Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      На входе Гу́ро вжился в роль настолько, что распевал ту же песню, но уже вися на друге. Он помахал купюрами перед носом у вышибалы, от двери на весь зал позвал официанта и велел принести немалый заказ к столику в тёмном углу, в стороне от веселья, что только набирало обороты.       Пока новый знакомец хищно обгладывал свиную ногу, капая жиром в тарелку, Виттарион потягивал креплёное пиво, что совершенно не брало, и смотрел, как матросы, не охваченные женским вниманием, оккупировали стойку и уничтожали алкогольные запасы заведения. Случайные посетители понемногу покидали зал, но трактирщик не успевал даже посмотреть им вслед. Стоило налить кружку, ему тут же тянули другую. Так он и бегал между тремя бочками, из которых лилось то тёмное, то светлое пиво, то нечто мутно-багровое, что трактирщик без зазрений совести называл вином.       О сражениях никто не помышлял. Нашлась лишь троица матросов, которые с кувшином обходили столики, где сидели сторонние посетители, наполняли им бокалы и предлагали непременно выпить вместе за воздушный флот Её Величества. Однако и здесь обходилось без эксцессов, соглашались буквально все и не сказать чтобы без охоты.       — А ты, я смотрю, ещё и оголодал, братец? — усмехнулся Виттарион.       Гуро не подал виду, но устыдился, брезгливо отложил почти обглоданную ногу, будто объелся совершенно.       — Да не так чтобы очень. Тут славно стряпают.       — Сносно. Только пиво тяжеловато.       — А-а-а, — протянул Гуро торжественно, — я вам специально заказал! Отведаете нашего. Солдатского.       — Думаешь, не доводилось?       — Да ну!       — Чтоб я сдох!       Крики в зале становились всё громче. Чтобы унять матросов и пустить их буйство в мирное русло, музыканты стали играть жигу и ещё нечто задорное. Волынка, гармоника, скрипка… Кто в лес, кто по дрова. Все звуки в мелодию собирал ударник, что заходился над огромным барабаном, глядя в никуда пустыми глазами.       Гуро вещал, перекрикивая музыкантов, громко и с удовольствием. Унимать его не было уже никакой необходимости. Назови он сейчас хоть по имени и со всеми регалиями, никто бы в зале не услышал.       — А вот не похожи вы, вашбродь, на адмирала! Вот чес-слово! — Он снова опрокинул кружку и стал пить огромными глотками, оставил, вытер губы и продолжил: — Ну да оно и понятно, вы и за морем были, и вообще! Читал про вас!       — Ерунду сочиняют!       — А мне и то забавно! Не даёте им соскучиться! — Гуро ткнул пальцем вверх, указывая на «высший свет». — Ерунда не ерунда, а уж немало я повеселился!       — Ну спасибо на добром слове!       — За ваше здоровье!       Гуро всё не унимался, Виттарион смотрел то на него, то в зал, где нарастала безудержная вакханалия. Четверо матросов окружили музыкантов и наперебой заказывали музыку, перекрикивая друг друга. Чтобы заглушить всех разом, оркестр, не сговариваясь, исполнял «что-нибудь весёлое», и матросы пускались в отчаянную пляску, вовлекая туда девиц.       Одну такую, особливо задорную, водрузили на стойку, и она резво принялась отбивать по ней каблуками, задрав юбки, да так, что матросы окружили её и отбивали руки всякому, кто подумает стащить её на пол.       — А вот не пустяки! — Гуро с чувством ударил по столу. — Вот сразу видно, что «за морем» были! — Он неопределённо покачал рукой. — Сразу видно, что понятие имеете! Они ж не понимают, что мне надо. Я ж не всё время так… — Гуро указал на кувшины с пивом. — Но уж как иногда накатит! Вот тут, уж извиняй великодушно… Мне наград, медалек, вот верите? Ничего не надо! Но вот когда надо, уж будьте любезны! Вот тогда уж вынь и положь… Поставь!       Тарелки подскочили от удара по столу. От гневной тирады глаза Гуро налились кровью. Он зло уставился в стену, словно видел её насквозь.       — Ну так и пей, хороняка! — зло и весело окликнул Виттарион.       Гуро не сразу очнулся, пошевелился, взгляд всё ещё блуждал где-то.       — А и то верно! — довольно осклабился он — Ваш бродь, а давайте и за флот!       Девица на барной стойке плясала без устали, окружившие громко отбивали ей ритм, ударяя в стол, пока молчали музыканты. Передохнув, они заиграли снова, и музыка будто подстегнула нечаянную танцовщицу. Из рук трактирщика она подхватила кувшин и стала лить на окружающих струёй, те радовались, словно малые дети возле фонтана, стараясь поймать струю ртом.       