Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      Солнце уходило за горы. Оранжевое небо резали чёрные контуры крыш и домов. С юга горкой острых башенок и шпилей возвышался губернаторский дворец, за ним тонкой щепкой уходил в небо маяк, до того огромный, что казалось, будто до него не более двух миль. На деле столько было только до борделя, который рекомендовал губернатор, искренне и лично, пусть даже после напряжённых переговоров.       Возле главного выхода из мануфактуры толпились матросы.       — Становись, равняйсь. Смир-рна! — прорычал Виттарион, оглядел строй и даже сам себе оправил китель с единственным ремнём через плечо, под кортик. До того приятно впечатлили: все как один стояли бодро, нарядные, с начищенными пуговицами, и даже те, кто с каторжанской гладко бритой рожей, лучились сумрачным благородством.       Теперь буквально всё казалось ярче и бодрей, чем есть. После дозы порошка, что удалось не без нажима затребовать у лекаря и тем отодвинуть сон-забытьё, в каком мог ждать прибрежный город, и устранить шуршащий звук шагов, с каким Ферро покинул рубку.       После третьей бессонной ночи эти шаги звучали всякий раз, как в рубке никого не оставалось, звучали во всём: в шуршании страниц и в трении одежды о кресло. Теперь ушло. И сон, и лишние звуки. Осталась непомерная бодрость, злой кураж и радость, с какими ходят на дуэль.       Меж тем матросы заждались и стояли, жадно взирая на огни, что понемногу стали зажигаться в городе.       — Напра-во! На месте шагом… марш!       «На месте — научились», — отметил про себя Виттарион и запустил вперёд. Шагали ровно, но недолго. Пришлось равнять рассыпчатую дробь шагов.       — Р-раз, раз, раз-два-трии! В ногу-р-раз, раз, раз-два-три! Выше, рраз…       Жалкое зрелище… Как и всякий морской офицер, Виттарион не жаловал строевую, считал её бесполезной тратой времени, но теперь один только взгляд на две нестройные колонны дюжих молодцов, что пытались маршировать по правую руку, вызывал расстройство. Прыжки вразножку в попытке перестроить сбитый шаг, беспорядочные рывки руками от сбивчивой отмашки, словом, всё великолепие флотской выучки…       Что поделать, так повелось, что большинство матросов составляли те, кого выписали из сухопутных как раз за недостаточное радение, в том числе и в строевой, и за нездоровую смекалку, что у сухопутных офицеров вызывала нервный тик, но которой флотские умели найти применение. Другие и вовсе — паровозики, что в строю стояли только на присяге Её Величеству. Эти были в меньшинстве.       Без того сбивчивый шаг снова стал безобразными на звук.       — В ногу рраз, раз, раз-два-три!       Самых рьяных бойцов, кои непременно возжелают испытать радость битвы уже после первой кружки, Виттарион частью доверил Колоту, частью — закрепил за собой, оставив Тольцу самую малость, чтобы не обидеть недоверием, которое Колот, например, уже не оправдал.       — Не пылим, не пылим! Выше ногу, замарашки! Бережём мундиры! Я не стану краснеть перед массилийскими шлюхами за ваш внешний вид!       Нестройный рокот ботинок разбавило сдавленное ржание. Свежие, постиранные, праздничные, они почуяли свободу и веселье длиною в сутки. Теперь их можно было крыть почём зря — не услышат. Потому как влюблены в этот вечер, в багровый закат и даже в полуосвещённый фабричный тракт, а тем более в огни приближающегося города и в своего капитана, что ведёт их в этот праздник жизни.       Стук ботинок стал громче, началась мощёная дорога и фонари.       — На месте стой! Раз-два. — Виттарион остановил их на перекрёстке. — Напра-а во!       Повернулись на удивление дружно. И без движения смотрелись вполне сносно. Лишь задирать головы и таращить глаза не стали, что и не требовалось.       — Встряхнись, пехота! Что за вид? — Может, обидно, зато оглядели себя с особым чаяньем, громко застучали по брюкам крепкими, заскорузлыми ладонями. — Вот так. То, что надо! Кто к папкам, мамкам, жёнам — шаг вперёд!       