Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      День пришел вместе с яркими лучами солнца, что лезли в глаза сквозь закрытые веки, и лязгом застёжек, с которым Неро крепил на себя второй ремень с револьвером.       — Не делай вид что спишь, Лисичка, — объявил он и зловеще прошипел, наклонившись ближе: — Я вижу, как дышишь.       Он ухватил за лодыжку и потянул к себе так, что голова съехала с подушки, осторожно поднял ногу, поцеловал пальцы, бросил небрежно, вышел на балкон и закурил, загораживая солнце.       Желика вползла обратно на подушку, всем телом чувствуя блаженное бессилье, какому отдалась охотно и развлекалась тем, что изучала спину Неро — сухую, но с широкими плечами, в узоре мышц и сухожилий, поверх которых был выколот скелет, во всю спину распахнувший чёрные крылья с острыми перьями. Фалангами правой руки он сжимал воздетый меч. В левой — держал весы. «Фатум — рассудит» — гласила надпись на ленте, распростертой полукругом сверху. «Я — решу» — гласила надпись на такой же ленте снизу, завершая композицию.       Часто именно с весами и мечом ваяли Катриону Вальде, изображая одну из её главных ипостасей — высшее правосудие, явительница воли фатума. За один такой рисунок, на усмотрение суда, карали вплоть до каторги, сняв, разумеется, рисунок, розгами или огнем. Выходило, что владелец ставил себя выше Предвечной, а личную волю — над волей фатума, что ересь.       — Ты так и не сказала, куда завела меня, Лисичка.       — Я говорила, ты не слушал. Здесь живет глухая старушка, и понимающая, очень.       Неро не ответил, только выпустил дым от сигары и вдохнул поглубже, расправив плечи, а с ними и чёрные крылья скелета. Желика едва не усмехнулась в голос над собой и над татуировкой, какую она видела не раз, но присмотрелась только теперь. Крылья будто закольцовывали обе ленты. Желика принялась читать по кругу:       — Фатум — рассудит, решу — я.       — Рассуждаю и решаю, я — Фатум — снова ересь.       — Решу — я, Фатум — рассудит. — В таком прочтении выходил уже канонический постулат.       Скелет с вызовом задирал череп в зловещем оскале, в кругу лозунга о том, что он решает все. Или снизу вверх смотрел на Истину, изложенную свыше: «Фатум — рассудит».       Желика негромко рассмеялась. Неро воспринял на свой счёт и подыграл в своей манере: с невозмутимым видом и в одних штанах взял трость, надел цилиндр, как будто собирался уходить.       — Ты думаешь, не выберусь отсюда? Напрасно, — продолжал он, не слушая смешки. — Ещё и прихвачу тебя. Возможно. — Он посмотрел с ухмылкой — Хочешь?..       — А ты не спрашивай…       За дверью раздались шаги, к ней повернулись оба. Желика вскинула руку. Вовремя. Неро застыл, держа руку на рукоятке револьвера.       — Я думала, что ты одна…       Регина запахнула непрозрачный пеньюар, запоздало, но не торопясь, встала в дверях, сложила руки на груди и оглядела Неро с долей неприязни, хотя и с любопытством. Неро приподнял шляпу, приветствуя.       — Синьора, — прорычал он шепотом, добавив в голос сахарный песок, который, верно, не заметил сам, но Желика заметила немедля. — Ваша невоспитанная квартирантка многое сказывала о вас.       Он сделал вид, что не заметил булавки, какую Желика швырнула ему в голову, попав в висок.       — И что же? — Регина смотрела на него все так же, только откинула прядь с лица, слегка переменила позу.       — Только хорошее, синьора, и вижу, что не соврала.       Регина чуть сощурила глаза на комплимент.       — И как же она вам представилась?       — Ваша квартирантка? — Неро изобразил небрежную наивность. — Не назвалась, представьте. Все как-то было не ко времени.       Регина приподняла брови одобрительно и обратилась уже к Желике, которая смотрела, забавляясь, на обоих:       — Что ж, вижу, я слегка не вовремя?       — Вовсе нет… — ответил Неро, сохраняя тон.       Регина замерла, смотря ему в глаза двусмысленно. И в Неро полетела его табакерка в четыре унции, какую он перехватил в полете, накрыл ладонью возле самой головы.       Регина предпочла раскланяться и появилась позже, когда Желика ненадолго отошла, фыркая в ответ на комплименты о «старушке». А Неро, оставшись в одиночестве, стал понемногу собираться. Он подгонял ремни жилета, сам понимая, что растягивает время, когда Регина объявилась снова.       — Зашли сказать, что передумали? — бросил он теперь небрежно.       — Зашла предупредить, — проворковала Регина негромко, но отчетливо.       — О чем же?       — Об угрозе, — с искренней заботой пояснила Регина. — Будь начеку, теперь на улице опасно, и если с ней хоть что-нибудь случится, поверь, тебя найдут.       — Резонно, — согласился Неро и щёлкнул механизмом на руке, заряжая нож, надел сюртук и подошёл ближе к гостье, та не отступила, и он перешёл почти на шепот. — Добрый совет: посылайте тех, кого не жалко.       — Мне никого не жалко.       — Врёшь.       Они встали в полруки друг от друга. И смотрели кто на кого теплее и заботливее…       — Теперь, вижу, я не вовремя? — проговорила Желика и замерла в дверях, во всех движениях копируя Регину.       — Ты всегда вовремя, Лисичка, — ответил Неро и взял под руку Желику. — Благодарю за ночлег, синьора. — Одним кивком, не убирая взгляда, он раскланялся с Региной со всей галантностью, и впрямь похожий на аристократа, когда б не шрамы на лице, не две слезы под левым глазом и не бандана с тонкой цепочкой, свисавшей из-под полей цилиндра. С кичливыми набойками и тростью он напоминал, скорее, сутенёра. Под руку с Желикой, которая, отходя в уборную, не удосужилась одеться.       — Не стоит благодарности, — отозвалась Регина.       — Что ж вы, и денег не возьмёте?       — Как можно-с, — прошипела Регина, её дружелюбный оскал пусть на мнгновение, но стал похожим на улыбку.       — Я ненадолго, — вмешалась Желика. Пока шел обмен любезностями, она все же нашла что набросить и увела Неро вниз по ступенькам к черному ходу. — Ты осторожней там… — предупредила Желика, когда они стояли в узком тамбуре, почти прижавшись.       — Не переживай, я дома, — ответил Неро уже без доли кичливости, какой любил забавляться на людях. — Увидимся, дам знать, — добавил он, уже отпустив руку, но со взглядом, каким можно гладить, и ушёл.       В окно, возле какого был трильяж в покоях у Регины, видна была часть улицы и темная фигура Неро. Он шёл, не торопясь, держа достойную осанку, но с тростью на плече и чуть в развалочку. Совсем не прячась, но в тени, скорей всего, из-за жары, хотя выглядело так, как будто аркатуры вилл и пышные ограды из вьюнов — чужды ему, как и свет солнца.       Глядя вслед, Желика пересчитала числа, и выходило так, что они разминулись только чуть, едва ли на год. Он был чуть младше, чем она теперь, когда его картель по договоренности оставил все дела в Массилии Каррака в обмен на жирную долю в столице, куда и убыл. А менее, чем через год ее определили на веселую улицу.       И вышло встретиться уже в Арк-Кайлест много позже, в образе соло танцовщицы кабаре, по особому поручению Катрионы: уделить внимание картельеру без картеля. Бывшему «Капо» — нечто вроде младшего офицера в их среде. Казалось, до омерзения пустяковая задача, с какой бы справилась и куртизанка, и даже шлюха, когда бы расстаралась. Ровно до тех пор, пока из канцелярии не принесли дело — картонную папку, что поведала историю: картель, в каком он состоял, уже пустил было корни в столице, стал успешно прорастать, но погиб, был срезан, быстро и беспощадно. Его короли были убиты или скрылись. Костяк не удержался. Их жертвы приняли за результат войны с Каррака, что обосновались в столице немного ранее, но все как один агенты твердили: был небольшой конфликт, и тот со временем улажен. И более того, один из «королей» Каррака тоже был убит.       Возня и только, когда б не появился некто очень странный, предположительно участник ныне мертвого картеля, предположительно с их общей кассой, ибо он сорил деньгами направо и налево, объявляясь в кварталах Башни наслаждений едва не каждую ночь. За ним немедля началась охота, он будто бы того и ждал. Охотников неизменно находили мертвыми. А сам он как ни в чем не бывало снова объявлялся в казино и ресторациях, кутил полночи, уходил один или в компании девицы, прекрасно понимая, что среди ночных улиц его его непременно ждут.       