Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      На Массилию опустилась глубокая звёздная, на удивление тихая летняя ночь. Из тех, в какие пряные запахи цветов и мерный стрекот цикад даёт не умиротворение, но приятно зудящую тревогу, ожидание восторга. Из тех, в какие непременно хочется приключений, путешествий по ночному городу, чего угодно, но только не сна. Из тех, в какие при одном взгляде на звёздное небо хочется оказаться очень далеко, в неведомых далях, где непременно приключится нечто яркое, увлекательное и незабываемое.       Кто-то, увлечённый великолепием тревожной тишины, смотрит вдаль отсутствующим взглядом и вспоминает о своём, давно минувшем, и слабая, но искренняя улыбка трогает губы.       А кто-то, у кого не случалось ничего примечательного или было, но душа истосковалась по новым испытаниям и радостям, бросает всё и без оглядки уходит в манящую темноту. Пусть даже с риском для жизни. Ведь для чего ещё дана эта самая жизнь, если нет в ней хоть доли того, что обещает эта пряная от цветочных ароматов тьма, усеянная яркими звёздами, лунным светом и манящими городскими огнями?

***

      Абрикосовое масло, вода, мыло… Мария почти ушла. Желика смотрела в глаза своему отражению, не моргая, будто взглядом с той стороны зеркала вытягивала себя настоящую. Вздохнула и ещё раз оглядела себя, поправив волосы, слой за слоем взялась наносить макияж и понемногу становиться частью летней ночи, что лежала за порогом.       Тушь, пудра, тени… Она доводила каждую черту до совершенства, как доводят лезвие бритвы, едва касаясь, но с тем эффектом, чтобы истончённая, ровно выведенная кромка могла с лёгкостью пройти через любую ткань и плоть, достать до самого сердца, не встречая сопротивления.       Она битый час стояла перед зеркалом в покоях Регины, бесконечно поправляя макияж и оборки платья до тех пор, пока не просияла, глядя в зеркало.       — Ну-у. Примерно так… — Желика задумчиво водила по щеке широкой кистью со слабым тоном.       — Хвала великому провидению… — с деланной усталостью протянула Регина, тотчас поняла, что рано порадовалась, но замолчала, попридержав насмешливое негодование.       Она сидела поодаль, чтобы не отражаться в зеркале, в одной сорочке, верхом на стуле, положив руки на спинку, и следила за Желикой, откровенно забавляясь. С вальяжной улыбкой, чуть склонив голову на бок, она не раз набирала воздуха в грудь, чтобы невзначай отпустить колкость, но каждый раз замолкала, стараясь всё же не мешать, и только смотрела, как Желика возвращает свой привычный облик, свой кошачий разрез глаз, уголками кверху, какой был у неё и без всякой косметики, даже в пору короткого детства. Она менялась на глазах: скулы круглее, подбородок острее…       Желика возвращалась, проступая в каждой черте, в каждом жесте, и виной тому была не только косметика.       — Уж думала, ты и к утру не управишься, — изрекла наконец Регина.       — Управилась бы раньше, когда б не тётушка, что не могла сказать о приглашении…       Долгожданное приглашение от тётушки Регины погостить пришло буквально тем же утром, в какое Желика покинула её обитель, спустя час после завтрака, вместе со служанкой, какую Регина отправила едва не Желике вслед, пусть даже через шесть часов, но всё того же ожидания, какое Желика никак не могла простить. И потому не упустила случай вставить шпильку.       Теперь она отложила кисть и с улыбкой осматривала себя в зеркале, поворачиваясь то одним боком, то другим.       — Тётушка могла бы и помочь…       — Чтобы ты придумала огрехи и винила меня? — Регина подняла ладони, ограждаясь. — Вот уж уволь… Вот уж благодарю великодушно…       — Тётушка завидует?       — Тётушка переживает.       — Не стоит, право…       Спрыснув духами ключицы, Желика оставила полки, уставленные флаконами, кистями и баночками с разноцветной пудрой, расстегнула саквояж, вроде тех, какой носят врачи, достала пузырёк и запрокинула голову.       С лица Регины исчезла улыбка. Она поцокала языком, внимательно глядя, как Желика, приоткрыв рот, отправляет в глаз по капле.       — Ну брось… — ответила Желика с участием. — Я третьи сутки на ногах, и это самая малость. Чтобы глазки блестели.       Она скорчила виноватую рожицу и быстро заморгала, порхая длинными ресницами. Отставив капли, придвинулась к зеркалу, ненадолго замерла, глядя в собственные глаза, заигравшие яркими огоньками, отправила звонкий поцелуй отражению, сунула руку глубоко под юбки, довольно облизнулась, сощурила глаза, найдя искомое, вынула руку, осторожно провела двумя пальцами по шее.       — Я пошла.       — Проваливай, оторва, — промурчала Регина в ответ. Она поднялась, положила руки Желике на плечи, осторожно поцеловала в губы, только чуть касаясь, и напрягла пальцы. — Осторожней, девочка.       — Всё будет хорошо, — горячо прошептала Желика на ухо.       — Знаю, — Регина снова улыбнулась, отпуская. — Беги…       Желика вышла с парадного входа и отправилась на главную портовую, в нескончаемый праздник огней, музыки и жизни, что, казалось, начинался уже прямо здесь, на полусонной улочке, что шла вдоль высокого побережья к парку. В каждом отблеске фонарей, в шуме далёких волн.       Морской ветер приятно холодил кожу. Нетерпение распирало грудь и вдоль спины вилось от шеи книзу, подстёгивая выкинуть проказу.       И даже картельеры, те, что встретились опять на перекрёстке, смотрелись необыкновенно празднично, будто нарочно нарядились. Проходя мимо них, само собой вышло одёрнуть спину по-особому ровно, как в танце, и ставить ноги одну перед другой, выставляя бёдра. Улыбка лезла сама, как на сцене, стоило только поравняться с ними, и после, когда их взгляды ощущались всей спиной, бёдрами, ногами…       На веранде, теперь тоже шумной, но не слишком, снова виднелись знакомые парадные мундиры моряков с Ареса.       — Смотри какая! — Двое из них, что сидели возле ограды, заметно оживились.       — Эй, светлячок! Давай сюда, у нас нескучно! — позвал один из них, подняв кружку под конское ржание товарища.       Они остались за спиной, но ощущение взгляда всё не уходило и добавляло куража. Не останавливаясь, Желика чуть заступила правой ногой, уже закручиваясь в жгут, и развернулась резко, с улыбкой раскинув руки, словно в завершении танца, и не без радости увидела, что не ошиблась. Тот, что был с кружкой, всё смотрел вслед. Она отправила ему воздушный поцелуй и скрылась за уголом.       — Ты видел?! Видел? Смотри, чё делает! Это она мне! — донеслось до Желики.       Она невольно улыбнулась, стоя за углом, и отправилась по переулку на главную улицу и дальше вниз, ближе к причалу, туда, где ждал визированный номер.

