Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      Беседа за столом понемногу вернулась в мирное русло и шла себе под шум веселья, что медленно, но затихал. Теперь усатый отмалчивался, но с видимым усилием набрал решимости и воздуха в грудь:       — Послушай, не в обиду, любопытства ради, — обратился он невыразительно, но твёрдо. — Всё же откуда ты про флотских столько знаешь?       Гуро не подал виду, но сверкнул глазами, прислушиваясь.       — Так говорю же, у меня отец всю жизнь на флоте. Сперва в военном, а после шкипером на китобое… — не моргнув глазом, ответил Виттарион.       — Ха! — громко хохотнул Гуро.       — Достойное дело, — кинул усатый. — А сам чего же?       — А сам я, братец, в мать пошёл.       — Что ж она у тебя? На кабана ходила? — ухмыльнулся усатый.       — Бери выше. Волю дай, взяла бы и медведя. Уж до того крепка была м-матушка! — Виттарион стиснул воздух в крепкий кулак.       Лысый негромко заухал. Усатый оскалился, стиснул зубы в улыбке, вздрогнул пару раз, удерживая смех:       — Брешешь!       — Как сказать. Стреляла на отлично. Получше тебя, полагаю. Вот и я уродился. Весь в неё!       Усатый не стушевался.       — А ну, давай в «солнышко»!       — Это как?       — Вы что ж, в столице не играете? Э-эх, слабаки, — махнул рукой усатый. — Вот хоть на следующей неделе. Соберёмся, отойдём куда надо, соберём «солнышко».       — Это как же?       — А просто. Возьмём апельсин покрупнее или, скажем, яблоко, вот с кулак, — усатый сжал руку для наглядности и стал показывать пальцем. — В него по кругу воткнём восемь веток чуть толще карандаша и за сто шагов подвесим…       Виттарион усмехнулся, вспомнив партию в «Навигацию», стало ясно, у кого Максимин взял идею, и вместе с воспоминанием ощутил лёгкий укол досады пополам с азартом. Усатый продолжал:       — Правила простые. Кто больше веточек собьёт, у того, значит, и руки с глазами на месте. А кто в апельсин попадёт, тот, значит, и сам апельсин, и с того двойная ставка. Вот там и покажешь, как ты в почтенную матушку уродился. Идёт?       Усатый уже и сам распалился, протянул руку без злобы, но с горящими глазами.       Отказывать решительно не хотелось, равно как и привязывать спор к определённому дню…       — Идёт! — Виттарион крепко сжал руку егеря. — Вот только я сам тебя найду. За то ручаюсь.       — А что же не на той неделе? — Усатый всё не отпускал руки.       — Так я же в местном лазарете.       — А здесь как же?       — А вот удрал, — заявил Виттарион с гордостью. — С сестричками легко в прятки играть, однако к утру вернуться надо. Вот как в следующий раз удеру или выпишут, так и встретимся.       — Быть тому. Руби, Борода.       И лысый разрубил.       Они пили ещё, усатый, заскучав, вернулся было к прошлой затее с поиском подходящей шлюхи, но уже без прежнего азарта.       — А давай тебе всё же козу того… стреножим.       Уже не принимая стоек, он осоловело смотрел в зал.       — Брось, — отвечал Виттарион, мечтательно глядя туда же, — мне, мил человек, козы ни к чему. Ты погляди лучше, как исполняют…       Оставшиеся в зале матросы частью сидели, частью дремали, уронив голову на сложенные руки. Таких будили товарищи, поднимали и, заказав одну-две бутылки на вынос, уходили в шумный поход по неспящим улицам ночной Массилии, распевая песни.       Зал почти затих. Слышно было одинокого скрипача. Пока музыканты отдыхали, он как мог выводил старое танго, что впервые увидело свет в таких же борделях и, совершив восхождение к дворцовым залам, вернулось туда же, где родилось, но уже предметом развлечения высшего света.       При одном только взгляде на площадку, где танцевала всего одна пара, матросы округляли глаза, с силой стучали по плечу товарищей и тыкали пальцем в сторону танцующих.       Впечатлился и Виттарион, глядя на то, как кочегар первого котельного старательно вёл под нестройную скрипку одну из двух девок, с какими сидел до этого. Он двигался так, что танец заставлял забыть о фальшивых нотах. Он не пытался схватить партнёршу где помягче, покруглее или прижать покрепче, напротив, вёл бережно, так что она сама ластилась к партнёру, старалась быть ближе, но неизменно отвергаемая им, в рамках танца, разумеется. И немедленно оживала каждый раз, как её подпускали. Прижималась, вскидывала руку или стройную ногу в изящном пируэте. Легко и доверчиво падала на подставленную руку и самозабвенно выгибалась, доставая рукой до пола.       