Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      Звёздное небо падало в море, отражаясь в темно-фиолетовой, едва не черной глади, и топило в себе взгляд настолько, что казалось, будто нет ничего вокруг, а только бесконечная тьма с колючими огоньками в небе, черная морская гладь, лоснящаяся бликами света, и лунная дорожка, словно бескрайний сверкающий мост, зовущий на прогулку.       Слышны были музыка и шум улицы, что едва доносились на пристань. Бесконечно далёкие, будто с са́мой луны, и для открывшейся впереди бесконечности не имели никакого значения.       На палубу высыпали матросы. Гогоча и окликая друг друга, они толпились, ожидая товарищей, и мельтешением белоснежных роб оттеняли плечистую фигуру в приталенном сюртуке и цилиндре так, что она казалась декорацией, частью пейзажа, такой, как мачты и натянутые швартовы, что удерживали судно.       Только один из матросов подошёл к черному человеку, перекинулся с ним парой слов, распрощался и повел за собой нестройную ватагу в белых робах, с пушистыми помпонами на беретах. Они шли навстречу городским огням, пытались что-нибудь запеть, крепкими пинками подгоняли впереди идущих, уворачивались от ответных тумаков, но успокоились возле поста таможни.       Несмотря на буйство, матросы подавали пропуска молча, удерживаясь от подначек, и даже изобразили подобие очереди. Польщенный обхождением офицер с каждым матросом, проходящим пост, все более раздувал грудь и все более топорщил густые усы. Выпустив последнего, он важно подбоченился, заложив пальцы за ремень, и оглядел корабль, из-за какого битый час не мог отправиться на отдых.       «Фиделия» — столичная баркентина измещением тонны в три, не более. Она пришвартовалась, едва стало смеркаться, и с тех пор сношений с землёй не имела. Разве что явила берегу ватагу шебутных матросов с молчаливым боцманом и особым предписанием о запрете самовольного досмотра.       Ещё недавно такие бумаги были редкостью, но теперь едва не каждое четвертое судно имело такое предписание. Вот только представители с подобных кораблей, как правило, являлись немедля. «Фиделия» продолжала хранить молчание. Будто наглая пигалица, она покачивалась, важно задирая нос, меж высоких бортов соседних кораблей, куда более солидных, богато украшенных, и, как видно, до утра контактировать с берегом не собиралась, несмотря на свет в иллюминаторах кокпита.       Офицер собрался было уходить, когда услышал неторопливые шаги, стучащие по трапу, и с «Фиделии» черной тенью сошел неведомый хлыщ. Он шёл через причал к посту, прогуливаясь, будто нарочно тянул время, со звоном задевая подкованными каблуками мостовую. Весь в золотых бликах на чёрном, в цилиндре, щегольском приталенном сюртуке «до полбедра», тяжелых ботинках, похожих на кавалерийские сапоги с золочёными набойками на острых мысах. В руках — трость с изогнутым и тоже золоченным набалдашником в виде змея, пряжки под стать красовались на косых ремнях кожаного жилета и сверкали из-за полы расстегнутого сюртука…       Все эти побрякушки делали незнакомца похожим на картельера или на молодого прожигателя жизни, что старались походить на них. С той лишь разницей, что он их нес небрежно, будто с ними и родился.       Не иначе мелкий купчик, что возомнил себя великим дельцом, раз ему дозволили пришвартоваться на первой пристани Массилии. Такие бывали надменны, но неизменно возвращались с небес на землю, стоило только показать, кто на этой пристани хозяин.       — Кто таков? Доку́мент на поверку! — Офицер звонко, на весь причал, щёлкнул застёжкой кобуры.       Франт не реагировал на оклик, но повернулся на щелчок, будто только теперь увидел, что перед ним пост таможни и офицер при исполнении. Черная тень от коротких изогнутых полей цилиндра скрывала пол-лица, но отчего-то стало ясно, что теперь он пристально смотрит.       Приближаясь, незнакомец подбросил трость, перехватил ее на лету в левую руку, с ленивой силой и проворством, какое бывает у зверей, подошёл ближе, змеиным набалдашником трости сдвинул шляпу чуть назад и с некоторой даже учтивостью наклонился ближе.       — Что случилось, офицер? — Он говорил, как двигался, с вкрадчивым участием, и тоном, напоминавшим низкое мурчание большого кота. Офицер понял, что ошибся.       На вид незнакомец мог быть и двадцати пяти лет, но сильно потрёпанным жизнью, и тридцати пяти, но славно сохранившимся. Статью он и впрямь мог бы сойти за знатного человека, но крепкие скулы, будто кованные кулаками, и брови почти без волос по краям, со следами рассечений, делали незнакомца более похожим на кулачного бойца. От левого уголка рта вверх тянулся шрам длиною в дюйм, а цилиндр был надет поверх кроваво-красной банданы, какую не стал бы носить ни городской щеголь, ни тем более аристократ. Тонкая цепочка, намотанная на тулью, проходила сквозь поля, свисала вдоль щеки до самой шеи и на разной высоте мерцала продетыми бусинами, какие, верно, что-то значили у пиратов или картельеров… У левого глаза красовалась татуировка в виде двух чёрных слез.       — Я вам зачем-то был нужен? — напомнил незнакомец.       — П-а-п…       — Что, простите?       — По-попрошу п-представиться… — Губы онемели, пришлось говорить на выдохе, о пропуске подумалось, как о чем-то неуместном.       — Вам это вряд ли что-то скажет… — заметил незнакомец всё с той же хрипотцой, мягкой, располагающей, от бархата которой глаза сами собой сползли на узорчатую рукоять револьвера у него на поясе, и подумалось о том, что, кроме незнакомца, на рейде только сменщик, который спит в будке и, случись чего, проснется слишком поздно.       — Таков порядок, — сказал офицер и почувствовал укол совести, будто он уже оправдывается.       — Что ж… Винсент Неро, если вам угодно, — представился незнакомец, и шрам на его лице чуть приподнялся.       Он преданно смотрел с невинной хитрецой полуулыбки, от какой обыкновенно млеют бабы, щенячьими глазами-бусинами, втиснутыми меж набитых скул и посечённых надбровных дуг. Черный блеск этих глаз доставал до печенок, цеплял за самое нутро и тянул вверх, наружу, через рот, со звуком.       — Груз. — Короткие слова на выдохе давались легче, без заиканий.       — Ах да… — чуть скривился бандит, что назвался Неро. — С вашей стороны накладные визировал… Клатц?       Вспоминая фамилию он несколько раз укусил воздух сложенными пальцами, изображающими пасть, крепкими, в больших перстнях. Указательный и средний пальцы закрывали железные пластины, испещренные узором гравировки, настоящие кастеты, они чуть выходили за пределы первой фаланги и заострялись, словно когти.       Едва пальцы сомкнулись вместе со звуком фамилии, стало ясно́ пренебрежение. В негласном списке таможни были фамилии, чьи грузы досматривать было… не принято, равно как интересоваться их происхождением, а заодно и происхождением тех, кто этот груз доставил.       — Тебе же всё отдали, разве нет? — притворно изумился Неро. И нехорошо сощурился, изображая, однако, самое живое участие — Разве нужно ещё что-нибудь?       Он игнорировал погоны вместе с открытой кобурой и говорил будто с соседским мальчишкой, какому вздумалось играть в сурового стража.       — Однако накладная… на груз.       — Ни к чему она… — поморщился Неро. — Во всяком случае сегодня. Не томи, офицер. — Он шагнул чуть вперёд, и само собой вышло повернуться боком, пропуская. — Смотри лучше во-он туда и ни о чем не думай.       Он развернулся, уходя, уже стоя в арке проходной, положил трость на плечо и глазами указал на звездное небо       — В такую ночь думать о бумагах? Это по меньшей мере… по́шло?       Сделав ещё пару шагов спиной вперёд, он в прощальном жесте взялся за поля цилиндра, сдвинул обратно на глаза, чуть глубже на левый, развернулся и, не спеша, отправился навстречу городским огням, напоследок звонко задев мостовую подкованным каблуком.       Ничего не оставалось, кроме как последовать рекомендации. Звёзды в небе, их отражения на водной глади, мерный плеск волн и впрямь успокоили, хотя бы уже тем, что подвахтенный спит и никогда не узнает о произошедшем.