***

      Город постелил под ноги вечно праздную центральную улицу, горящую светом фонарей, вывесок и фейерверков, где арки окон не обходились без финтифлюшек, а полуголые девочки и мальчики из мрамора звали к прохладным фонтанам. Гуляли шумные компании и воркующие о чём-то парочки, полупьяные от вечного праздника и друг от друга. С каждой веранды неслась музыка, оттеняя шелестящий праздный гвалт. А чистый воздух был без капли рыбного смрада, что царил в рыбацких доках. Только запах моря, женских духов и пряных специй, какой доносили ресторации.       Здесь днём и ночью стояли продавцы, сувенирщики и бижутеры, с улыбкой и счастливым видом, радушные в обращении, будто встретили родного брата, и непременно цветочницы, что сновали меж прохожих или стояли в стороне, такие же яркие, как бутоньерки и цветочные заколки, какие они совали в нос всякому встречному, искрясь вежливой радостью, будто готовы выстлать лепестками весь дальнейший путь.       И, конечно, разодетые девицы без цветов, что сами походили на бутоны, с лепестками нарядов, едва прикрывающими стройные тела. Тонкие, как стебли, налитые, как спелые фрукты, на любой вкус. Такие брели неспешно, стояли со скучающим видом в зелени живых оград или сверху вниз смотрели из открытых окон и с балкончиков, будто окружающая суета их не касалась вовсе. Только присмотревшись, можно было увидеть, как их цепкий взгляд средь череды прохожих выхватывал одиночек, бегло скользил по одежде, украшениям, обуви, и как девицы непременно оживали, завидев идеальное для себя сочетание.       Одна из них скучала, сложив руки на перилах балкона, в компании двух миниатюрных обнаженных нимф белого мрамора, что сидели по углам, нога на ногу. Одна со скрипкой, другая со свирелью, они выглядели так, будто только замерли, а до того услаждали слух своей подруги, что с отвлеченным видом взирала на звёзды, подставляя лунному свету обнаженные плечи и вереницу бабочек-заколок, что блестели у нее в волосах. Она рассматривала звезды, просунув меж перил балкона стройную ногу, до колена увитую ремешками туфель на высоком каблуке.       Чтобы узнать её, не требовались условности. То можно было сделать и не видя, наощупь, на голос, на вкус и запах…       — Ей, с копытцем! — кликнул Неро. Копытце дрогнуло, а каблучок впился в гипсовую ограду. — Смотри не застудись!       — С чего бы вдруг? — Она повернулась. Взгляд из-под ресниц прошёлся по одежде.       Неро стоял, задрав голову. Золоченый змей, мерцающий чешуйками, увил хвостом красное дерево трости и положил голову ему на плечо.       — Не вертись, — промурчал Неро, — не нарушай картинку.       — Да уж нарушила. — Желика вскинула брови, изобразив надменность, и постаралась скрыть улыбку… не вышло.       — Ну раз так, держи… на булавки. — Неро со звоном подбросил золотой, тот завертелся в воздухе, Желика цепко перехватила его одними кончиками пальцев, что торчали из кружевного фонарика, завершавшего гладкий рукав, и в приятном удивлении вскинула брови, оглядев монету.       — А больше не получишь, — ощерился Неро, — раз вертишься.       — Ну ты поднимись, — оживилась Желика, склонилась над перилами, будто случайно уронив каскад непривычно светлых и прямых волос, и проворковала: — Глядишь, ещё на что-нибудь посмотришь…       — Спускайся лучше, погуляем, — Ответил Неро мягче и насколько смог тише, чтобы только голос не утонул в шуме улицы.       Желика тотчас исчезла с балкона, забыв о мраморных подругах, что остались сидеть по углам перил, так и не доиграв. Лишь напоследок обернулась с задорным смешком, когда увидела, что Неро, сдвинул шляпу на глаза, смотрит вслед.       Пришлось немного подождать, прежде чем она стремительно открыла двери парадной и спустилась по невысокой лестнице в три ступени, по каждой все более осторожно, почти без стука, крадучись, встала на тротуар.       Некоторое время оба молчали, изучая друг друга. Будто каждый слушал себя, боясь посмотреть в глаза другому и увидеть образ уже совсем не тот, что рисовал разум в череде ярких вспышек воспоминаний.       Неро медленно поднял руку и кончиками пальцев поддел белоснежную прядь волос. Чуть склонил голову набок, изучая.       — Лисичка поседела, — не то спросил, не то констатировал он.       — И что же? — Желика склонилась в тон ему, будто дразнясь, но озорства в голосе не хватило. — Поплывешь теперь обратно?       «Да уж теперь не знаю», — бодрящей дозой яда завертелось в голове, но только вырвалось без слов, с ухмылкой. Неро отрицательно покачал головой и поднял взгляд на Желику. Она всё ещё дразнилась, держа голову набок, будто играла в «отражение», только глаза чуть больше распахнулись, в них заиграли все огни Массилии: и во взгляде, и в мелких блестках на щеке, и возле губ, изогнутых в улыбке, в какие захотелось впиться.       — Почти зарос, — сказала Желика, изучая шрам над губой. — На улыбку похож… — продолжила она почти шепотом и запоздало осеклась.       — Не говори так, — промурчал Неро, — расстроюсь.       — Не буду, — согласилась Желика уже серьезно.       И поняла, что совершенно разучилась говорить с людьми его круга, где было принято резать щеки жертвам и называть это «улыбка». А может, потому, что не хотела, больше не хотела увязывать его с какими бы то ни было другими людьми.       Неро не выглядел расстроенным. Желика осторожно взялась за ворот его сюртука и чуть поправила шейный платок, что выбился немного. Для порядка и только. На нём все сидело вкривь и вкось, что на удивление шло ему, будто так и носят, от сдвинутого чуть на глаз цилиндра поверх банданы до ремня с револьвером и кавалерийских ботинок, с какими не носят атласных сюртуков с вечно расстегнутыми рукавами.       