Молчали и матросы, глядя на их игру.       — Ну не понимаю я вот этого! — влез лысый. Покачав руками, он изобразил танец.       — Тсс, — зашипел Виттарион, не желая возвращаться из того, что нахлынуло и унесло в те времена, когда служба, да и вся жизнь, казалась пьянящим торжеством, а краски были ярче. Они и сейчас стали такими, пока не влез лысый и не испортил впечатление.       Кочегар усадил одну подругу, вывел вторую, не желая, видимо, обижать. Та двигалась более нервно, вероятно, уязвлённая начальным выбором. Да и скрипач, казалось, подустал.       Виттарион курил, задумчиво глядя на то, как кочегар, пощебетав немного со своими новыми подругами, уводит обеих, и как последние матросы покидают зал. Стоило последней робе цвета мокрого булыжника пропасть из виду, внутри снова стало пусто. Будто посетителей не осталось вовсе.       Егеря спорили, негромко обсуждая командиров. Виттарион не стал их отвлекать. Вместо этого подозвал скрипача — шустрого и кучерявого паренька лет четырнадцати — и, пообещав двойную плату, велел немедленно повторить танго.       Скрипач принялся выводить со всем чаяньем, на какое был способен. Его меццо пиано было невразумительно, но выход в форте оказался до того надрывным, что лёгкие огрехи лишь добавляли живости и нерва, какой неизменно колет в самое сердце, стоит только раствориться в воспоминаниях и внезапно осознать, что к ним нет возврата, а после снова вернуться в память, где далёкие события — навсегда живые, где каждый момент времени наполнен радостью. Где робкие письма, пахнущие духами, где высокие заборы академии и воровская радость вылазок, где беготня от патрулей по ночным улицам, и робкие визиты по заветным адресам, и радость нежных объятий. Где изумрудная аллея в летнем солнце, построение и присяга. А после непременно выпускной бал.       Казалось, эти краски и солнечные зайчики залили веранду, стали мерещиться повсюду и сделали прелестным буквально все. И оставшихся посетителей, и того парня за соседним столом, что сидел в морфиновом забытьи, и даже объявившихся гвардейцев, каких привел конный офицер, очевидно, за тем же, за чем на закате приводил матросов Виттарион. И даже его длинный, ниспадающий за спину белый плюмаж кавалерийского шлема, какой матросы метко звали «лошадиной жопой», смотрелся на нем к месту.       И тут же вспомнился совсем иной хвост, черный до блеска, с ярко-красной прядью-дразнилкой, обворожительно пахнущий и на ощупь мягкий, как шелк, что струился по оголённым плечам и кончался у тонкой девичьей талии, затянутой в корсет. Его обладательнице — благородной до невозможности генеральской дочке — вздумалось исполнить новомодное в той жизни танго, какое, по мнению старой гвардии, танцевали только проститутки, и непременно сделать это на выпускном балу академии.       Она была уверена: никто иной, кроме курсанта Рикса, на это не решится. И была права. Едва затихла музыка, погоны тотчас оказались под угрозой. Не самый лучший способ объявить отцу своего избранника. Плевать. Оно того стоило.       Это много позже стало ясно, что море и война — такие дамы, что не терпят соперниц. Что бывают партии получше, что достойная партия нужнее глупых устремлений. Но тогда…       Разве было что прекрасней, чем этот танец? Виттарион блаженно улыбнулся. И снова взвизгнула скрипка, выходя в надрывное форте. Никаких уколов памяти. Один восторг.       Звук оборвался. Гвардейский офицер с небрежной силой ткнул скрипача в бок. Музыкант повалился, успел схватить столешницу, спас инструмент, но опрокинул кружки.       — Пшел вон! Я говорю! — гаркнул офицер с лошадиной жопой на голове и обратился к гвардейцам с напутствиями. Иллюзия рассеялась немедля.       — Зачем толкнул? — недоуменно и тихо спросил Виттарион, не успев еще разозлиться.       — Что такое?! — воскликнул офицер, простучал шпорами через зал и встал в трёх шагах.       — А ну-ка встать, ш-шваль! Представиться по форме!       Гвардейцы имели свойство презирать всех прочих, считая себя элитой. Все прочие отвечали взаимностью. Егеря повернулись напряженно. Виттарион встал, пошатнувшись.       — Номер полка, фамилия, имя! Громко! Не слышу! — пролаял офицер в чине подполковника. Живой нерв, уже второй раз подряд он вскинул руку и завернул себе усы так, что едва не вырвал. Да и весь он казался резким, нервно дрожащим. Будто мышцы лица и пальцев сокращались произвольно.       — Если угодно… — произнес Виттарион, снял накидку, блеснув эполетами, сложил её бережно, передал изумленным егерям. — Прошу простить вашего друга, — сказал он им, — на то была крайняя необходимость. И мы действительно сражались вместе.       Подполковник не стушевался, разглядев мундир, только глаза с непомерно широкими зрачками двигались излишне оживленно. Он понял, кто перед ним, и с нетерпением ждал представления.       — Контр-адмирал Виттарион Рикс. С кем имею честь?       — Ах, че-есть?! — глумливо взвизгнул подполковник. — Забавно слышать от, с позволения сказать, офицера — любителя пить с солдатней. Ну да вам не привыкать?!       Говорил он со злым ехидством и озвучил прозвище, какое придумали газетчики в пору опалы и бесконечного загула в портовых трактирах, а после охотно подхватили народ — с обожанием — и знать — с отвращением.       — Кабачный капитан! Верно я говорю? — вещал он под хохот гвардейцев. — Благородный во-олк! — глумливо протянул, сам едва не расхохотавшись. — Ах да! Я забыл о приличиях, с кем поведешься, знаете ли… Перед вами гвардии подполковник Аттони Париццо!       Немедленно стала ясна причина глумливых тирад от кокаинового подполковника, что никак унимался, а напротив, распалялся все больше. Он развел руки, будто артист, чуя спиной аудиторию в виде гвардейцев, музыкантов и посетителей. Первые продолжали ржать на каждое слово, вторые смотрели не отрываясь, будто на театральное представление. Полковник чуть подождал, пока все утихнут, нервно облизывая губы, и продолжил:       — Вы, я вижу, в своем репертуаре?! Опозорившись в столице, теперь позоритесь здесь? И всё это, пока империя в опасности?!       После подобных слов смолчать не полагалось, да и не хотелось. Мятущийся в полузабытьи от кокаиновой бессонницы разум озарила вспышка — нервный разряд, от которого сжалась рука на рукоятке кортика и захотелось резать. Резать, колоть, пока то, что напротив, не захрипит, не захлебнется в собственной крови. Резать, пусть и напоровшись на саблю…       Сжав зубы, Виттарион оглядел потенциального мертвеца, ощутив, как нервный разряд ударил в голову и по глазам.       — Какая встреча! — радушно процедил он. — Рад видеть сына почтенного семейства! Знавал вашу блистательную… кузину? Ох и прыткая барышня! — Виттарион расплылся в блаженной улыбке, будто ощутил всю прыть Адетты совсем недавно, буквально этим вечером, в одном из нумеров.       Гвардейцы замолчали. Из зала кто-то пьяно прыснул от смеха.       — Что?! — взревел Париццо, выхватил саблю, но руку удержали.       — Что ж такого? — Виттарион изумился картинно. — Ее многие знавали, пора б уже привыкнуть.       — А ну! — упирался Париццо, пытаясь стряхнуть гвардейцев, что удерживали руку.       Дуэли были запрещены. И преследовались.       — Как свинью! — не унимался Париццо.       — Заявляю прилюдно! — объявил Виттарион через шум возни тоном, каким привык отдавать команды, заглушая шум работавших машин в отсеках. — Мне угодно освежиться. И пройтись по парку здесь же, прямо по улице, в полусотне шагов к северу от заведения!       С этими словами он постоял, наслаждаясь бешенством Париццо, не спеша, развернулся и прошел на выход, спиной чувствуя взгляды. Немного погодя вслед за ним бросился Гуро.       — Ваш бродь! — окликнул он на полпути к саду. — Вы чем собрались драться? Вы бы взяли оружие, хоть у кого-нибудь. Имеете право.       — Сам подаст.       — Этот? Не принесет, ваш бродь. Знаменитая сволочь. И крепко дерётся. Уж пятерых приговорил, а одного хромым оставил. То на саблях. А у вас-то? — Гуро глазами указал на кортик.       — Плевать, — ответил Виттарион беззаботно. — Значит, убью его этим.       — Чем могу, ваш бродь. — Гуро достал длинный егерский тесак, на треть короче сабли.       Виттарион принял оружие.       — Более чем достаточно, — заявил он, осмотрев клинок. — Уж ты не ходи за мной, братец. Жди в трактире, и там увидишь, как добывают славу, — с торжеством сказал Виттарион, понимая, однако, что, скорей всего, врет.       