Вышло четверо. Чтобы у Тольца совершенно точно не возникло подозрений, пришлось взять себе несколько местных.       — Документы к осмотру.       Трое немедленно достали листки с пропиской и увольнительные. Четвёртый смешался, протянув лишь увольнительную. Матрос второй статьи, помощник кочегара второго котельного — перепуганный парнишка лет семнадцати.       — Родственников в Массилии нет?       — Никак нет.       — Куда планируете отбыть?       — К невесте, господин капитан.       — Ишь ты…       Паренёк прятал глаза, имел поникший вид и, вероятнее всего, совершенно не представлял, куда себя деть. А невесту выдумал для того, чтобы не идти в кабак, прослышав о сражении, что было накануне. По возвращении из увольнения под командованием Колота двое бодро хромали. Одного и вовсе привезли днём позже из полицейского госпиталя, тоже бодрого, даром что с двумя зашитыми ранами от ножа.       — Боцман, проводите матроса.       — Будет исполнено, — взял под козырёк бравый моряк из местных, что собирался к семье.       Такой проводит, приютит, а возможно, и впрямь найдёт невесту.       — Можете идти.       Парнишка поплёлся следом, стараясь не отставать от квадратной спины боцмана. Не дело, конечно, команда на то и команда, чтобы всюду быть вместе. Однако служить приходилось с теми, кого предоставили. Да и впрямь, не окреп ещё боец. А ну как и вправду зашибут.       Виттарион оглядел оставшихся. Один другого крепче. Торжественные, подтянутые и как один с бандитскими рожами, о таких впору телят расшибать, такие нигде не пропадут. — Ну что, разбойнички, к разврату готовы?       — Так точно, господин капитан!       — Тогда, значит, ровно! Стрройно! Командира не позорим, напра-во! Прямо шагомарш!       Три звонких удара на первых трёх шагах. И почти без «гороха» — не иначе преисполнились. То ли от внушения, то ли от того, что на движущийся строй стали поглядывать спешащие прохожие и, конечно, барышни, коих моряки полгода видели лишь на скабрезных фотографических картинках.       Улицы становились все светлее и оживлённее, невзирая на поздний час. Мерный стук ботинок перестал резать слух до того, что мысли пошли одна за одной параллельно с чередой уличных фонарей.       Теперь свежий воздух и не утихающий праздник массилийской центральной улицы отчего-то развлекали, не в пример тому, как это было перед визитом во дворец. Буквально всё дышало торжеством. Своеобразное пари, заключённое с Колотом, добавляло перца в происходящее.       О произошедшей драке старпом доложил немедленно по возвращении. Изложил суть, кратко — ход сражения, и в ожидании выволочки не стал прятать взгляд, а уставился на стол — тяжело, так, что, казалось, ножки стола вот-вот разойдутся.       Услышав неладное, он немедля спустился со второго этажа, из зала для офицеров, увидел, как моряки Ареса бьются с превосходящими силами торговых моряков, и сперва самолично, по одному, стал отшвыривать собственных бойцов из общей свалки. Однако, когда враг воспользовался ослаблением позиций, и подло перешёл в атаку, боевой офицер Аркадий Колот не сдержался — лично возглавил контрнаступление, обратил врага в бегство, принял бой с нагрянувшим не вовремя нарядом полиции, изрядно усиленным гвардейцами, и почётно, с боем, отступил, не потеряв пленным ни одного матроса. Как было такого бранить? Пришлось ограничиться парой вопросов.       — Сотрясать воздух не стану. Хочу спросить только… Вас будет мучить совесть, если я скажу, что вы нарушили обещание, которое я давал губернатору Максимину Крассу лично?       — Никак нет, — ответил Колот просто и честно. — То были обстоятельства, я сделал всё возможное. Как командир, считаю, что иное решение невозможно. Если угодно, готов составить рапорт.       — Ни к чему марать бумагу. Продолжаем: вас будут снедать муки совести, если увольнение под моим руководством пройдёт без происшествий?       И тогда Колот поднял глаза и заявил со всей прямотой:       — Будут, господин капитан.       