Другой девице тут же в зале задрали юбки, силой нагнув на стол. Она едва отбилась и повела не в меру воспылавшего клиента наверх, в специальные комнаты. Глядя на это, остальные по одной стали уводить других. Всё это время девицы пили, плясали, громко и пьяно хохотали в ответ на бесхитростные ухаживания, но вместе с тем успевали вполглаза следить друг за другом, за тем, где находится вышибала, и, разумеется, за матросами, без ошибки определяя, кто пришёл повеселиться и выпить, а кто — за ними. Они ловко избегали первых, окружали вниманием вторых и теперь вели матросов, а заодно и себя, прочь от буйства, что царило на площадке.       Гуро полез было обниматься через стол, пришлось в очередной раз успокоить. Он сел обратно с улыбкой, кровавая пелена исчезла из его глаз вместе с жизнью, оставив два водянистых комка со зрачками.       — Не, ну а чо, ваш бродь? — скалился он. — Я ж не шучу, оно, — он щёлкнул ногтем по кружке с пивом, — и правда надо. Подчас такое вспомнишь… Вот только выпивка и спасёт.       Глаза блестели осоловело, Гуро улыбался, словно по инерции, будто забыв сменить довольную маску.       — Я, мож, давно бы и рехнулся через это дело, когда б сюда не заходил. Ага… Уж знатно от меня тогда б побегали! Ха! — Гуро всхохотнул громко, но снова успокоился. — Меня вон и девочки не любят.       — Так ты, поди, их тоже в долг просишь? За что же им тебя любить?       — Не, — лениво отмахнулся Гуро, — не от того… Боятся. И правильно… Я вон одну тут придушил во сне. Да сам не помню как… Но хорошо хоть обошлось. Она мне в руку шпильку загнала, я мигом и очнулся. На неё гляжу и не могу понять, что она такое и где я оказался… Ну она не дура! Насквозь проткнула. Во!       Он задрал рукав и показал белую точку на предплечье.       — Ну оно и правильно, вашбродь, Хоть жива осталась. Даа… А давайте ещё выпьем, — вскинулся он, помолчав задумчиво. — Мож, хоть сегодня успокоюсь. А то что-то всё как спать, так такое… Такое, что впору вовсе не ложиться.       Он не видел глаз под капюшоном, но поймал взгляд.       — Да вы и сами, верно, знаете. Вы ж не то, что эти, — Гуро махнул в сторону вышибалы. — А хотите, ваш бродь, я пойду да заряжу ему в вашу честь?! Уж я неплохо исполняю с левой! Красиво выйдет.       — Э, нет, боец! — Виттарион привстал и сжал плечо егеря, плавно, но крепко потянул вниз. — Сегодня без артиллерии. Отбой.       — Как хотите.       — Пей, боец.       Усвоив, что боёв не будет, Гуро заметно заскучал, угнездился в кресле на трёх человек и захрапел, совершенно не смутившись задорно-ритмичного гвалта, что бушевал вокруг.       Возле тумбы с музыкантами резвилось не меньше пятнадцати матросов. Крича в такт барабанам, они плясали так, будто вместе решили проломить пол тяжёлыми ботинками, объединялись в хороводы и орали, подзадоривая друг друга. Главный механик возвышался над беснующимися, будто живое воплощение царившего буйства. Он в танце разливал по глоткам страждущих пиво из кувшина и отгонял затрещинами нетерпеливых.       Кто-то прыгнул на него со спины, схватил руками и ногами, затем второй, третий — повисли на механике, как борзы́е на медведе. Механик стал крениться.       — Полу-ундр-ра!!! — заревел он на весь зал, вместе с кувшином и терзавшими его матросами грянул на пол и сломал ближайший столик, за которым сидело трое, что едва успели отскочить.       Куча-мала рассыпалась по полу, из центра не без труда выбрался механик, отряхнувшись от матросов, огрел ладонью-лопатой одного из них, вознамерившегося броситься на недовольного гражданского, затем полез к стойке, вытащил два кувшина и поднёс их пострадавшим гостям. Те не возражали, и веселье продолжилось.       Грохот музыки, визг девиц и топот матросов, мельтешение… Без неугомонного Гуро, что теперь храпел, запрокинув голову, всё это сплелось в единый ком, крутящийся калейдоскоп звука и света. Звук превращался в монотонный шум, а беспорядочное движение танцующих тел — в видение, от которого получилось избавиться лишь усилием воли.       