Гуро нехотя пошел к веранде, Виттарион посмотрел вслед и двинулся к саду. Мысли ложились одна за одной, на удивление ровно и все более торжественно.       С удивительной подробностью вспомнились аккорды танго, что играл скрипач. А было ли впрямь что-то восхитительней, чем та партия танго? Ведь было после жарче, интересней, необычней, а все не так ярко. То в прошлом. А в будущем, пора признать, не оставалось ничего, кроме попыток не спать, чтобы убежать от прошлого, что, как видно, уже не отстанет. Жалкого, по сути, существования, а раз так, не все ли одно, когда закончить? Вероятно, неспроста именно теперь та мелодия напомнила о себе и о хвосте, что был похож на лошадиный? Все к одному. И выходило, что не зря случилось то сражение над безымянным хутором. Теперь предельно стало ясно, что корабль есть с кем оставить. И разве не о том же говорил Арес, когда в ночном видении летал самостоятельно? И даже вот про Тольца удалось поведать. Чего же можно было пожелать? Незавершённых дел, по сути, нет.       И выходило хоть нежданно, а все ж красиво! Только теперь удалось разглядеть, насколько все же прекрасна ночь, что окутала Массилию. Благословенный край! Далёкие огни и музыка, шум ветра, свет луны, фонарей и звёзд — все заиграло разом, с невероятной яркостью, какую не увидать нигде и никогда, а только на грани жизни.       Старая подруга — ночь. Теперь она встречала зло и страстно, очертив каждую ерунду светом фонарей: грани булыжников на мостовой, углы кирпичей в стене и даже кроны деревьев, где каждый лист теперь, казалось, был предельно заострен.       Грудь распирало от злого задора. От головы по спине и до кончиков пальцев прошел ток, заставил крепче сжать рукоять. Чтобы тревога не сковала тело, Виттарион хлестко, со свистом, провернул тесак в руке. И вышло тяжело и быстро, в сравнении с саблей, но рукоять сидела как влитая.       Он встал на небольшой поляне, где доставали фонари, слух ловил шум ветра, в нём — шелест деревьев, скрип вывески, шорох травы под ногами, какой в скорости разрезали шпоры кавалерийских сапог.       — Повернись! — рявкнул Париццо. —Хочу видеть глаза, когда ты станешь подыхать! Медленно и позорно, как скот.       Виттарион повернулся. Взгляд сжался до пятна света, на котором кляксой чернел силуэт Париццо с обнаженной саблей. Он плавно повернул её. Клинок блеснул слева, затем справа от черного силуэта.       — Ты будешь визжать?..       Париццо подобрался ближе, на четвертом шаге чуть двинул плечом… Клинок сверкнул над головой, ударил о тесак. Обманный выпад… Он поверил, встретил прямым в грудь. Виттарион отвёл удар, шагнул ближе… Левый хук заставил Париццо покачнуться, немедля отскочить. Он разрубил саблей дистанцию и снова бросился в атаку, скорую, в три удара: сверху, слева, справа.       Виттарион отбил тот, что в голову, ушел от рубящего слева, правый рассек воздух… Виттарион отступил на шаг, достать Париццо коротким тесаком не вышло.       Париццо это понимал, оскалился в улыбке, сплюнул кровь, не отводя взгляда. Повел плечом…       Клинок просвистел под ногой и тут же едва не упёрся в грудь, стоило чуть шагнуть вперёд. Париццо скалился, вытянув саблю перед собой. Острие клинка качалось перед грудью и лицом. Он все пытался подразнить короткими тычками, чем обозначил предельную дистанцию. Виттарион держался на грани, очерченной клинком, вскидывал тесак, чтоб увести с подобоем… Не выходило. Париццо каждый раз отводил клинок, тотчас возвращал на место, и холодный блик на острие снова качался перед глазами. Все более ухмыляясь, Париццо сплюнул под ноги…       Виттарион подбил саблю, полоснул предплечье, отскочил… Клинок свистнул у лица, обдав холодком.       Неглубоко… Париццо стоял, переминаясь, и все так же ухмылялся, несмотря на повисший лоскут рукава, с которого капала кровь.       — Дать платочек? — процедил Виттарион. — Твоей сестрице вот помог…       Париццо зарычал и бросился вперёд, выкручивая саблю, расчертив узор перед собой, быстрый, в какой не влезть. Слева, справа, снизу вверх, в голову. Он наступал, раз за разом выворачивая «кресты». Снизу, слева, справа…       Виттарион держал дистанцию, уходя назад и в сторону, пока Париццо не открылся сбоку.       