Как не бывает головорезов со щенячьими глазами и едва заметной улыбкой, с какой он смотрел на мир, будто знал некую тайну, и уже ни что не мог воспринимать всерьез. Казалось, встань сейчас же перед ним волна в четыре этажа, он, самое большое, усмехнется. И взглянет на нее все так же. Со спокойствием и лаской. Он и теперь так смотрел и чуть приподнял, бережно, жесткими пальцами за подбородок…       — Теперь точно не вертись…       Она не стала. Не двинулась с места, но сама отозвалась на поцелуй, одними губами, сперва нежными, а после — жадными, и все настойчивее, так, что в темноте прикрытых век поплыли вспышки огоньков, какие были у неё в глазах и в блестках пудры на щеке, вокруг остался только запах её духов, волос, цветочные ароматы улицы и горячий бархат её дыхания на щеке.       — Скучала… — прошептала она в шею, прерывисто вдохнула, прижалась ближе.       — Долго стоим, Лисичка, — прошептал Неро в ответ.       Шум улицы заново обрушился на слух, как внезапное недоразумение. Желика промурчала нечто невразумительное капризно-недовольное, Неро прижал её к себе, бегло осмотрел улицу за ее плечом и отстранился.       Вовремя. Раздался стремительный бег, и со спины буквально налетела шайка — молодые люди в разноцветных масках. Одна из них — девушка, легко подпрыгнула, Неро повернулся боком к ней, тряхнул рукавом, в руке тотчас блеснуло.       — Чао!       С этим кличем девушка раскинула руки, бросив над собой охапку розовых лепестков, чудом приземлилась так, чтобы не сбить Неро с ног, и побежала догонять таких же, как она, сумасбродов, что, гогоча, неслись по улице и сыпали цветы на всякого, кто шёл от пристани к центру.       Неро стоял неподвижно и смотрел даже не ей вслед, скорее, просто вдоль улицы, перевел отрешенный взгляд на Желику, и его прострацию засыпало розовыми лепестками, что немедленно осели на полях и воротнике. Желика вздрогнула, удерживая смех. Неро остался непроницаем. Лишь чем-то щёлкнул в рукаве и молча приподнял пустую уже руку в сторону сбежавшей шайки.       — Ты видела?       — Да… — Желика, хихикнула ещё, но поспешила помочь отряхнуть одежду.       Неро опередил, снял шляпу и задумчиво наклонил ее, глядя, как лепестки с полей оседают на мостовую, пока Желика отряхивала их с плеч и отворотов.       — Они теперь что, вообще ничего не боятся? — спросил он с прищуром на один глаз, что означало в его случае крайнюю степень любопытства.       Желика покачала головой.       — Нет, — ответила она, все ещё держа руки на отворотах сюртука. — Они страшных городских сказок — боятся. Читать некоторые новости — боятся. А выкидывать подобные коленца, представь, не боятся.       Неро будто не слушал, лишь кивнул в ответ, глядя в мостовую, вероятно, примеряя на себя, каково это — не бояться прыгнуть на спину незнакомому человеку? И верно, не нашел ответа.       — Тебе здесь не нравится? — попыталась угадать Желика.       — Отчего же? — Он беззаботно поднял полосованные брови, посмотрел вдоль улицы. — Здесь неплохо. — Осторожно взял под локоть и повел неспешно. — Но, дойди мы так хотя бы до фонтана, и я стану таким же радостным идиотом, — с беззлобной ухмылкой сказал он, как говорить мог только местный.       На полпути к дворцу от главной пристани улица превращалась в перекресток с площадью и большим фонтаном в центре. А дальше становилась шире и кончалась возле ратуши, у ног императрицы, что восседала на высоком троне в окружении древних правителей Массилии.       О перекрестке гости говорили как угодно: «на площади», «на главном перекрестке». И только местные склоняли исключительно «фонтан», коих в Массилии было множество, но, говоря друг другу «у фонтана», местные без лишних пояснений уже понимали, о каком именно идёт речь.       Неро свернул в ближайшую арку, что вела на соседнюю улицу. Куда более темную. Собственные голоса немедля стали громкими, а небо — черным, с мириадом звезд. И только зарево огней центральной оттеняло их.       — Чего же в том плохого? — возразила Желика вполголоса, чтоб не тревожить тишину.       — В том, чтобы быть весёлым идиотом? Да ничего, одно блаженство, жаль, недолго.       — Но здесь живут так… именно что долго, — возразила Желика и осторожно посмотрела, будто и впрямь не понимала.       Неро помолчал и решил подыграть, уж больно шла ей ложная наивность.       — То здесь… Ты слышала о праве пяти улиц?       — Нет, — ответила Желика уже серьёзней.       — Пять улиц влево-вправо от центральной, там можно быть каким угодно идиотом, и наши никого не тронут, уж так заведено. На улицах подальше — уже по всякому. Там ещё можно быть счастливым, но можно поплатиться: кошелек, серёжки. А вот на потрошиных переулках счастливых идиотов нет. Они там пропадают.       — Это где такие? — Желика почти остановилась. — Расскажи… — попросила она будто невзначай, чуть капризно, чуть умоляюще. А теперь смотрела преданно и карабкалась тонкими пальцами вдоль воротника. К горлу…       Неро помедлил, изобразив снисходительность, Желика смотрела снизу вверх, изобразив, что очень просит. Вся игра — что партия в «Шута» прозрачной колодой: карты видны, азарт лишь в том, чтоб колода не кончалась, сколько ни снимай.       — Пойдем, — бросил он небрежно, взял за руку и повел за собой, свернул в одну из парадных, отворил тяжелую дверь, зашёл первым, но придержал, чтоб не закрылась, и хотел уже было пройти к лестнице.       — Вы к кому?! — вслед изумленно проскрипел консьерж, вытягивая длинную шею из окошка, похожий на старую черепаху.       Неро отпустил руку, выдохнул с досадой и развернулся, сделал пару шагов к консьержу. Тот оглядел его, щурясь, надел пенсне, оглядел снова. И стал медленно вползать обратно в окошко по мере того, как Неро приближался.       — К Её Величеству. Живёт у вас такая? — Он выложил на стойку два аргента профилем Катрионы вверх.       — Ни слова больше! — обрадованно воскликнул консьерж и стал звенеть, перебирая ключницы.       — Нам повыше.       Консьерж взглянул поверх очков, залез совсем в другой ящик и передал ключи без номера.       Неро вел на самый верх, отмеряя ступени виток за витком, все выше. Уже казалось, дом, в какой они вошли, был не так и высок снаружи, когда закончились площадки с номерами и осталась одна, последняя с единственной невзрачной дверью. За ней скрывалась темнота, она не была кромешной лишь из-за пыльных лучей лунного света, что пробивался через плотные створки окон. Неро отворил одно из них, и в мансарду хлынул воздух, развевая запах пыли и прокаленной за день черепицы, а сам замер темным силуэтом на звёздном небе. Махнул рукой, подзывая.       — Вот теперь смотри.       Он взял за плечи, повернул спиной к себе, и за окном, за невысоким фигурным парапетом, открылся город.       Желика, чувствуя на плечах его руки, смотрела во все глаза.       За спиной, на юге, остался замок губернатора, слева, на востоке, лежало море. Дом будто стоял внутри огромной чаши, где на самом дне, в широких полосках улиц, плескался свет, который мелкими каплями огней жилищ стекал к центральным улицам по северной и западной стенам «чаши».       — Смотри выше, Лисичка, — промурчал Неро на ухо.       Кверху светящиеся окна и фонари все более редели и кончались вовсе непроглядной темнотой, за которой начиналось небо.       — Ты видишь черные каёмки, те, что в самом верху берегов?       — Вижу. Там разве живут?       — Живут… Вон там, внизу, на севере у моря, грузовые доки. Третья пристань, верфи и фабрика. А у самых скал — четвертая, са-амая смрадная, там разгружают рыбаков. Оттуда поднимается дорожка, и вдоль берега идет веселая улочка с трактирами для работяг и промысловых, и ещё пара притонов, а над ней…       Желика дрогнула плечами, будто желая отряхнуться, едва завидев огни двух притонов, куда более знакомых, чем думал Неро. «Камелия» и «Роза», у их хозяев не было фантазии, у большинства клиентов — тоже. Кроме отдельных, тех, что являлись инкогнито…       — Замёрзла? — Неро положил руки на живот.       — Я высоты боюсь, — с нервной усмешкой ответила Желика. — Не отпускай…       Она всегда капризничала так, будто просила о чём-то, но теперь умоляла, как только можно умолять одним словом. Как просят пощады, говоря: «не бей». Сказала так, что само вышло прижать её крепче, спрятать всю между руками. Она в ответ взялась за пальцы, прижалась щекой к плечу и посмотрела, как доверчивый зверёк, широко распахнутыми глазами, так, что все за пределами этого взгляда и волос уже не имело значения, поцеловала аккуратно, чуть касаясь, но отозвалась охотнее, стоило распробовать ее губы и язык, заурчала, когда ладонь прошлась по напряженному животу в разрез платья к мягкому лобку под кружевами, туда, где нежно, скользко и горячо. Не отрывая губ, она расставила ноги, впуская в себя, двигаясь навстречу, не желая слезать с пальцев. Пришлось силой нагнуть вперёд и удержать, положив руку на спину.       Шлюшье платье… До того легко открылись точеные бедра и ягодицы, она сама задрала их выше и приняла жадно, всем телом отзываясь на удары, будто оно для того и создано, упругое и гибкое снаружи, скользкое, горячее и жадное внутри, с неуместной тряпкой платья на спине, от него захотелось избавиться, взять всю. Она кричала, вцепившись в парапет, но охотно подалась назад, стоило потянуть к себе за волосы с негнущимися шпильками внутри, и заурчала хрипло, когда ее шея легла в сгиб локтя, только вдыхала прерывисто и горячо, словно в благодарность, лизала за ухом, горячо выдыхая, стоило чуть ослабить хватку и приласкать ее пониже между ног, все быстрее, пока она не выгнулась дугой, дрожа всем телом, горячим и мокрым от пота, все таким же жадным внутри, выжимающим до капли.       Не хотелось отпускать, ей — не хотелось, чтобы отпускали, трепетную, блаженно обмякшую и ласковую, со сладкими губами и заботливым языком. Она постояла ещё, прижавшись спиной, и попробовала закрыть обнаженную грудь.       — Ты мне платье порвал, — сказала Желика хрипло, с долей усталого восхищения.       — Удержится. — Неро натянул ей на плечо ткань с надорванным кружевом и только теперь почувствовал, как что-то стекает по руке. В лунном свете кровь на ладони казалась чёрной.       — Ты меня порезала, Лисичка…       Желика повернулась, взяла ладонь обеими руками и провела языком вдоль пореза, припала губами, вытягивая кровь, глядя в глаза. Раздвинула пальцы, слизала подтёки между ними.       — Так лучше?       — Лучше.       Бросив изображать хищницу, она смотрела с озорством нашкодившей девчонки с растрепанными волосами и пробором, вдоль которого сидела вереница золотых бабочек. Из которых лишь первые три и впрямь держали волосы, а три, что уходили дальше, за затылок, служили их хозяйке для защиты или наоборот… Две длинные спицы и один граненный стилет, пусть непомерно тонкий. Который эта девочка, что сейчас имела восторг испорченной невинности, легко могла пустить в ход.       Неро поймал себя на том, что смотрит уже долго. Как смотрит мелочь лет тринадцати на шлюху. Она самодовольно улыбалась, будто читала мысли.       — Все не насмотришься? — бросил Неро.       — Давно не видела. — Желика с вызовом вскинула брови.       — Я тоже, — ответил Неро и оправил на ней платье, связав порванную лямку. Уже не было охоты его рвать. До того ей шло стоять вот так, в лунном свете, отражая его огоньками глаз, так, что, казалось, каждая деталь ровно там, где надо. Лишь чуть поправить.       — Так, говоришь, боишься? — Неро глазами указал на раскрытое окно.       — Немного.       — Иди за мной.       — Я следом, — пообещала Желика и осталась шуршать в темноте мансарды, оправляя платье.