Уже огни заведения, словно мозаика, слились в синее небо и белый город под ним, а в грохоте пляски, в шуме моря и волн послышался даже детский голосок. Он заставил тотчас вскочить, выйти в уборную и умываться до тех пор, пока лицо не стало ломить от ледяной воды, пока память о солнечном городе с не в меру приветливыми и мёртвыми людьми не смоется с лица и шеи вместе с липким потом.       Виттарион сдёрнул капюшон, посмотрел в зеркало и не сразу узнал отражение. Будто из зеркала смотрел лишь смутно знакомый человек. Он усилием воли сфокусировал зрение, напряжённо вгляделся и, только разглядев себя, набросил капюшон и вернулся к столу. Гуро, хоть и спящий, отчасти успокаивал уже присутствием. Как и созерцание матросов, что продолжали веселиться, лишь немного поубавив прыти.       Два электропроводчика, что сидели возле самой ограды, оживились.       — Смотри какая! — встрепенулся тот, что помоложе. — Эй, светлячок! Давай сюда, у нас нескучно!       Под хохот боцмана он зазывно отсалютовал кружкой девице, что проходила мимо. Та и вправду походила на светлячка — с расчёсанной гривой белоснежных волос, с мерцающим узором на изумрудном платье она буквально вся играла движением и шла, едва не пританцовывая.       Она уже скрылась из виду, а проводник всё смотрел ей вслед, не слушая ни смеха, ни подначек.       — Ты видел?! Видел? Это она мне!       — Кому тебе, болезный? — боцман перегнулся через ограду. — Там нет уж никого.       — Вот только что свернула!       Музыка не утихала, но танцующих становилось меньше. Кто-то набесился вдоволь и спал, уронив голову на руки, кто-то присел передохнуть и закурил, пустившись в разговоры.       Виттарион с некоторой завистью взглянул на Гуро.       — Счастливый ты сукин сын! — провозгласил он сквозь звуки музыки.       Хотелось заглушить мерзко шевелящуюся тревогу, которая в последнее время чувствовалась всё острее, стоило только остаться в одиночестве. И провидение будто услышало желание. Но, как всегда, воплотило его в необычной манере.       По мере того, как число матросов в зале редело, народ всё прибывал, среди прибывших был странного вида молодой повеса в слишком дорогом одеянии для солдатского трактира, но и слишком потрёпанном, чтобы можно было пройти в нём на второй ярус. Из-под мятого цилиндра торчали немытые золотистые патлы. Он посмотрел вокруг стеклянным немигающим взором. И пошёл прочь от шумных гостей в полумрак, за соседний столик. Однако, проходя мимо, встал, шатаясь, и уставился пристально непомерно узкими зрачками в окружении голубых радужек.       — Зверь! — рявкнул он громко и со злобой, не дождавшись ответа, прошёл за столик и тяжело рухнул за него.       Гуро не пошевелился.       — А как ты хотел, голубчик? — проговорил Виттарион, обращаясь в никуда. Парнишке, что был в морфиновом (судя по всему) бреду, уже не было дела до окружающих. Он прочно угнездился за столом и теперь смотрел на пепельницу так, будто читал её мысли. Казалось даже, что ему это удалось. Он принялся говорить с ней одними губами, а когда подошёл официант, сделал заказ и, не дождавшись, упал лицом вниз едва не в ту же пепельницу.       Потеряв интерес, Виттарион ударил кружкой о кружку спящего Гуро. Стоило отпить, на входе объявились его однополчане. Эти двое, в отличие от юноши, смотрели осмысленно и цепко, увидев знакомые мундиры, поспешили к столику. Виттарион невольно успел порадоваться, что сидит левым плечом к стене, именно там красовался номер и эмблема полка в виде волчьей лапы. Уж очень не хотелось порочить честь новообретённого собутыльника перед его сослуживцами. Узнай они, что их однополчанин позволил носить егерскую накидку флотскому, хоть и обер-офицеру, не миновать было бы скандала, а владельцу накидки — презрения.