Обманный выпад… В ответ сабля рассекла воздух. Виттарион откинул корпус, пропустил клинок перед собой и пнул в колено. Париццо оступился. Ближе. Он атаковать не дал. Метнулся снова, рубя «крестами» воздух.       Виттарион пролез в рисунок, в одно движение подставляя тесак в удары сабли: сверху, слева, справа… Виттарион парировал их все. Рука повернулась под четвертый, хлесткий, снизу вверх, уже заранее блокируя удар, что развалил бы брюхо… Париццо вывернул саблю в последний момент в прямой и колющий, в живот. И уколол с подшагом.       Сабля, едва задев тесак, вспорола мундир, вышла наружу острием. Виттарион почувствовал, как лезвие прошлось по животу, стоя вполоборота, довернул корпус ещё.       Париццо глубоко просел в выпаде и глянул снизу вверх, все так же скалясь. Под тот оскал Виттарион и полоснул наотмашь, под сжатые зубы, под самый ремешок кавалерийского шлема. Широко и хлестко, успев почувствовать, как тесак задел твердое в глубине шеи.       Париццо не удержал саблю, вспоровшую китель и застрявшую в одежде, двинулся вперёд, едва подтащив вторую ногу, упал на колени и, вытаращив глаза, попытался удержать кровь, что рвалась наружу из расходящейся под пальцами шеи. Не вышло. Густая чёрная струя брызнула из раны вверх. Виттарион отбросил его пинком в грудь, чтобы кровь не забрызгала мундир. «Не сегодня…»       Париццо лежал, заливаясь кровью, глядя в чёрное небо стекленеющими глазами. Его хрип сменился на густое клокотанье. Мозг ещё боролся за жизнь, посылая судороги по спине и в левую ногу.       — Как свинью, говоришь? — Виттарион ухватил длинный плюмаж почти у основания и оттянул вверх, ожидая, пока кровь сольётся. Знатный тесак. Гуро наточил его как лезвие. Шея разошлась почти до хребта. Хватило одного удара, чтобы совсем отделить голову от тела. Воздаяние…       Уже на выходе из парка, где начинался тротуар, Виттарион заметил саблю, прислоненную к дереву, увидев её, криво осклабился в своей манере. Не иначе подполковник хотел похвастать, будто одолел «Благородного волка» в честном поединке. Скотина.       — Не сегодня, Париццо, — глядя на саблю, процедил Виттарион. И вышел на дорогу, с тесаком в одной руке и головой подполковника в другой, какую он нес, держа за конский плюмаж. И насадил её на пику ближайшей ограды.       — Нес позорную смерть — получил позорную смерть, — напутствовал Виттарион, глядя в закатившиеся, полузакрытые глаза и раззявленный рот, из которого торчал язык и чугунное острие пики, венчавшей ограду. Затем вытер тесак о конский волос плюмажа и отправился к веранде.       Впереди лежала дорога, покрытая булыжником с острыми краями. Виттарион оправил порванный китель, чувствуя под ним теплую кровь. Рана понемногу начинала тянуть при ходьбе, но движению почти не мешала.       Тело, налитое счастливой яростью, распирало до легкой дрожи в руках, до зубовного скрежета. Хотелось, чтоб непременно нашлось два, лучше три гвардейца, что бросятся на выручку своему командиру, чтобы рубить ещё, чтобы наотмашь, чтоб почувствовать, как острый клинок входит в нежное, податливое мясо. Виттарион провернул тесак в руке, стряхивая кровь.       До входа на веранду так никто и не встретил. Напротив, отшатнулись, посмотрели испуганно, стоило войти. Завизжала какая-то из девок. Гвардейцы, молчали, но смотрели недобро. Как и егеря, те больше с изумлением.       — Всем шампанского! — провозгласил Виттарион с порога. — А вы заберите вашего командира. Он там. — Виттарион отвёл руку, указав тесаком на север. — Частями…       Только теперь он заметил, что гвардейцы смотрят не на него, а за спину. Однако развернуться не успел.       Наряд жандармов ворвался единым кулаком, подмяв капитана в три стремительных удара, прикладами винтовок: в ноги, в спину, сверху вниз — в затылок. До того крепко, что старший офицер склонился над поверженным.       — Дышит. В карету! — скомандовал он и прошел к егерям. — Этого тоже! — указал он на потрепанного парня, что лицом в стол сидел рядом с ними.       Жандармы работали споро: стуча градом сапог по дощатому полу, они прокатились по веранде без представлений и объявлений о повинностях задержанных. А затем просто исчезли, прихватив с собой бездыханного Виттариона и такого же морфинового парня, оставив после себя одну тишину, какую разбавляли понемногу трели соловьёв.