***

      Неро выбрался наружу, огляделся и неспеша прошел вдоль невысокого парапета, что едва доходил до колена.       Желика осторожно выглянула из окна и крепче вцепилась в раму, глазами отыскала Нэро, что ходил поблизости, стуча ботинками по крыше.       — Вниз не смотри. Сюда. Один шаг, Лисичка…       — Я не смогу. У меня каблуки, — пожаловалась Желика.       Он подошёл, не торопясь, положил трость, снял щегольской сюртук, чем-то щёлкнув предварительно, так что из нагрудного кармана вышла рукоять короткого ножа, приладил его на пояс, сюртук сложил вдоль, подкладкой наружу, постелил его на черепицу и окончательно стал похож на того, кем был по сути. Вечный картельер из тех, что не думают жить долго и не живут обычно. В кожаном жилете, надетом без сорочки. С механизмом на правой руке во все предплечье, что подавал нож в руку. С черной бахромой эполета, вбитого в кожу на левом плече, давно потерявший счёт тем, кого насмерть укусила змея, что замерла в броске вдоль всей руки, раскрыв клыкастую пасть возле самого запястья, на котором вместо манжеты была намотана красная тряпка, прихваченная кучей мелких цепочек.       — Иди, поймаю. — Он протянул руку, вытащил наружу и после пары неверных шагов усадил на сложенный сюртук.       Пока Желика оправляла платье, сел рядом, стараясь не тревожить, пошарил в карманах сложенного сюртука, достал плоскую фляжку, отпил сам и предложил отведать.       — Чтоб не боялась.       — Уже не боюсь, — ответила Желика, с опаской и вежливой улыбкой глядя на фляжку, однако приняла, отпила немного, прислушалась к ощущениям, сделала несколько крепких глотков и вернула Неро.       Она откинула прядь с лица, подставив его лёгкому ветру, что гулял над крышами, обдувая каменных зверей и горгулий, сидевших черными тенями в желтоватом свете улиц. Нежданно вспомнились истории Изольды, но вызвали улыбку.       — А здесь красиво.       — Знаю, давно здесь не бывал, — ответил Неро.       Желика стала чуть менее мечтательной:       — И многих ты сюда водил?       — Ну… вот тебя привёл.       Она помолчала недолго и кивнула в сторону черных каемок, что венчали края берегов.       — Там твои переулки?       Сама она, в пору работы в «Камелии» проживая на веселой улочке, не поднималась выше. Хватало видеть, что за люди спускаются оттуда, оборванные, безумные, или другие, не краше, чуть лучше одетые, но бледные и с нервными глазами, или с видом законченных головорезов, непременно при оружии, что вешали золото поверх заношенной одежды.       — Верно, но лучше тебе там не объявляться…       То, о чем поведал Нэро, не обмануло ожиданий: выше веселой улицы жили те, кому не нашлось места ближе к морю. Кривые кварталы с покосившимися хибарами, ночлежками и притонами, где самой приличной постройкой был барак для фабричных. В каждой ночлежке было нечто вроде харчевен, где в общем котле варилась мерзкая бульонка из объедков. А то, что не сгодилось и туда, выливалось из окон, прямо на узкие улочки с желобами по бокам, и дождевой водой смывалось вниз, в смердящий канал, какой смывал все это в море.       — Там любят шутить, — мечтательно поведал Неро, — что если запрудить канал, все хлынет вниз, и здесь, — он ударил по крыше, — помойных вод станет по горло.       — Чего же в том хорошего?       — Ничего… но местных это забавляет. Им нужно как-то веселиться. На незнакомцев там не прыгнешь, вот развлекаются анекдотами.       Крыша была словно наклеена на множество огней: холодных и маленьких — с неба, и больших, тёплых, в желтизну — с земли. Она вместе с парапетом будто парила между ними, и, глядя на эту молчаливую феерию света, не хотелось верить, что где-то есть всё то, о чем рассказывает Неро.       — То в переулках, есть там улочки получше, но мало, и в сильную жару везде смердит одинаково, — продолжал он с нездешней улыбкой. Он говорил о тех местах, будто вспоминал о чем-то очень светлом. — Вон там, на севере, где светит Корса, видишь?       Желика всмотрелась в небо, нашла звезду и опустила взгляд в темень побережья.       — Ты там родился?       — Там я впервые понял, что живу. А где родился — не знаю.       Желика усмехнулась одними губами. Неро и впрямь мало походил манерой речи на массилийца.       — Значит, там твой дом?       — Здесь везде мой дом, — с мрачной бравадой ответил Неро.       Он смотрел на город, она смотрела на него, он делал вид, что этого не замечает.       — Теперь, я слышала, здесь главные — Каррака?       Неро улыбнулся:       — Скажи ещё…       — Кар-рака, — повторила Желика, раскатив название по нёбу.       — Звучишь…       Он сощурился, будто сытый кот. Желика прижалась к нему, чуть толкнув плечом.       — Щелчки, значит, — бросил он пренебрежительно. — Не удивлён.       — Ты знаешь их?       — Ещё бы… Давние знакомцы. Мы к ним захаживали в гости, пока жили здесь. Это теперь их все боятся.       — Вы не боялись?       — Мы — нет. Вон туда, на запад, — Неро указал на небо, где четыре звезды нестройным рядом спускались к темной кромке берега. — Ты видишь хвост? Вот там они и жили. Разве может начаться под хвостом что-то путное? — ощерился он на старую, видимо, шутку и стал говорить о Каррака, как говорят о старом добром враге: — Вот так и спускались понемногу ближе к центральной. В самую развязку все было здесь. Мы резали друг дружку всюду, где придётся. Только разве на центральную не лезли.       — Отчего же?       — Я думал, знаешь… Порядочный картельер не станет осквернять обитель предвечной кровью.       Желика пожала плечами.       — А отчего все прекратилось?       — Договорились… Фараоны с нашими и с ними, а мы со щелчками… Им отошли бордели, те, что в центре.       — А вам?       — Нам? Нечто более высокое, Лисичка. Мы взялись дарить людям… удачу.       — Или забирать?       — То не мы, — возразил Неро с честнейшей улыбкой. — Разве возможно угадать веления фатума? — сказал он, добавив торжества, а закончив — застыл, глядя в небо, словно мастер над башней — глашатай воли судеб, что обращается к народу. Желика не выдержала и засмеялась.       — Хотя… не так чтобы совсем гладко жили. Ещё были некоторые специи, утешающая медицина, и та, что бодрит как «белая фея»… От нее не будет мира, уж больно ставки высоки, — говорил Неро будто сам с собой, глядя на огни внизу. — А кто у них теперь?       Желика ответила буднично, как о чем-то общеизвестном:       — Некто Харра — первое лицо в семье.       Неро беззвучно, как ругательство, одними губами произнес: «Плешивый», а после повернулся и взглянул пристально, будто желая вытянуть через глаза, откуда ей это известно.       — Не слышал о таком, — ответил он и добавил отвлечённо: — Да и меня здесь вряд ли помнят. Я сам ходил в «десятках», когда в столицу скочевали. Дурная была затея.       — Из-за Каррака?       Неро медленно покачал головой.       — На них я зла не держу. Игра есть игра… Ход был дурацкий.       Неро снова замолчал о своем, что из него, похоже, вытянуть и не пытались, как видно, то осталось в прошлом и не имело больше смысла для живых, кроме него.       Он уставился на север, в черноту, без привычной полуулыбки, как смотрят на далёкий берег, на какой не вернуться, где навсегда осталась надежда что-то изменить, и вместе с тем с неясной теплотой, хоть потрошиные переулки навсегда остались с ним в виде чёрных слез под левым глазом, в виде мелких шрамов на ещё молодом, если приглядеться, лице. Залез в патронташ на поясе, похожий на крохотный саквояж и вместо патрона вытянул короткую узкую сигару. Зажёг и осторожно втянул дым вместе с воздухом.        — Чуть не забыл.       Он ещё пару раз втянул дым, отклонился назад, едва не касаясь спиной черепицы, и замер так, залез в часовой карман жилета с торчащей из него цепочкой, широкой и золотой, как пряжки на ремнях, вытянул за неё хронометр, приподнял бровь, увидев время, поискал в часовом кармашке ещё и вытянул уже другую цепочку, серебряную, тонкую, с кулоном в виде механического сердечка.       Желика приняла с опаской в сложенные ладони, уже догадываясь об адресате. Часть сердечка была срезана и наполовину открывала две шестерёнки. Одна побольше, ее можно было крутить пальцем, другая — меньше, она входила в зацепление с первой и тоже вращалась. Их зубцы ложились один в один и уходили за стенку. Их вид на мгновенье унял тревогу, а заодно предвкушение неприятного вопроса.       — Это мне?       — Не заслужила, — ответил Неро отстраненно. — То другой девчонке.       — Ты знаешь и о ней?       — Что сказали — знаю.       Он сидел неподвижно, будто изваяние самому себе. Повернулся и взглянул все также, чуть ухмыляясь, но насквозь, будто через пустоту, и бросил, как смотрел — пресно:       — Лисичке надо бежать, пока не хватились.       — Лисичка не хочет…       — Лисичка врёт, - прошипел он, сделав две отрывистые затяжки.       — …никуда отсюда. Лисичке хорошо. И… Помнишь? Ты говорил - уйдешь, если меня не будет, уйдешь, как станет скучно. И я оставила тебя, надолго…       В подобии улыбки Нэро дрогнул шрамом над губой, приоткрыв зубы:       — Уж говори по сути - сдала.       — Но скучать тебе, выходит, не давали?       «Игривая девчонка» вмиг исчезла. Неро с удовольствием подзадорил ещё.       — Уж развлекали как могли, — ответил он хрипло от тяжёлого дыма и блаженно сощурился.       — И кто же? — прошептала Желика, только чуть более звонко шипя, только бровь чуть дрогнула.       Неро повернулся к городу, стал изучать огни улиц и почуствовал, что кожа на щеке вот-вот закипит от «равнодушия» Лисички. Злой радости не было. Стало тепло, приятно даже. И он смотрел ещё, как бы ни хотелось повернуться. И сохранял серьезный вид, хоть блаженная улыбка упорно запросилась на лицо.       — Ну была одна… дознайка в высоком чине. Светленькая, как ты сейчас.       Он все же повернулся, едва увидев, как Желика меняется в лице. Верней всего, она поняла, о ком речь, и знала, как именно та «дознайка» с красивыми, но рыбьими глазами умеет развлекать.       Теперь она смотрела с испугом и жалостью, как смотрят на родного человека, что лежит с ножом в пузе. И хочется помочь, и тронуть страшно, вдруг помрёт.       — Я не хотела, чтобы так… - горячим шепотом заверила она, коснулась плеча, бережно, словно боялась, что рука отвалится, погладила осторожно.       — Мы только говорили.       — Ты…       Трепетные пальцы сжались в кулак, несильно боднули в рёбра, удержать смех не вышло, он сам пролез сквозь стиснутые зубы, вместе с кашлем.       — Не шути так. Не знаешь, о чем шутишь, — зло шептала Желика.       — С ней индюк был. Тоже в чине.       — Мм... Они супруги. - Она говорила тише, будто о великой тайне, шепотом, в самое ухо, положив голову на сложенные поверх плеча руки.       — Плевать на них…       Желика взвизгнула. Неро сгрёб её в охапку, едва не уронив себе на колени, держа так, затянулся ещё и привлек к себе, как для поцелуя. Она блаженно улыбнулась и приоткрыла рот, принимая густой, до жжения пряный дым, уничтожающий дыхание. Неро придержал ладонью губы, не давая выдохнуть сразу, отпустил, позволив прокашляться, и дал запить из фляги, осторожно уложил головой себе на колени, запустил пальцы в волосы и стал укладывать разметавшиеся пряди, расчесывая их тремя пальцами, как гребнем, от корней и до самых кончиков. Он ненадолго замолчал, будто хотел сказать о чём-то, но не решался.       Желика поняла по-своему:       — Привыкаешь?       — Не дождешься, — промурчал Неро. — Верни Лисичку.       Вспышкой пришло озарение: "Уже было!» Он гладил так, именно так смотрел, именно это говорил, и прямо здесь! И даже собственные мысли совпали… Видение ушло, однако Неро успел увидеть замешательство и принял его на свой счёт:       — Так тоже подойдёт.       И продолжил, будто наконец решившись:       — У тебя бывали ночные видения?       — Нет. Как это? — спросила Желика совершенно искренне, своих видений она и впрямь не знала. Умела видеть чужие, умела заходить. А вот своих — не знала. Бывало только понимание, странное чувство поутру, что видение было, однако даже вспомнить его было невозможно. Выходит, кто-то их знал и видеть мог? А кто?       — Во время сна, Лисичка, — продолжил Неро, запинаясь. — Как поточнее?.. Ты видишь ерунду, но всё как настоящее. У меня бывало… Редко, — уточнил он, будто признаваясь в постыдном. — А прошлой ночью — опять.       Желика взяла его за руку, посмотрела снизу вверх, Неро почуствовал, взглянул в ответ.       — И что там было? Расскажи… — Она надула губы, будто выпрашивала сказку на ночь.       — Эта крыша. - Неро усмехнулся. - Такая, как сейчас.       — И я? — сказала Желика задорно, но голос дрогнул.       — И ты… Я помню, думал, зачем тебе такие волосы? И почему так город видно?       — Потому что высоко? — усмехнулась Желика, но чуть крепче сжала руку.       — Здесь всегда было высоко. Но всё же чуть не так. Отвык, наверное.       — Я хочу пить… — внезапно заявила Желика. — Давай найдем местечко, где можно что-нибудь попить…       Она все паясничала, изображая капризную куклу, но смотрела уже серьезно, будто ей не по себе.       — Ну так и быть, — в тон ей лениво промурчал Неро, будто делая одолжение, на прощание оглядел город и крышу… — Здесь лавочников нет, — сказал он, поднимаясь и помогая встать. — Пойдем отыщем тебе лемонада.       — Самый огромный бокал, — подпела Желика, — и со льдом, непременно со льдом…