На том и порешили. Оставили даже в качестве места для отдыха всё тот же кабак с борделем, вполне приличный, к слову. Где успели даже восстановить ограду и столы.       Теперь, как и в тот злополучный вечер, кабак встречал уютной верандой, аккуратным и целым штакетником, яркими огнями и тремя девицами лёгкого поведения, что стояли нестройным рядком, вдоль которого расхаживал придирчивый клиент. Остальные сидели внутри, оглядывая на удивление редких посетителей.       Виттарион, желая довести до конца весь абсурд, что предписывал перемещаться по городу строем, остановил две шеренги матросов неподалёку от девиц и прохаживался теперь вдоль строя, показалось даже, что посетитель, выбиравший себе подругу на ночь, в некоторой степени копирует его движения.       — Значит так, разбойнички! — начал Виттарион. — Перед вами уникальная возможность приятно провести вечер! Пить, кутить, морально разлагаться и не… Подчёркиваю: НЕ! нарушать закон! А также явиться вовремя на борт к вечерней поверке без посторонней помощи.       Матросы преисполнились и смотрели. Клиент заведения, что маячил возле девиц, исчез с одной из них. Две оставшиеся — тоже смотрели. Одна другой принялась что-то шептать на ухо, не иначе расписывать ужасы недавнего побоища и, как видно, ярко. У второй всё шире открывались глаза то ли от восторга, то ли от страха. Что вдохновило…       — Если узнаю, что кто-нибудь хоть словом задел гражданского, моряка, сухопутного — надену на главный ведущий! Лично и без прелюдий!       В строю сдавленно захмыкали.       — И не с того торца, с какого вы привыкли и любите, а другим концом! Аккурат на ведущую. Вон механики знают… — Виттарион кивнул на циклопических размеров машинист-ремонтника с руками-лопатами. — Триста шестьдесят в диаметре, сорок восемь зубьев. Так и быть, на малых оборотах.       — Ге-ге-ге, — заржал здоровяк, польщённый вниманием.       Виттарион смерил его взглядом.       — Да уж, с такой «посадкой» и то не страшно.       Машинист замолк. Впередистоящим свело скулы больше прежнего. В тишине сработал «капсюль» — краткий девичий смешок из-за спины — и подорвал «заряд»: строй взорвался на все лады. Будто сбесившиеся лошади с голодными бакланами, одним гуртом кружили возле работающего движителя с хрипящим и стучащим редуктором.       Виттарион молчал.       — Отставить! — выдохнул он беззлобно. — Ещё раз! Не задирать! Не дебоширить! На пол не плевать, посуду не бить, вусмерть не нажираться! Выглядеть достойно, пахнуть хорошо! Вопросы?       — Никак нет! — стройным хором.       — Вернуться трезвыми и в бодрой кондиции! — напутствовал Виттарион, глядя поочередно на каждого. — Кру-гом. Слева-справа по одному не в ногу шагом марш!       Виттарион смотрел, как матросы заходят на веранду, примеряются, глядя то на женщин, то на барную стойку, и внезапно понял, что ему решительно некуда податься, не хуже, чем тому парнишке из второго котельного.       Он только кинул взгляд на запад, на скалистый берег, за какой ушло солнце и за каким стояло его собственное имение. Уже много лет, как его пользовали в аренду дальние родственники, навещать которых не было ни смысла, ни желания. Родимый край, в некоторой степени…       В этом же кабаке с парадного входа на втором этаже отдыхали не только унтер-офицеры, но и высший командный состав, по слухам, не брезговал, что отталкивало совершенно. Однако возвращаться в каюту и заново сражаться со сном и шорохом шагов упорно не хотелось.       Решение нашлось само. Оно огрызнулось на дюжего вышибалу в накрахмаленной рубахе и халдейском сюртуке. Вышибала убрал протянутые было руки, но не отступил. Незадачливый посетитель вразвалочку прошёл на выход и побрёл прочь от веранды в неосвещённый угол.

Молодая вдовуш-ка Мужа не дожде…ца! Он её, голубушку, Позабыл навек!

      Он лихо присвистнул из темноты, следом раздался звук струи, бьющей в стену. Посетитель иссяк, громко застегнулся и снова запел:

Променял он вдовушку На ладную винтовушку, На тесак точечный Да на зелёный плед.

