не стал бы интриговать. Ты посмотри на него. Его здесь нет. Такие живут лишь там, где смерть. А всё, что здесь, для него декорация. Неужто не заметила? — Ты — нет. Не декорация, — возразила Желика, будто поддразнила. — Даже таак? — Регина подняла брови, принимая вызов. Она могла быть разной, могла быть пренебрежительно-вальяжной, когда каждый оттенок чувств на лице дорогого стоил. Могла быть такой, как теперь, когда улыбка не сходила с губ, а брови, казалось, начинали жить своей жизнью. Мало кто знал её такой. Желика — знала. — Какое бесстыдство, — возмутилась Регина. — Это значит, в атриуме вместо того, чтобы налаживать связи, ты бессовестно подсматривала за тётушкой? — А надо всё видеть, — передразнила Желика, изображая воркующий и чуть назидательный тон Регины, и даже вспыхнула глазами, как она. — Неслы-ыханно… Неслыханно. — Регина снова разлила вино. — Мне идти скоро, — с сожалением проговорила Желика, щёлкнув браслетом с часами, как только они отпили по чуть-чуть. — Почему академия не взяла тебя на воспитание? — спросила она неожиданно. — Ты бы многим фору дала… Регина ответила не сразу. — На меня смотрел человек… тот самый, с пустыми очками. Ты знаешь, о ком я. Любая кронфрейлина с ним знакома. — Знаю. — Желика не думала отпираться. — У нас принято звать его Мастер. Желика держалась спокойно, только поправила воротник, невзначай взглянула в тёмный угол. — Так вот он решил, что меня учить — только портить, — заявила Регина с шутливой пренебрежительностью. — Решил, что мне лучше вот… глупых девчонок наставлять. Она кивнула на Желику, та лишь усмехнулась, не собираясь настаивать. То, о чём говорил Мастер при личной встрече, навсегда оставалось личным. Да и Регина, судя по всему, не врала. — Радуйся, — продолжала она, — иначе бы не встретились. А когда б и встретились, совсем бы не дружили. И Желика покачала головой, соглашаясь. — А можно ещё вопрос? Регина вздохнула как будто с сожалением: — Ох и странные они у тебя сегодня. — Вовсе нет, — возразила Желика с лёгкой обидой в голосе. — Воспитатели… — она сделала пару глотков, прежде чем продолжить: — Они все… Как будто не настоящие. Какими бы ни были — весёлыми, злыми, добрыми — всё одно не настоящие. А ты… — А ты — моя главная ошибка, — осторожно перебила Регина. — Или самое совершенное творение. Она осторожно забралась пальцами под ладонь Желики, накрыла её руку своей ладонью, погладила. — Не спрашивай, долго это. Да и ни к чему тебе. Нельзя к людям привыкать. Слишком вредно. — А я хочу …— возразила Желика не так же горячо, как в десять. Спокойно. — Хочу знать, что есть дом с мезонином и с кошкой. И там… там пахнет корицей и цветами. — Он есть, — только и ответила Регина. Желика молчала. Не вставая, наклонилась к ладони, звонко коснулась пальцев тёплыми губами, положила голову сверху и улыбнулась устало. — Спасибо, тётя Флорика. — Беги, — улыбнулась Регина, глядя на воспитанницу. — И жди, тетя Рина пригласит тебя, скоро. Не шали больше так. — А я теперь большая девочка, — развернулась Желика, уже стоя на пороге, — могу шалить как вздумается… На её лице вспыхнула улыбка, в глазах заиграли огоньки, и белые волосы, осторожно ниспадающие на плечи вместо привычной рыжей лоснящейся гривы, показались как никогда чужеродными. — Иди уже, — лениво отмахнулась Регина, тем не менее глядя вслед. Оборачиваться упорно не хотелось. Только сладкий запах благовоний и цветущего сада продолжал преследовать, крепкий и ласковый, он давал ощущение, будто минула целая ночь. Но улица осталась тихой и безлюдной. На перекрёстке всё так же стояли четверо мужчин, уже других, неуловимо похожих на их предшественников. Так же в свете фонарей они поблёскивали кто чем: золочёным мыском ботинка, цепочкой карманных часов, медальоном, железным зубом. Так же смотрели пристально и вместе с тем в никуда. Только парк оживал понемногу соловьиными трелями. И шелестом листьев, беспокойных от утреннего бриза, что вот-вот разгонит темноту. Тишина кончилась на улице — заднем дворе для увеселительных заведений. Сразу возле веранды, где отдыхала команда Ареса. Крики, ругань, звон посуды и треск