***

      Они спустились по лестнице, все ускоряя шаг, на первый, само собой так вышло, что Неро хоть и шел уже неспешно, но оказался впереди, на выходе заглянул в окно консьержа. Комната пустовала, будто его и вовсе не бывало. Аргенты так и остались лежать на стойке.       Во дворе Неро взял под руку, но обернулся на покинутый доходный дом, задрал голову.       — Ты не считала этажи, когда спускались?       — Считала…       — Шц.       В глухой тишине звук тонкой плетью прошёлся по слуху. Неро приложил палец к губам и в полной тишине поддел мыском ботинка камешек, который, кувыркаясь, застучал по булыжникам.       — Все меняется… — сказал он отвлечённо и посмотрел вокруг. — Разве бывало здесь так тихо?       Только теперь Желика подумала, что на сплошном задворке заведений главного проспекта и впрямь не может быть такой глухой тиши. Пускай здесь не было так людно, но непременно кто-то находился. Отдыхающие танцовщицы, половые, повара, что выходили покормить собак, гуляки, изгнанные из игорных домов. Теперь никого из них не было слышно.       Желика приноровилась к неспешному шагу Неро, взялась за него и прижалась теснее, коря себя за невнимательность, отметив только, что хотя бы не забыла подойти с нужной стороны. Военных было принято брать под левую руку, чтобы другая оставалась свободна для воинского приветствия. Картельеры — идейные бандиты, что стояли в полной оппозиции ко всем, кто носит погоны, подобный жест считали оскорблением, подчас — смертельным. Неро на подобные условности обычно было наплевать, но всё же…       — Пойдем теперь на главную? Раз здесь так пусто. Давай найдем веранду под навесом, чтобы в тени, — мечтательно и негромко говорила Желика, пока они шли вдоль немой улицы с закрытыми воротами чёрных ходов. — И возьмём целый кувшин, непременно со льдом, чтобы весь в испарине. И даже лучше два, один я выпью сама. Пожалуй, весь.       — Так уж и весь?       — Непременно весь…       — Ш-ш, — прошипел Неро и остановился, слушая глухую тишину, улыбнулся мыслям, не отрывая пальца от губ. — Вырвать бы руки тому скрипачу, — распевно признес он, будто собирался прочесть стихотворение.       Желика прислушалась. На грани слуха, дальше, вверх по улице, едва звучала скрипка, что терзала знакомое обоим танго, немилосердно искажая лиричное пиано, скрипач с надрывом выходил в меццо форте, уже его играя безупречно, так, что хотелось перестроить шаг под музыку, какая зазвучала в памяти сама, убрав огрехи и разложив на три партии мотив: две скрипки и виолончель.       А Неро взял ладонь, будто услышав мысли, и повёл: шаг на себя, шаг в сторону и два шага вперёд… Все, как на том балу… Он чувствовал движение и только ждал момент, чтоб на него ответить, не позже и не раньше. Два шага вслед за ним, но стоило назад, он потянул к себе, рывком… и уронил на руку.       И Желика упала на нее без страха, выгнулась назад всем телом, волосы едва не обмели мостовую. Неро удержал. Она вытянула ногу вверх, и уцепилась за него, и в голос рассмеялась, когда он рывком привлек к себе.       — И теперь испортил… — прошептал он на ухо.       Скрипач и впрямь затих, нестройно взвизгнула скрипка, сорвав полтакта…       Из темноты раздались аплодисменты.       — Браво́! — закричало из угла нечто пьяное, изрядно потрёпанное, в нарядном кичливом фраке и мятой шляпе, что пострадали, видимо, в сражении с вышибалой.       Он сидел прямо на земле, к стене спиной, в компании почти пустой бутылки и аплодировал истово, так, что едва не завалился на бок.       Желика вздрогнула от неожиданности, услышав одинокую овацию, но виду не подала и присела в театральном реверансе, глубоко раскланялась, откинув руку далеко назад. Другую руку держал Неро, что приветствовал иначе.             — Дрочила… — проворчал он сквозь зубы, но без злобы, напряжённо пряча улыбку.       Аудитория была невелика: подгулявший изгнанник и танцовщица, что поодаль, вниз по улице, возлежала на лавке у черного хода в другое заведение. Слабо искрясь нарядом в тусклом свете единственного фонаря, она блаженно протянула нескончаемые ноги, освобождённые от гнета туфель, закинув их повыше, на спинку лавки, и курила папиросу с длинным мундштуком, равнодушно созерцая импровизацию, только лениво отсалютовала мундштуком на реверанс Желики, а скорее, на взгляд Неро. Пройти такую, не заметив, было невозможно, она только теперь появилась вместе со светом фонаря, что внезапно оказался включенным.       Вверх по улице открылась дверь, оттуда вышел повар и застучал половником о грязную кастрюлю, подзывая собак. Вдали послышался нестройный пъяный хор. Всё оживало.       Желика встала перед Неро и прижалась к нему в одно движение с реверансом, словно в продолжение танца. Теперь не поддержал, а только встал как вкопанный, но не убирая с талии рук, и посмотрел вдоль улицы, будто смотрел вокруг себя спектакль, на каком уже бывал, и не единожды.       — Который час? — бросил он коротко, по-деловому, будто сверяясь с ощущениями.       Желика щёлкнула крышкой на браслете:       — Половина четвертого.       Неро медленно кивнул своим мыслям.       — Теперь, выходит, скоро и светать начнет.       — Скоро… — подтвердила Желика, тряхнула головой, оправив волосы, не отнимая рук от его ворота, и обернулась на доходный дом, что не казался более таким высоким. А крыша вовсе затерялась среди прочих и смотрелась куда более невзрачно. Настолько, что при одном взгляде на нее внезапно ощутилась пустота. Не сильная, скорей, зудящая, какую немедленно хотелось заполнить. А Неро всё смотрел так, что само собой пришло решение…       Она задорно улыбнулась с горящими глазами, будто кошка, которой вздумалось играть, отдернула руки, отстранилась, перетекла на шаг назад. Стоило выбросить руку — взвизгнула, увернулась, отскочила ещё, спиной вперёд.       — Лови её! — кричал «Дрочила».       Пришлось едва не прыгнуть вперед, хватать уже на совесть, сзади, чуть приподнять, чтобы не упиралась.       — Пусти…       Она брыкнула воздух и, стоило ослабить руку, встала прочно, будто воткнув каблуки в мостовую, извернулась, снова посмотрела глазами с кучей огоньков, румяная от возни.       — Пойдем! — дразнила она, пятясь.       — За пуншем?       — Ледяным? А больше не хочу.       — А чего хочешь?       — Хочу воды. Пойдем.       

