Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

      Солнечным летним утром во дворце генерал-губернатора Максимина Красса Марию фон Граушвиц в сопровождении высокородной Варро встречали хоть и малым штатом, но в соответствии и как до́лжно. Не как знатнейшую, но дворянку, как гостью, но почетную.       По обе стороны широкой дороги, словно фонарные столбы, украшенные к празднику, стояли рослые гвардейцы. Кроме Отто, у парадного входа выстроились главный распорядитель Крамер, оберкухмейстер Роза и стройная, насколько можно, шеренга из трёх горничных — Телья, Луиза, между ними Изольда.       Варро, облаченная в траур, едва спустившись черной тенью на землю, подняла глаза, оценив построение, немедля приняла осанку и помогла сойти Марии. Выйдя из кареты, она оправилась в тон тётушке и вместе с ней стала неспешно приближаться, словно видение, сотканное из пронзительной небесной синевы, что играла в цветах платья и в глазах, окутанное нежными облачками белых ниспадающих волос и тонких кружев, со скорбящей Варро по левую руку, чья фигура изящным черным пятном зияла на фоне цветущего сада и, казалось не только не пропускала свет, но даже поглощала его.       Стоило дамам сделать несколько шагов, гвардейцы без всякой команды разом ударили прикладами в плитку, звонко клацнув каблуками, вытянулись по стойке «смирно», прижав цевье винтовки к левому плечу, и снова замерли, как оловянные солдатики. В два такта, в два щелчка.       — Госпожа Граушвиц, госпожа Варро, — громко обратился Крамер, — от имени господина губернатора и от себя лично счастлив приветствовать. Добро пожаловать в резиденцию! — продекламировал он тоном, каким объявляют приговор на судебном заседании.       Крамер звучал без тени злорадства или радушия, до того бравурно, что старый Отто, собравшийся было приветствовать дочь, немедля осекся и обратился к Марии, только убедившись, что Крамер закончил, открыл было рот, но Мария опередила отца.       — Счастлива видеть, не стоило право! — Она подняла руки к груди, изобразив признательность, но будто защищаясь, и опустила глаза.       Регина Варро только чуть, но со значением кивнула.       — Ну как не совестно… — в повисшей тишине громко и от души посетовала Роза. — Взял и напугал ребенка.       Крамер взглянул со строгостью. Но уже из строя горничных послышались смешки. Уже Роза сложила руки, в умилении глядя на Марию…       — Девочка моя, не пугайся этого солдафона, — утешила она.       — Я — нисколько! — горячо возразила Мария и повернулась уже к Крамеру. — Благодарю за торжественную встречу, право, очень приятно.       — Не стоит, — махнул рукой Крамер, словно стыдясь развалившегося строя и протокола встречи, какой в конец добила Изольда.       — Госпожа Граушвиц! — воскликнула она и, отбросив приличия, крепко обняла Марию.       Мария, не сжержавшись, обняла в ответ. Они замерли на мгновенье, никого не замечая вокруг, как бывает со старыми друзьями, уже давно не видевшими друг друга. Снова повисла пауза. Теперь девицы смотрели друг на друга, будто уже без слов рассказывали то, что видели за все три дня разлуки.       Варро — единственная, кроме распорядителя, кто все ещё хранила торжественный вид, соответственный протоколу, взглянула на девушек, удивлённо приподняла брови, едва различимые за черной вуалью, что не ушло от его внимания.       — Госпожа, — обратился Крамер уже к Варро, — быть может, угодно отдохнуть с дороги? Может, к столу? Я распорядился и на ваш счёт.       На словах о дороге её губы тронула улыбка. Крамер успел удивиться тому, насколько живо могут блестеть глаза под траурной вуалью.       — Не такой уж долгой была дорога, чтобы устать, давайте будем честными, — проговорила она мягко, будто заранее извиняясь за отказ. — Не хочу скорбящим видом смущать столь радостной встречи. Одной мне, право, лучше.       — Как вам угодно, — отступился Крамер с сожалением, что едва заметно проступило сквозь жёсткие на вид морщины. Он развел руками виновато, глядя на то, во что превратилась церемония.       Уже Отто что-то рассказывал Марии, с теплотой, но менторскими нотками, и та отвечала невпопад. Уже Изольда примерялась к ней с расспросами, а Роза все оправляла оборки на васильковом платьице Марии, постоянно одергивая не в меру любопытную горничную.       — Ну уж как вышло, — подытожил Крамер.       — Ты славно постарался, — ободрила Варро и посмотрела с теплотой и даже пониманием. — Передай господину губернатору мою искреннюю признательность.       — Не угодно все же выразить лично? Он будет вечером, мы предоставим вам покои, угощения, если угодно — музыкантов…       Регина слушала и молчаливо утешала слабой, хоть и искренней улыбкой, что вмиг исчезла, едва Крамер вспомнил музыкантов. Будто душевная рана уколола ее невидимой острой иглой, исказив лицо не гримасой боли, но душевным страданием, какое возникает непременно при даже светлом воспоминании о безвременно почившем человеке.       — Да разве мне до них теперь, — сказала Варро, прикрыла глаза, чуть покачнулась.       — Вам плохо?       — Пустое.       Она вскинула руку за мгновенье до того, как Крамер подхватил её под локоть и невольно замер, вглядевшись в побледневшее, будто белый мрамор, лицо, на каком укрытое душевное страдание обострило каждую черту и сотворило совершенство. Через черную вуаль теперь смотрело само воплощение стойкости. Холодное и безмерно прекрасное, какое вновь снизошло до слабой улыбки.       — Не стоит, право… — повторила Варро, и Крамер отошёл на полшага.       — Я вижу, вас ждут неотложные дела? — продолжила мрачная гостья — И немало — в голосе послышалась толика сочуствия, она кивнула в сторону балагана за спиной распорядителя. — А мне, увы, пора. Теперь одной мне проще.       — Как вам будет угодно, — едва не по-военному ответил Крамер.       — Я об одном прошу, поберегите мою девочку, роднее больше никого и нет…       С этими словами Регина достала платок и наскоро промокнула краешки глаз. Крамер преисполнился и чуть расправил плечи:       — Не стоит беспокойства. Здесь — как за каменной стеной, поверьте.       — Вам — верю, ступайте, — отчеканила Регина твёрдо, хоть и слабым голосом.       Крамер распрощался, едва не взяв под козырек, и отправился догонять квохчащую толпу со строгим видом, какой немедля, стоило дойти, заставил горничных замолкнуть и даже Розу успокоиться, поторопиться и, собрав юбки, будто матушка гусыня, возглавить шествие, все ускоряя шаг на кухню. И лишь Мария встала ненадолго и, покинув строй, помахала Регине на прощанье шляпкой с двумя развевающимися белыми ленточками.

***

      — Дитя моё! — ворчал на ходу Отто. — Ну разве можно так? Гостить у тётушки три дня и ни единым вечером не взяться за конспекты?!       Едва поздоровавшись, Мария немедля пустилась в извинения, какими крайне расстроила отца.       — Подумать только, — сетовал он уже над молчаливым шествием, горничные притихли и теперь шли следом за Марией, будто послушные утята под строгим взглядом Крамера.       — И это все после того, как я сказал что предстоит работать, и немало! — не унимался Отто — Как я могу доверить вам студентов, когда вы к самодисциплине не способны вовсе?       Он распекал не как родную дочь, но как нерадивого аспиранта. Мария лишь внимала со стыдом, не пытаясь выглянуть из-под полей шляпки, а только молча отмеряя полосы брусчатки до ступенек во дворец. Желика краем глаза успела отметить, как-то слева, то справа сквозь пёструю зелень сада мелькают красные мундиры гвардейцев.       — Ну в самом деле, разве можно? Ведь я надеюсь на вас, — говорил Отто уже спокойней, с сожалением.       — Я уверяю, папенька, возьмусь немедля. Вот только отобедаем.       — Ну это разумеется, — ответил Отто уже совсем спокойно.       И Мария взялась… Наскоро закончив трапезу, она исчезла из столовой, едва успев поблагодарить Розу. Та только горестно вздохнула, держа поднос в руках, на каком несла заботливо приготовленный по случаю возвращения десерт — кремовые и шоколадные пирожные, выставленные в шахматном порядке. Ей ничего теперь не оставалось, кроме как водрузить поднос на стол и молча удалиться.       Максимин успел лишь посмотреть вслед Марии. Его взгляд не выражал и тени недовольства, однако Отто, за чьими плечами она скрылась, принял виноватый вид.       Теперь, казалось, даже в залах и библиотеке, стало пахнуть ваксой для сапог и оружейной смазкой.       Желика закрылась в комнате, осмотрела ее, отметив положение предметов, и прошла за книгой. Вернее всего, обыска не было, если только его не вздумали слишком хорошо скрывать. За дверью иногда слышались шаги, и хотя никто не стучался, она сама собой притягивала взгляд и ожидание громкого стука. Чтобы немного успокоиться, пришлось открыть окно и даже помахать гвардейцам, но те остались безучастны.       