      Он снова присвистнул. Старая охотничья песня в оригинале пелась про жену, о которой забыл муж, пристрастившись к охоте. Теперь жена стала вдовушкой, а муж, как видно, военным егерем. Пледами они называли свои накидки, что в долгих рейдах служили им и плащом, и маскировкой, и одеялом. Основной их знак отличия и предмет особой гордости. Такая хранилась и у Конарда.       В город егеря иногда надевали парадную версию со знаками отличия, эмблемой полка, а иногда и фамилией. За эти накидки моряки звали егерей капюшонами или пеньками. Именно такая красовалась на изгнаннике. Виттарион шёл за ним, пока шумная веранда не исчезла за спиной.       — Эй, в капюшоне, — окликнул он негромко.       — Чего?!       Егерь развернулся, отвёл руку с кулаком, но, увидев мундир с адмиральскими эполетами, чуть успокоился.       — О! Ваш бродь…       Он не встал по стойке смирно, только чуть ослабил руки и посмотрел с любопытством, что можно было принять как знак почтения. Условно.       — Смотрю, не рады тебе?       — Кто?! — переспросил егерь и широко махнул рукой в сторону веранды. — Ну их! Свин-ньи, ваш бродь, не наливают, представьте, в долг.       — Что разрешимо. В обмен на небольшую любезность. Проведёшь меня туда — я плачу.       — Я?! — на пол-улицы удивился егерь.       — Ну тихо.       — А что сами? Вон ведь…       Егерь удивлённо кивнул на мундир. — Проведёшь так, чтоб не узнали. В твоей накидке.       Егерь подобрался. Пьяная расхлябанность сползла вмиг, даже качать перестало.       — Э-э, нет, ваш бродь. Тому не бывать. — Теперь он не кричал, говорил тихо, предупреждая. Виттарион глаз не отвёл, но задумался.       — Понимаю, — проговорил он, прикинул так и эдак и достал единственный козырь. — Но ведь мы с тобой однополчане… В некоторой степени.       Егерь окинул взглядом мундир, непроизвольно посмотрел на ботинки. Егеря, да и гвардейцы не уступали морякам в любезности и с большим почтением звали их «шнурками».       — Как же так?       — Если в двух словах… — помедлил адмирал. — Слыхал ли ты о Конарде?       Козырь сыграл. Офицер отдельного егерского полка, а ныне заместитель командира второго котельного Конард во время островной компании («за морем» — как любили говорить причастные от инфантерии) сделал достаточно, чтобы теперь у выпивохи напротив округлились глаза, стоило услышать имя.       — Да как же не слыхать? Мы с ним в одном полку… То ж человечище. Да кто ж его не знает?       — Ну вот. Раньше ты с ним служил, а теперь я служу.       — Так его ж по ранению того… списали. Он же на теперь на этом… Прр!       Егерь приподнял руки, изображая шум винтов Ареса. Виттарион терпеливо ждал, пока он логически восстановит всю цепочку.       — Так вы оттуда? С этого? — егерь ткнул пальцем в небо.       — Не похож разве? — Виттарион чуть приосанился. Егерь склонился вперёд, всмотрелся через сумерки в лицо, медленно раскрыл рот в изумлении.       — А ведь похож! Это вы с газеты?! Ну дела-а, — протянул егерь и тут же вернулся к Конарду. — Как же он у вас?       — Замечательно. Справляется, уж и не знаю, за что его так.       — А-а, так у него ранение, — пояснил егерь, — в ногу. А в нашем деле… Мы же…       — Да он кому угодно фору даст, — спокойно возразил Виттарион. — Ты одёжкой-то поделись, — напомнил он. — Там солдатская обитель, мне без маскировки нельзя.       За разговором егерь и сам не заметил, как двинулся обратно из темноты к зазывному свету веранды.       — Ну раз однополчане, то можно, — сказал он и снял накидку.       Виттарион аккуратно принял её, набросил капюшон и сразу стал чуть ниже ростом, ссутулился.       — Как тебя звать-то, благодетель? — поинтересовался он.       — А зовите Гу́ро, ваш бродь.       — Ну раз так, зови меня, наверно, Уго, — отозвался Виттарион, и двое развесёлых егерей (если не присматриваться к лампасам того, что повыше) побрели в обитель пьянства и разврата.