***

      И они пошли вдоль улицы, свернули на центральную, и уже через нее, насквозь, в обход веранды, в обход перекрестка, где стояли картельеры, в обход всех правил и инструкций. Потому как с Неро нельзя иначе, или иначе не хотелось? Без толку копаться. Вместо того - через сонную улочку вглубь палисадников, вдоль оград, по узкой тропинке, туда, где над прочими крышами возвышалась одна, с высоким мезонином и флюгером, с кошкой, выгибавшей спину, через сад и сразу наверх, по высоким ступеням, в маленькую комнату под самой крышей, с большим окном и скошенным потолком, в какой стояли лишь огромная кровать и тумбочка с графином.       Он все стоял у лестницы без лишних движений и озирался, как вор.       — Куда ты меня завела, Лисичка?       — Неважно. К глухой старухе. Поднимайся.       Уже свело низ живота и бедра, он, как назло, шел не спеша, почти безшумно переставляя свои кавалерийские ботинки с дурацкими набойками. Как и весь он… В крепкой ткани, колющих железках, какие немедля захотелось стянуть, до кожи, до тела. Пока он избавлял от платья, от всей одежды и забрал всю, как есть. И потрошил низ живота, удар за ударом ещё больше распаляя то, что сводило бедра, до крика, до воя в голос, до мыслей: пусть берет, ещё, вот так, пусть вырвет все, за что терзает, грудь, жопа, волосы, пусть хоть убьет, но только уж избавит…       Все взорвалось салютом искр под веками, прошлось по телу и, казалось, вырвалось наружу, и не раз, ему на бедра и на простынь, мокрую от пота. Одной рукой он погладил по щеке и вытер слезы, второй — продолжил.       Жадная. Она взяла в себя всю плоть, какую ей хотелось дать все больше, всё тело, и, стоило прижаться, все существо… Выгнулась и задрожала, принимая, а теперь лежала со слезами. Захотелось её на вкус, мокрую от пота, всю сразу, от пальцев на ногах до щиколоток и бёдер. Она охотно подала себя и хрипло застонала, стоило влезть языком, пальцами, едва не всей ладонью в неё, скользкую и горячую, где она сжала, не препятствуя, скорее, радуясь. Она лизала пальцы в благодарность, взяла их ртом и языком так, что захотелось угостить щедрее, уже не пальцами, и придержать за голову, глядя на то, как она жадно принимает угощение, и угощать в ответ, от кончиков волос до пальцев на ногах, пока она не зарычала в поцелуе и, прикусив язык, не позвала в себя, схватив ногами, горячо вздыхая в шею, не выпуская из себя, пока не забрала всего, пока сама не изошла на крик и влажную судорогу. А после снова стала мягкой, чуть безвольной, какую захотелось только гладить осторожно и целовать, едва касаясь губ, но дольше.       Теперь она лежала на плече, закинув ногу, и, глядя в никуда, шевелила губами, будто заново вспоминая слова.       — А у тебя случалось уже так? Как там, на крыше? — едва шепча, уточнила Желика.       Неро не спешил с ответом, провел ладонью по лицу, взглянул на Желику лениво, показав непонимание. Она лежала с блаженной улыбкой на лице, наполовину скрытом разметавшимися волосами. Лишь глаза горели едва не так же, как на улице, когда она звала играть.       — Что именно? — Неро поднял бровь, изобразив непонимание. — Там много что было.       — Ты понял, о чем я. Я видела, как ты смотрел на часы, и этажи считала.       — Ищ-щейка, — прошипел он, но прижал к себе. — Точно не скажу. Тут просто… видишь что-то ночью, а потом оно повторяется. А иногда само. Когда есть опасность.       Желика смотрела отвлечённо, как будто что-то вспоминала.       — Или когда со мной?       Неро усмехнулся.       — А вы всегда вместе.       — Разве?       Неро ответил собственным мыслям:       — …А часто или нет — не знаю. Сам не всегда могу различить. В общем, редко.       Желика подумала ещё, разглядывая собственную руку, пошевелила пальцами…       — Ты знал своих родителей?       — Мать только.       Он смотрел в никуда, а перед мысленным взором проступило то, что появлялось каждый раз при мыслях о матери, одно и то же видение: длинные темные волосы, чуть в рыжину там, где через них проходит тусклый свет, и среди них тепло, а ноги, что не укрыты теми волосами, жжёт от холода — единственное о ней воспоминание.       — Какой она была?       — Самой лучшей, Лисичка, ласковой и заботливой… А ты?       Желика покачала головой, отбросив волосы с лица.       — Я — нет, совсем свою не помню. Она погибла при родах, и меня растила тётка, и то недолго.       — Выходит… Мне повезло больше, — ответил Неро.       Желика усмехнулась:       — Дай мне воды, счастливчик.       «Счастливчик» протянул руку к столу, но графин в руки не дал, уложил себе на руку и напоил из горлышка. После чего уже казалось невозможным поднять голову или хотя бы открыть глаза. Пара капель «красавки» больше не могли пересилить бессонные ночи, что слились в один день, то светлый, то тёмный, все, на что хватило сил — это прижаться ближе и остатками сознания ощутить покой. Будто часть её, ма́лая, но бесконечно важная, только и гналась за тем, чтобы в полной темноте изо всех оставшихся сил прижаться к этим жёстким, будто дерево, но теплым плечу и груди, закрыть глаза и с головой утонуть в неге блаженного бессилия, радующего все тело, позабыть о службе и даже о том, чтобы положить с собой самую длинную шпильку. Тяжёлую в сравнении с другими, но способную легко достать до сердца, откуда ни бей. Пожалуй, Неро был единственным, с кем можно было не прятать её под подушку, с кем можно бояться и, не стесняясь, в страхе своем нести белиберду про пунш со льдом, единственным, с кем можно уснуть по-настоящему.       Неро лежал, не засыпая, а только смотрел в окно, на предрассветные сумерки, пробовал на вкус неясную тревогу и понял, что боится, не бродяг или охранку, не ищейку, что спала под боком - скорей, себя. Себя, которому сейчас важней всего казался сущий пустяк: чтобы ничто не потревожило эту самую ищейку, что лежала на груди и не давала повернуться. И пустоты, которая, пора признать, возникала, когда этой самой ищейки нет рядом.       Уже рассвело, когда она вздрогнула всем телом, приподнялась, вытаращив сонные глаза:       — С-стреляли?!       — Спи, горячка. Спи, — шептал Неро. — Некому тут стрелять, — заговаривал он, укладывая её обратно.       «И кто же тебя так довел?» — подумал Неро, глядя на то, как она снова провалилась в глубокий сон, будто не просыпалась, и уже и сам чувствуя, что уплывает сознание, и он ощущает ее рядом лишь на вкус, на слух, на запах…