***

      Между тем егеря подошли и уселись, не ожидая приглашения. Один с крупными усами, крученными, как у Конарда, другой — стриженный едва не наголо, со щетиной, как у поросёнка, на голове и с густой бородой.       — Здорово, бродяга, и этот с тобой? — удивился лысый, завидев храпящего Гуро.       — Как видишь, — отозвался Виттарион. — Не буди, пусть отдыхает.       — Этого разбудишь, пожалуй, — отмахнулся лысый.       Усатый был немногословен, но внимателен. Поздоровавшись, он посмотрел пристально.       — Что-то не видал тебя раньше. Из какого полка?       — Первый егерский, — не задумываясь, Виттарион с гордостью назвал полк, бойцы которого сражались в одном корпусе с Колотом, там же служил и Конард.       — Да ну! Он же в столице, — не унимался усатый.       — Ну так и я из столицы, на побывку.       — Ишь ты! А чего сюда?       — Климат полезный. А что? — парировал Виттарион. — Любопытен ты, братец.       — А как же?! — беззлобно ощерился усатый.       Лысый подозвал официанта, принялся делать заказ и внимание понемногу ослабил. Что один, что другой стали расспрашивать ни о чём: о жизни, увольнениях, кормёжке… а закончив ужин, предложили поиграть в кости.       Матросы поутихли и стали просить музыкантов сыграть нечто лиричное, пытались подпевать. А егеря неспешной игрой и своими расспросами разогнали тревогу.       Камень упорно не шёл, но вот игра «в прятки» увлекала куда больше, держала сознание на плаву, не давая ему снова провалиться в грёзы. И одному, и другому было интересно знать, как живут их столичные соратники, и приходилось вспоминать буквально всё, что только известно, о быте солдат и офицеров в первом егерском…       — А вообще, не знаю даже, чем теперь у нас кормят. В расположении уж полгода не был, — посетовал Виттарион.       — А где ж тебя носило? — Усатый спрашивал весело, но всё с тем же пытливым интересом.       — То долгая история…       — А чего сидишь, как пенёк? — спросил лысый. — Неужто не жарко?       — Куда там, братец, ещё и знобит.       Музыка играла тише, музыканты всё чаще брали отдых. Чтоб сохранить инкогнито, Виттарион добавил хрипа в голос.       — Лихорадка, что ли? — Лысый чуть отодвинулся.       — Говорю же, на побывку… по ранению. Крови много потерял, всё не отойду.       — Во-он как — потянул лысый с сочувствием.       Усатый посмотрел, забыв трясти стакан с костями. Оба понимали, откуда теперь можно прибыть с ранением.       — Кидай, не томи, — напомнил Виттарион.       Лысый уже набрал хорошо за тысячу и теперь сидел, потягивая мутное пиво, в ожидании победы. Усатый — любитель красной жижи — опрокинул стакан с костями.       — Два дубля́, ребята! — возликовал он, едва кости раскатились.       Лысый досадливо ударил по столу.       — А ты как хотел, Борода? Знал, с кем садишься! — Усатый схватил за ворот, загрёб товарища и стал возить ему по голове ладонью, стараясь взлохматить волосы длиною в четверть спички. Лысый в ответ рычал и упирался.       — Отстань, припадошный! Там нет ничё.       — Ну хоть отполирую!       — Сядь! — Борода в одно движение с силой пихнул усатого обратно в кресло.       — Не-е, парни… — не унимался тот, — меня сегодня удача любит!       — Ну тихо ты, — напомнил о себе Виттарион. — Ещё я не кинул.       — За один бросок? Семьсот очей? — усомнился усатый.       — А чего бы и нет?       Оба приятеля невольно замолчали, глядя, как Виттарион собирает кости. А ну как выпадет? Он тряс недолго и раскатил их по столу с полным равнодушием.       Считать нужды не оказалось. Одного взгляда на стол хватало, чтобы понять, что семи сотен нет и рядом. И даже тысячу закрыть не получилось. И уже пятую партию подряд. Виттарион засмотрелся на чёрные точки белых граней и вспомнил только пару случаев, когда удача за столом обделяла настолько, и всякий раз незадолго до того, как вознаградить сверх всякой меры, да так, что о той удаче после шептались люди и писали газеты.       Вот только не хотелось более ни взлётов, ни падений. Когда не в меру острый глаз ловил яркие краски, собирал их в мозаику и непременно дорисовывал такое, на что лучше не смотреть. Когда не в меру острый слух добавлял к каждому звуку нечто, что не хотелось слушать. А хотелось только удариться головой о стену, да так, чтобы не встать. Так, чтоб только оборвалась вакханалия звука и света.       От этого удержали лишь матросы и пари, затеянное с Колотом.       — Не подфартило, братец. — Голос усатого приземлил разум, утопающий в непомерно ярких звуках и цветах, вернул за стол.       — Да-а, — протянул Виттарион. — Ты погляди, всю удачу стянул. Держи, бродяга, заслужил.       И он подвинул в сторону усатого высокую стопку медяков, такую, что к середине стола она накренилась и едва не рухнула. Виттарион хотел отыграться в эту партию и для жалованья егеря поставил немало.       — Да оставляй, может? — посерьёзнел усатыйи стал сгребать кости в карман. — А то на «отдохнуть» не останется.       — Ну вот ещё! — возмутился Виттарион. — Уж мне, поверь, хватит. Игра есть игра. Ещё бы егерь первого имперского в должниках ходил!       — Ну как знаешь, — нехотя согласился усатый. — Но если что, обращайся. Меня зовут Брук, а вот его — Ландо́. Мы тут частенько бываем.       — Ну, меня зовите Уго, — отозвался Виттарион.       Прежде чем продолжить, усатый помолчал немного, подбирая слова.       — Что хоть там? За морем-то? Мы вон его пытались расспросить, — он кивнул на Гуро и махнул рукой. — Куда там… Молчит, зараза, мало ничего не говорит, так ещё чудит временами, пока вусмерть не напьётся. А последнее время особо… Чего он чудит-то? Не скажешь, братец?       — Да кто ж его знает? — нехотя ответил Виттарион. — А «там»? Ну как тебе сказать? Примерно… как медведя вести, тот же азарт, да только интереснее. Чем дольше ведёшь, тем больше хочется, — руки Виттариона непроизвольно сжались… — Иной раз никакого удержу нет, как хочется.       Усатый смотрел на то, как кривая ухмылка приподняла левый уголок рта, приоткрыв зубы, а из темноты под капюшоном до невозможности ярко блеснули глаза, и невольно отвёл взгляд.       — Устаёшь только очень. Да и потом тоже… — договорил Виттарион спокойнее, увидев, что усатый отвёл глаза.       Виттарион почувствовал неприятный укол, как и всякий раз, когда люди вдруг смущались в разговоре. Пугались даже, будто видели то, что самому в себе заметить невозможно, и немедля сторонились, словно от чуждого, неприятного, чужого.       Две рожи сослуживцев Гуро пусть слабо, но держали внимание, и разговор отвлекал, успокаивал.       — По-разному у всех, братец. Потому и как сказать, не знаю, — подытожил Виттарион.       — Ну ты не боись! — внезапно ободрил лысый. — У нас вмиг в себя придёшь. Тут море лечит! А бабы знаешь какие?! Таких нигде нет!       — Да ну! — отмахнулся Виттарион. — Врёшь небось.       — Уж ты поверь, — подхватил усатый, сложил пальцы правой руки в нераспустившийся бутон, подбирая слова. — Горячие, как солнце в полдень. Прижмёшь и зашкворчишь, как жир на сковородке, растаешь, — театрально смаковал усатый, щурясь, как сытый кот. — Про столичных кобылок думать забудешь.       — Ладно, считай, поверил, — отмахнулся Виттарион.       — Врё-ешь, бродяга, не поверил! Ну да мы сейчас убедим… — упорствовал усатый, с видом бывалого охотника осмотрел зал в поисках «добычи». — Уж мы тебе стреножим козочку.       — Да поздно уже! — вмешался лысый. — Одни шлюхи остались, и те пользованные. Они вон по шнуркам сегодня.       — И чего? — не унимался усатый, взяв стойку, которая сделала бы честь любой породистой борзой, он неотрывно смотрел в зал. — Вон гляди. Тому шнурку не много будет?       Виттарион проследил за взглядом. Кочегар первого котельного сидел в обнимку с двумя девками. Безмятежно глядя в потолок, он им вещал о чём-то, и девки, что удивительно, подобострастно внимали вместо того, чтобы пьяно ржать. Одна даже взглянула недовольно на музыкантов, когда те снова заиграли.       — Прикрой спину, Борода, я пошёл! — объявил усатый и стал подниматься.       — Сядь, — оборвал Виттарион негромко, но хлёстко. Окрика хватило на то, чтобы усатый растерял задор и взглянул с изумлением.       — А что так? Я б договорился.       — Ты тут что не вечер. А им — утро-вечер и в железо. Пусть гуляют.       — Да и пусть! А только нам тоже надо…       — Вот не скажи… — протянул Виттарион неспешно, а слова уже рвались наружу сами, и картина давно минувших событий снова ожила перед блуждающим взором до того ярко, с такой суровой красотой, что через видение едва видна была физия усатого да и весь кабак, и послышались даже орудийные раскаты. А слова уже рвались наружу и подступали к самому горлу. — Хотел послушать, так я расскажу, пожалуй.       Удерживая мысли, стараясь выстроить их ровной цепью, Виттарион сунул руку под накидку, достал уже набитую трубку, неспешно раскурил. Усатый послушался, сел и притих.       — Было это год назад. Как раз отправлялись.       — Куда? — уточнил лысый.       — За море, братец.       