Один курсировал туда-обратно вдоль дорожки, где по утрам упражнялся Красс. А двое под журчание фонтана составляли композицию с садовой статуэткой в виде диковинной рыбы и изучали окна, в особенности те, какие были за комнатой Максимина. «Когда бы хотели - уже зашли, а к ужину ещё довольно рано», — повторяя это про себя, Желика бездумно перелистывала страницы, уцепилась за текст и стала бегать глазами по строкам до тех пор, пока не начала понимать смысл того, что в них написано.       Мария подошла к столу, за остаток дня ей предстояло изучить все то, чем Отто снабдил ее перед отъездом к тётушке: программу лекций, дидактические конспекты для них же, и наконец проштудировать материал на случай, когда папенька не сможет принимать студентов, что станут приходить во дворец на факультатив. И даже верная и любопытная сверх всякой меры Изольда не посмела её тревожить.       Желика кляла себя за то, что оставляла на потом тайный визит в покои Максимина Красса. Три дня назад подобное казалось сущим пустяком, таким, какой можно было оставить на потом.       «Когда бы знать вперед… Теперь пустое», — сказала себе Желика и усилием воли заставила себя приняться за науку.       Расчет изгибающих моментов, давление в сетях, температуры… Расчищенный стол начал обрастать раскрытыми пособиями, тетрадями, атласами и понемногу затягивать в себя, уже подсвеченный теплым желтоватым светом газового светильника. И только робкий стук в дверь прервал это единение. Мария не удивилась, когда за дверью услышала голос Изольды.       — Госпожа, вы спите? — позвала она едва не шёпотом.       Только теперь Мария оглянулась на часы, где маленькая стрелка внезапно оказалась уже возле одиннадцати.       — Не сплю, — ответила Мария в тон Изольде шепотом, подкравшись к двери.       Щелчок замка разрезал тишину.       — Цссс, — зашипела Изольда, предостерегая, едва Мария открыла дверь, и с трудом протиснулась, держа в руках знакомый уже поднос, накрытый блестящим клошем, чьи округлые бока немедля заиграли огоньками, отражая свет лампы на столе.       — Зачем так громко? — негодовала Изольда. — Господин Ворона, между прочим, не спит.       Мария, вняв предупреждению, закрыла дверь насколько могла тише, на что Изольда обернулась и недовольно поцокала языком.       — Куда поставить, госпожа?       Перехватив поднос, она попыталась одной рукой сдвинуть толстый учебник и две лежащие друг на друге исписанные черной тушью тетради.       — Стой, — предостерегла Мария, — я после не найду страницы.       — Тогда…       Изольда попыталась было водрузить поднос поверх чертежей и уже кивнула Марии, чтоб собрала их, но та снова запротестовала, и тогда Изольда решительно прошла к застеленной кровати и поставила поднос поверх одеяла, в центр огромного будуара.       Мария посмотрела, сомневаясь.       — Да разве можно так? В постели?       Изольда в ответ взглянула с озорством.       — А когда не видят, многе можно… — ответила она многозначительно, сняла туфлиЮ села на край кровати, поджав под себя одну ногу и расправив юбки, и позвала к себе Марию.       Той ничего не оставалось, как подхватить лампу со стола и вместе с ней пойти к Изольде. Она села по другую сторону подноса, оставив лампу на прикроватной тумбе, и тогда Изольда торжественно подняла клош, на каком стоял кофейник с двумя маленькими чашками. А вокруг были уложены те самые пирожные, что утром подавала Роза. Уже не в том, разумеется, количестве, но все такие же торжественно-манящие. Горячий кофейник нагрел густые подтёки шоколада и жирные узоры крема, что заполнял песочные тарталетки и вместе с паром поднимал в воздух ароматы кофе, шоколада и корицы. — Угощайтесь госпожа — прошептала Изольда, чуть наигранно но по особому проникновенно, разливая кофе в чашки — То варил господин Ворона. И делает он это лучше всех. Он сам туда кладет сироп, корицу и немного соли, и очень обижается когда кто нибудь берется добавлять молоко или сахар и больше не готовит тому человеку вовсе. В каком бы ранге не был гость. Мария поднесла кружку к губам вдыхая ароматный пар: — Так ведь и вкус у всех бывает разный. — А вот представь, всем и подходит — отвечала Изольда в своей манере, округлив большие черные глаза, как это делала, когда рассказывала городские сказки о совах и