Он мог исчезнуть навсегда, осесть на пиратском архипелаге или на мятежном острове. Однако что-то заставляло его каждый раз возвращаться и заново дразнить судьбу.       «Ко мне» — писал он всюду. Одно и то же послание в два слова. «Ко мне» — на клочке бумаги в зубах первого визитера. «Ко мне» — на салфетке в горлышке бутылки, что была на столе, за каким сидела мертвая отравительница. «Ко мне» — в долговой книжке на коленях головореза, что сидел на лавочке в компании двух товарищей, таких же мертвых, как он сам, примотанный к той лавке за шею собственной удавкой.       И этот зов дошел до Катрионы. Не угадать, чего в ней было больше, любопытства или гнева. Но по каторгам и тюрьмам собрали четверых отъявленных, но искусных в своем деле. Им задали условия: мертвый — освобождение, живой — награда сверху, какой хватило бы исчезнуть и прожить безбедно…       «Ко мне» — карандашом на пиковом тузе, лежащем посреди стола среди не снятых карт. Четыре человека — идеально для «пульки», какую они так не расписали, а сидели вместо этого в лужах собственной крови, прихваченные к стульям, чтоб составить композицию, кусками той веревки, какой сами думали вязать. Он возвращал неудачливым убийцам ровно то, с чем они приходили, и был предельно вежлив, любезно оставлял в руке у каждого монету — последняя дань фатуму, традиция, что водилась у военных, моряков и у бандитов, у всех, кто так или иначе был связан со случайной смертью…       Тогда и появилась соло танцовщица, что звалась Лежже́р, для нее открыли танец, что знали раньше только в академии и берегли до случая, для неё на сцене каждый раз крепили шест до потолка. На каком она под музыку умела извиваться, как змея, крутиться, не касаясь земли, словно игрушка в музыкальной шкатулке, с едва прикрытым точеным телом, и делать с шестом все то, что возжелал бы каждый, смотря на действо.       Лежжер жила три вечера, а после навсегда исчезла. На первом был фурор, но только для затравки, на втором за нее велись негласные торги среди завсегдатаев. На третьем объявился господин «Ко мне». Никто из посетителей не знал его в лицо, лишь группа из охранки, что вела его теперь по-настоящему. Те четверо головорезов, скорее, были интересом Катрионы, но не гневом.       Но господин «Ко мне» остался равнодушен и в торги не лез. Со стороны Лежжер было бы странным отказать буквально всем, уж больно необычная бы вышла танцовщица, что не приняла имения в подарок в обмен на любезное расположение. Она не отказала и, закончив номер, ушла в гримёрку, где на столе уже была записка с адресом и милым комплиментом в виде перстня с алмазом в семь карат. Больше её никто не видел. Господина «Ко мне» — тоже.       Он срисовал посты охранки, хотя теперь, казалось, их не срисовать. И ушел, хотя уйти, казалось, было невозможно. Они для всех исчезли на четыре дня. То были дни, что после вспоминались целой жизнью, что была из перебежек и прогулок по ночным улицам, глухим монсардам и номерам гостиниц разной степени свежести, в каждой из которых, казалось, открывался новый мир, где замирало время, а Нэро лишь куражился на свой сдержанный манер, имея вид повесы, что заказал себе причудливый круиз.       Но иногда перед рассветом, когда Лежжер уже спала, он смотрел перед собой, как теперь, на город с крыши или в стену с тоской, какая бывает в глазах самоубийц, жалеющих о том, что сняли из петли, и, вероятно, видел то, что, собственно, гнало искать себе достойных проводников из мира живых и, не найдя, взывать о новых в одном и том же послании.       Охранка была все ближе, Неро играл с ними, уже понимая, что развязка близка, однозначна, и словно только того и ждал. Он стал спокойней и нежней, все больше рассуждал вслух, ни о чем и обо всем сразу, и, казалось, ожидание дарило ему радость, даже тихое счастье. Но такой исход категорически не шёл в планы охранки, Катрионы, а значит, и в планы Лежже́р.       Она сыграла в открытую, забыв про все инструкции, и отчего-то знала: не убьет. Но было страшно. Неро без того смотрел, будто обо всем догадался, это много после стало понятно, что он всегда так смотрит. А тогда… казалось, будто горло перехватили, сдавили связки, и только выучка позволила хранить тон.       — Недурно, — подытожил он признание и обещанья новой жизни. — Выходит, я тебя гулял, а теперь ты меня решила погулять? — говорил он ласково, до мурашек по спине.       А в ответ на гарантии безопасности только рассмеялся еле слышно — громко, казалось, не умел.       — Ну какие у тебя гарантии, Лисичка? — Он сказал будто девочке лет десяти, что клянётся в вечной любви, но после снова стал серьезным. — Впрочем, это даже интересно, только знай, наших, кроме одного, сдавать не стану, вы уж ищите сами, а станет скучно — уйду… Уж найду способ, — заверил он.       И отчего-то верилось — найдет. И было неприятно от такого тона, он говорил презрительно, как будто перед ним уже был дознаватель.       — Я не дознатель, — вырвалось само.       — Вижу… Ты — девочка, которая умеет заводить друзей.       — Не очень-то выходит.       — Выходит… — сказал он неопределенно. Не то споря, не то соглашаясь. И посмотрел в окно. — Два шпика, что метут двор… Гляди стараются… Они ведь за тебя пекутся больше, чем за родную мать? Им если кинуть от тебя, скажем, палец, они ведь и карету подадут, и спляшут…       Ответить было нечем, но ответилось:       — А тебе который?       Его встретила Лежжер, а из гостиницы под руку сопровождала Желика. Пальцы остались на месте. Спустя неделю на бал к императрице они явились тоже вместе, уж до того ей возжелалось лицезреть.       То была славная неделя, в конце которой бал явился яркой вспышкой, после какой с подачи Катрионы у Желики немедленно возникли неотложные дела, что (вот случайность!) требовали немедля покинуть столицу. А именно, навестить чету Де’Монтен, явив им любящую племянницу, и продолжать любить их неистово, вплоть до прихода телеграммы с вызовом.       Не имело смысла гадать, чего же тем хотела Катриона — дать отпуск или ограничить близость с целью. Верней всего, она, как-то было всегда, хотела всего и сразу. Цель была доставлена без оружия и ко двору, а более и не требовалось. Да и права она была, верней всего, во многом. Бал, что случился осенью, излишне часто вспоминался и излишне ярко.       Телеграмма с вызовом в Арк-Кайлест пришла в конце весны: как выяснилось позже, Катрионе срочно было нужно, чтоб у инженера Граушвица появилась дочь…       С каждым движением тона, с каждым взглядом в отражение Мария фон Граушвиц проступала всё больше, подобно цветку на бумаге, под акомпанимент Регины, что взяла гитару и неспешно перебирала аккорды, под размышления, что выстроились в ряд и шли теперь неспешно, и дали вспомнить о «Камелии» и «Розе» отстраненно.       Едва на год… Что было бы, явись туда воспитанница Желика пораньше? Когда они ещё принадлежали картелю, где был Неро? Случись, он так же бы отправил к тем клиентам, к коим отправляли особо непослушных девочек и от которых эти девочки подчас не возвращались живыми?       Воистину нити фатума сплетаются не сами собой и ровно тогда, когда должно. То ли разум не хотел искать ответы на все эти бесполезные и глупые, по сути, вопросы, то ли дала о себе знать Мария, что уже смотрела из зеркала широко распахнутыми небесно-голубыми глазами, как будто она всё видит в первый раз, но мысли потекли уже в ином русле.       — Я вижу, тётушка внезапно вдохновилась помузицировать? — спросила Желика не без ехидства.       — А почему бы нет? — отозвалась Регина.       Её нестройная импровизация уже почти срослась в одну мелодию, неспешную, но жаркую, как Массилийской полдень.       — Вот язва, — поморщилась она беззлобно и отставила гитару.       — Я все хочу спросить, — сказала Желика уже серьезней, — Этера Бьянка, как она погибла?       — Я снова думала, тебе известно больше.       — Вовсе нет. Одни только домыслы. Доподлинно известно, что ее нашли задушенной в своих покоях.       — Здесь так же. Одни говорят - самоубийство, другие - что Красс. Третьи — что её убили.       — А ты сама как думаешь? — поинтересовалась Желика в своей манере, как будто между делом, но назойливо.       — Я сама? — Регина прислонилась к спинке кровати, размышляя. — Я думаю, что все возможно. Думай, девчонка, и расскажи, когда узнаешь.       — Непременно.       Желика улыбнулась отражению, всё ещё по-своему. Оправила шляпку, и они вместе с тётушкой отправились ждать дворцовый экипаж.