Теперь молчали оба. Гуро застонал, повернулся и тоже затих. Виттарион проследил за дымными кольцами, продолжил:       — И было у нас построение перед погрузкой. Стояли долго, всё ждали, пока наши да их командиры наорутся, пока очередь дойдёт… Курить охота, а нельзя. Вот и торчишь без дела да без курева, не знаешь, куда глаза деть. Ну я давай по сторонам глядеть.       Виттарион, выпустив дым, взглянул на егерей и развёл руки, будто захотел обнять всё побережье с кораблями.       — А кораблей причалило… видимо-невидимо. Канонерки, крейсера, эсминцы! Тут линкор небо заслоняет! Говорят, флагманский, а подальше ещё один, как гора в тумане. Силища! А тут, значит, и нам под погрузку четыре бота определили, а мы ещё думали, что на борту пойдём, так нет же, всех, зараза, в трюм загнали.       — И как там?       — Да никак, брат. Свет горит, да всё одно темно, качает так, что наизнанку выворачивает. Ну то после, а это мы ещё ждали. Кораблей много, стал я смотреть, как матросня по ним шныряет. Ловко так, ну как мартышки. И заприметил я средь них одного чудно́го. Офицер, вроде нашего лейтенанта. Молодой, зараза, таких по всему видать, бледный, как моль, глаза таращит, головой крутит. Не сказать что суетится, но тревожный весь какой-то. Его канонерка рядом с ботами стояла, у них погрузка шла, а он там, значит, командиром. Думаю, во перепуганный, как с таким воевать-то? На него только глянь — уже неспокойно. Вид такой, будто отвалилось чего, а он… А он, зараза, видит и молчит, сказать страшно, а что делать — не знает.       — Бывают такие, — глубокомысленно вставил усатый и тут же осёкся. Виттарион махнул на него рукой, запил табачный дым.       — Ты слушай! — Ударил кружкой в стол, раскурил потухшую трубку, продолжил: — Ну вот. Мы уж почти дошли, туман, хоть топор вешай, и тут залпы. По правому борту, мили две от нас, да всё ближе! Уж и по нам, зараза, стелят, да пока мимо, пристреливаются, значит, сукины дети! И выходит из тумана линкор, — Виттарион задрал голову и развёл руки, — огромный. И не наш, ребята, ой не наш. Стали наши по нему палить, откуда — не разберёшь. Ну, на линкоре разобрали. Орудия развернули и ну в ответ садить, а нас решили переехать. Заложили курс поперёк нашего, и вперёд.       — На абордаж? — уточнил лысый.       — Кой там, к лысому, абордаж?! — возмутился Виттарион. — Говорю ж — махина. Переехал да забыл! — Он провёл ребром ладони по столу, изображая линкор, взял кружку, сделал пару глотков и продолжил: — И вот, бьют по нему, а он огрызается и всё поперёк нашей посудины метит. Мы вроде крутимся туда-сюда… без толку! Не успеваем. Никакого манёвра. Узлов семь! Ну ладно, десять, уж не больше, калоша есть калоша! Ей по речкам ходить, а тут на неё нас загнали да в море пустили, не тонет и ладно! Пусть себе…       Виттарион с досадой махнул рукой.       — Ему наши потуги… в долю секунды руль на пару град переложить и весь «манёвр» насмарку. Весь! Насквозь проедет — не заметит. И всё, гад, ближе. И тут, братцы, канонерка, мелкая, чуть подлиннее нашего корыта! Выходит из тумана, даёт залп, прям в борт, да куда там?! На линкоре броню ведёт, а пробить не может. А с линкора по ней. Тотчас. Думал, накрыли, ан нет. Горит на ней чего-то, матросы забегали, держатся. И сами опять как дадут в ответ! — Виттарион перевёл дух и снова отпил, забыв уже о трубке.       — Потопила?       — Да с чего она линкор потопит?! Я ж говорю: линкор! Бронь под пятьсот, а где и под семьсот… Там и не заметили, вдарили в ответ, и всего делов. И один снаряд канонерке аккурат под ватерлинию. Бах! Да видать, не с главного калибра. Устояла, заглохло только у них чего-то там.       Виттарион взял паузу, оглядел егерей.       — Вот тогда она и учудила… Заурчала, запыхала и как стояла, так и погнала: линкору носом в борт! На всех парах! С линкора увидали, ну по ней палить. Вокруг них вода кипит, сверху с картечницы садят. Рвётся чё-то! Вода столбом! И не видать её, только огонь на палубе. Они прут… Уже из труб огонь. Ещё попробуй пристреляйся! И вот она узлов под двадцать, да прям этому линкору в борт… Бабах!       Виттарион ударил по столу.       — Взорвалась?       — Не-е, — протянул Виттарион злорадно. — В борту она, братцы, у них застряла.       — Да ну.       — Как есть говорю, — Виттарион схватил кружку, сделал пару громких глотков… — И тут, братцы, чего-то у них там, на линкоре, встало. Чего-то там не переложилось. Оно понятно, что махина, её как разогнали, так и тащит вперёд, да вот только на нас уже курс не держат. Не попадают. Наши шнурки подсуетились, чего-то там запустили, чего-то повернули, и кое-как от столкновения ушли. А мы-то уже бошки позадирали… уже и родню вспомнили. Дюже впечатлились.       Виттарион кивнул егерям, показывая на потолок, будто нечто огромное и высокое размером со скалу стояло прямо у них за плечами.       — Футов триста оставалось, не более. Разрезал бы нас, как нож. А теперь, значит, в дрейфе… Да. Ну и с канонеркой в боку. По канонерке уже стрелять забыли. Видать, и с картечницы не подлезть. На ней тотчас засуетились, на палубу повыскакивали и ну огонь сбивать и себя, значит, из борта выковыривать. Вот только снаряды наши, те, что по линкору не долетают, вокруг них ложатся, того гляди, нашу же канонерку накроют. А с линкора тоже! Того гляди, мину сбросят, а то и две-три. Тогда уж точно конец. А с канонерки знай себе борт ковыряют. Выбираются, значит. А я смотрю и думаю: вот тебе шнурки… Это выходит, чтобы нас спасти, они на всём ходу да себе на погибель…       Виттарион молча отпил из кружки.       — Потонули?       — Э, не-е… Повозились, вывернулись, дали назад самый полный, да ещё успели напоследок в ту пробоину с носовой жахнуть. А вот в ответ… В ответ, представьте, промолчали. Видать, совсем им кисло стало. Аж пара орудий замолкла из тех, что в туман палили по нашим, значит. Там же как? Снаряды на горбу не упрёшь, их из трюма специальная машина подаёт, рядком, видать, ту машину заклинило. И вот тут уже что-то крепкое по линкору от наших, да прямо в ту пробоину, что канонерка расковыряла. Да как прилетело, доложу я вам, братцы… Ох и заряд… Там ка-ак рвануло!!! — громко захрипел Виттарион, взметнув ладони над столом, помолчал… — И вот представьте, братцы, линкор этот, вот та махина, что до неба, крениться стал, тонуть. Минуты за две весь прибрался. Наш бот да канонерка едва успели отойти, чтобы не зацепило. И вот нам-то ничего. А уж на канонерке… Дым валит, дифферент на левый борт град десять и растет. Но де́ржатся. Тут гляжу, командир их выскочил, давай матросам помогать.       Виттарион усмехнулся невольно.       — Что характерно, замельтешили поровнее и дым исчез. Стоят. Видать, погибла ходовая. И, значит, робы чёрные, вода серая. А командир стоит, белый, как моль, и глазами хлопает, будто отвалилось чего, а он, гад, молчит и что делать — не знает. Да только вот, знает, оказалось. Вот тебе и перепуганный…       — Да-а… — протянул лысый.       — Вот тебе и «да-а», — передразнил Виттарион. — Он ведь нам жизнь спас. И выходит, мы все, кто на этом боте шёл, ему обязаны. Так что пусть гуляют. У них ведь как? У них смерть другая. Нас прижмёт — и каждому своя удача. А у них… Одному свезло, или что не так пошло — и беда на всех одна. И смерть.       Усатый слушал глубокомысленно.       — А ты, часом, не моряк? Уж больно складно рассказываешь.       — Вот же шельма, — вяло возмутился Виттарион. — Всё тебе подковырнуть надо. Ты не устал ещё?       Теперь усатый глаз не спрятал, Виттарион продолжил:       — Я всё знаю, не то, что вы, пеньки. У меня отец шкипером на китобое ходил.       — Вон оно как… — проговорил усатый вкрадчиво. Будто не всё ещё сказал и лишь примерился для главного удара. — А как же ты, братец, это видел, раз говоришь, будто в трюме сидели?       — И правда, — поддержал лысый.       Виттарион взглянул на одного, потом на другого.       — Ну вы чем слушали? — возмутился он. — Говорю же, подходили уже. Нас на борт и вывели. Уж больно ты, приятель, любопытен.       Теперь Виттарион заговорил, нехорошо убавив голос:       — Ты, может, сомневаешься? Ты, может, ещё чего спросить хотел? Ты, может, думаешь, я лгу? Так ты спроси, спроси. Уж я тебе отвечу…       Он положил руки на столешницу, и над ней замер звук. Музыка и крики, что неслись из зала, казалось, замерли тут же. Застряли в тишине, вязкой и тревожной, готовой взорваться. Одно слово, щелчок или треск…       И под неё проснулся Гуро. Его не тревожили визги и крики, не тревожил барабан и фальшивая скрипка. Но стоило повиснуть тишине, он тотчас вздрогнул, зашевелился и протёр глаза.       — Вы чего тут?! — прохрипел он заспанно. Никто не отреагировал.       — Так он не о том, что врёшь, — вмешался лысый. — Он же не понял тебя просто, — попробовал он объясниться за усатого.       — Кто врёт?! — воскликнул Гуро и крепко боднул усатого кулаком в плечо. Звучно, будто молотком в мясо. Усатый вскинулся было, Гуро схватил его за шиворот и с треском провернул кулак, наматывая ткань. — Ну, ты! — гаркнул он. — Побузи мне тут, щегол! — Гуро блеснул глазами на лысого, который сидел безучастно, и снова повернулся к усатому. — Я те за Уго бошку расколю. Да с полтычка, ты понял?!       Усатый сидел без движения. Гуро, крепко держа его на дистанции удара, поднёс кулак к лицу. Усатый накрыл кулак ладонью.       — Очнулся, забулдыга? — осклабился он.       — Сейчас ты у меня не очнёшься, пенёчек, — наступал Гуро.       — Руку убери, — процедил усатый сквозь зубы.       — Смотри мне, — гнул своё Гуро, но руку ослабил. — Пока вы тут сурков по норам ловили, мы с этим парнем за морем топтали да так, что вам, пенькам, не снилось. Только дёрнись, я раздумывать не стану. Физию враз переломаю, мать родная не узнает.       Виттарион молча наблюдал, как Гуро упражняется в красноречии, досталось и ему.       — Чего сидишь, брат, давно бы выписал ему.       — Оставь… — процедил Виттарион пренебрежительно. — Он погорячился. Так ведь? — Усатый опустил глаза, а Виттарион обратился к Гуро: — Времена такие, теперь все немного горячатся.       — Выпьем! — вмешался лысый и немедленно стал разливать по кружкам пиво, позвал полового, тот унёс пустые кувшины, принёс два новых и был немедленно отправлен за третьим, с мутно-красной жижей, какую предпочитал усатый.       Разговор понемногу наладился. Усатый долго отмалчивался, пока всё же не обратился к Виттариону.       — Послушай, Уго, — сказал он, набрав воздуха в грудь, и добавил официоза на выдохе, — хочу, чтобы ты понимал… Я не к тому говорил, что ты врёшь. Просто времена такие. Море рядом. За ним остров… Уж ты должен понимать.       — Да свой он! — хрипло гаркнул Гуро.       — Ну всякое бывает, — продолжил усатый. — Сам понимаешь, приходится теперь присматривать, неспокойно нынче.       — Вот и не успокаивайся, — поддержал Виттарион уже веселее. — А меня всё ж дослушай. Про парнишку того, я сколько на острове был, спрашивал. С железа кой-какие матросы с нами пошли: абордажные команды там… артиллеристы. Их и пытал. Оказалось, наш паренёк, столичный. Двадцать два от роду. Родион Тольц его зовут. Вроде живой. Что с ним дальше было, того не знаю. Сам не слыхал?       — Да нет, не довелось как-то.       — Жаль… Про него, говорят, и в газетах писали.       Виттарион и словом не соврал. Разве что не было никакого тумана. А сам он стоял не на палубе бота, а в капитанской рубке флагманского линкора «Непримиримый».       Островной флот явился, когда не ждали, и обрушился всей мощью на правый фланг, чтобы если не остановить эскадру, то хотя бы знатно этот правый фланг потрепать и уничтожить всё, что может быть отправлено на берег. Насели крепко. «Непримиримый» уже успел получить в левый борт две торпеды и был связан боем с двумя островными эсминцами с немалым сопровождением. Когда появился островной линкор «Освобождённый», что был раньше на службе имперского флота и только самую малость уступал «Непримиримому» в вооружении, то принялся хозяйничать, как лис в курятнике. На подавление решительно не хватало орудий.       Виттарион видел сам, как «Освобождённый» потопил имперский эсминец, защищавший десант, и оставил канонерку Тольца в одиночестве. Видел фрагментами всю драму, что разыгралась в двух милях на шестьдесят семь град по правому борту, и скрипел зубами от досады, пока не стало возможным развернуть главные орудия. Видел, как Тольц самоубийственной атакой спас бот с егерями и инфантерией.       А вот егеря с инфантерией того видеть не могли, потому как до берега оставалось далеко, и строить их на борту никто не думал. Они просто сидели всем скопом по трюмам и слушали, как «ухает», совершенно не представляя, что за их жизни сражается один «перепуганный» лейтенант, едва закончивший академию. Тольца представили даже к награде, и о том писали в газетах, вот только пехота не читала газет. А донести им невероятно хотелось. С тех самых пор…