мебели… Громкий веский барабан словно пытался задать ритм грохочущему гвалту. За оградой бились люди, страшно, крепко и задорно. Тёмно-серые одежды смешались с белыми робами торговых матросов. Чья-то серая спина, словно камень, проломила собой перила, и несчастный вывалился едва не под ноги. То был недавний конвоир, что носил связку ключей от кают и забавно смущался. Не глядя по сторонам, он вскочил на ноги, запрыгнул на перила, уже с них бросился в самую гущу, завалив вместе с собой двух «белых», и они рухнули на пол под треск стола, чьи ножки не выдержали. Желика поспешила прочь, в едва заметную, но присутствующую жизнь задних дворов варьете и ресторанов. Редкие отдыхающие танцовщицы, курившие на лавках, блаженно вытянув длинные ноги, пара загулявших до бессознательности клиентов, солидный на вид мужчина в компании двух пьяно хихикающих дам неопределённого сословия — вот и всё, что её составляло. Парадная улица слабо сопротивлялась дремоте. У парадных дверей всё же толклись небольшие компании, извозчики ждали отдохнувших посетителей, один из которых, как видно, проигравшись, требовал везти его в долг. — Чтобы я! Потомок славных Принтизи! Осквернил свои ноги ходьбой по бренной земле?! Трепещи, смерд! — декламировал он на всю улицу. Не было времени следить за развязкой, тьма вокруг понемногу бледнела. Хоть даже самые расторопные торговцы не спешили раскрывать дверей магазинов и, скорей всего, ещё дремали. Как и дворец Максимина. У ограды Желика взглянула на часы - половина четвёртого. Даже Рачель, вероятней всего, ещё в конюшне. Желика не стала изображать её, пересекая сад. Мало ли кто из северного крыла мог улизнуть в город? Час волка. Все девушки в капюшонах одинаково серы. Телья окончательно растеклась по креслу и рисковала сползти с него на пол. Теперь при взгляде на неё не захотелось даже проказ, до того крепко и трогательно она приютилась. Верно, не оказалось рядом бдительного Крамера. Что радовало. Добравшись до покоев, Желика осмотрела дверь в поисках секретов, насколько могла, бесшумно. Секретов, как и прежде, не оказалось. Как и прежде, Крамер ничего знать не хотел о надоедливой дочери профессора Граушвица. Желика провернула ключ в замке и медленно потянула вниз дверную ручку, стараясь кончиками пальцев ощутить каждое движение. Мария, неравнодушная к любым механизмам, как только поселилась, обильно смазала петли и замок. Ход был идеально ровный до того, чтобы малейшее препятствие создало в нём «зазубрину», и она возникла. самая лёгкая, в самом начале хода, какую не мог заметить тот, кто не знает о секрете. Маленький ломкий кусочек мела в зазоре язычка дверного замка. Лишь раз при нажатии он мог создать слабую помеху и рассыпаться в прах. Закрывая дверь, Желика подсовывала его дважды: раз - когда в одну из ночей отлучалась в кабинет, и теперь. И оба раза перемалывала его сама. Незваных гостей не нашлось. Не включая света, Желика сняла одежду и с блаженством растянулась на кровати. За окном светало, узор на потолке балдахина понемногу проступал из темноты, и взгляд сам собой цеплялся за его изгибы. До позднего завтрака оставалось время, чтобы отдохнуть. Мысли, как ход двери в комнату, текли одна за одной, теперь ровно и без помех. Если Крамер и мог заподозрить неладное при появлении Граушвицев, Марию он явно не воспринимал как опасность, а секреты на двери профессора, если таковые и были, могли быть повреждены, только если Отто отлучался по нужде. На акробата, способного покинуть комнату через окно и тем же способом попасть в кабинет, он в силу возраста не тянул. Оставалось ждать, что прочтёт Максимин о драке этим же или следующим утром и ждать гостя вместе с переменами, что обещала Флорика. Которые, раз она сказала, значит, и вправду скоро. Отчего-то безмятежное спокойствие пришло сразу же, стоило подумать о ней. Желика повернулась на бок, обняла подушку и с едва заметной улыбкой на губах провалилась в непривычно глубокий сон. Далёкие раскатистые выстрелы из сада оборвали его. Как то бывало каждое утро. — Не утешай, — говорил голос Максимина. — Такой результат, я бил навскидку, от бедра. Как до́лжно…