горгульях, умилительно-забавная, и очаровательная одновременно. Мария сделала глоток, наслаждаясь терпким кофе и лучами лампы, что соткали маленький мирок из теплых бликов света на подносе, на подтеках шоколада, на кофейнике и на лице Изольды, но после, будто очнулась: — Так если он варил, и он отправил, то к чему же прятаться? Сегодня твоя смена? Изольда будто только и ждала того вопроса: — Вовсе нет — возразила она с гордостью — Теперь, как ты явилась, меня с дежурства вовсе сняли! Мария попыталась уточнить к чему такая строгость, но Изольда тут же перебила в нетерпении: — Все так, и никаких гвоздей. Теперь вообще строго. Он все ворчал что надо и тебе ко сну, однако вот уважил твое тщаянье и приготовил кофе. А мне велел, как отнесу, идти к себе немедля. И так с тех пор, как во дворце стали дежурить гвардейцы. Тсс — и она снова зашипела, приложив палец к губам Марии, будто это она сейчас без умолку болтала. За дверью послышались неторопливые, тяжёлые шаги, что медленно приближались но затихли недалеко от двери, будто прислушиваясь, и также, не спеша, стали удаляться. — Вот. — пояснила Изольда и только тогда поняла, что ещё держит палец возле губ Марии. Она убрала руку, стала слушать тишину, и, будто сорока уцепилась взглядом за кулон, что висел на шее у Марии. — А это тётушки подарок или…? — Изольда все смотрела на серебряное сердечко, решаясь на вопрос, как кошка на бросок — Или может… кавалер? Расскажешь? Мария смущенно улыбнулась, махнув рукой. — Угадала? Ну скажи, какого звания? Хорош собой? — Нечего тут и гадать — ответила Мария, с сожалением — то папенькин подарок. У меня их много, он по другому ласку и заботу выразить не может, вот и дарит. Хочешь? Мария указала на коробки уже скучнеющей Изольде. — Но… Разве даренное дарят? — Брось, он и не вспомнит больше половины этих побрякушек. А я их не особо и ношу, но тут уж знала что выволочка будет, вот и одела, чтобы папеньку задобрить. — Ну вот и не снимай — ответила Изольда, и осторожно покрутила шестерёнки. Очень мило, тебе идёт и папенька всегда доволен будет. — Ну пусть, тогда и не сниму — ответила Мария уже вслед Изольде. Та, насколько можно быстро прошагал к зеркалу, не забыв захватить лампу, и живо принялась копаться в блестящем ворохе цепочек, бус, и даже ожерелий. Выуживая то одно то другое она то примеряла их на грудь, то прижимала к ушам серьги и вертелась, глядя в отражение все более горящими глазами, теперь казалось они светят едва не ярче лампы. Увидев шляпки, что висели рядом она не удержалась, взяла одну, со шпильками и бантом, надела и, развеселившись, заломила на бок, сверх всякой меры, хихикнула, но посмотревшись на себя ещё, внезапно успокоилась. Будто на прощание взглянула на себя, в криво надетой шляпке с кучей цепочек на шее, и принялась их по одной снимать, пока не оставила на себе подобие колье — тонкую цепочку, с какой на грудь спадали несколько подвесок, таких же тонких. И сережках, тоже из цепочек, в тон колье. — Можно? — спросила она уж совсем кротко, развернувшись от зеркала к Марии — Это позолота… — заверила она, взяв пальцами одну подвеску. — Ну конечно. Бери ещё. — Да по́лно. — И шляпку оставляй, красиво ведь. — Спасибо! — воскликнула Изольда, почти забыв об осторожностях и бросилась обнимать подругу. Так и оставшись в шляпке, она снова принялась щебетать, но шепотом, словно осипшая канарейка, не забывая однако угощаться пирожными, о том, как в первую же ночь, едва уехала Мария, почти под утро заявился экипаж, вошли гвардейцы и велели горничным, что убирались в ночь, немедля разбудить Максимина а самим, как разбудят, разойтись по комнатам а после, встали на посты в саду и возле комнаты, соседней с Максимином. А тот все выспрашивал гвардейцев и все бранился на кого-то. — То вероятно на гвардейцев. За то, что разбудили. — предположила Мария с вежливым интересом, какой Изольда неизменно воспринимала как живейшее участие и продолжала заливаться дальше с новой силой: — Вовсе нет, гвардейцев он напротив поблагодарил, и даже сам помог расставлять посты. В окно все видели. Они теперь и во дворце и там, снаружи. — Теперь должно быть веселей? — предположила Мария, что не раз видела как горничные радостно отшучиваются на безобидные, пусть грубоватые комплименты гвардейцев, что жили в небольшой казарме в саду. — И вовсе нет. — возразила Изольда и замолчала ненадолго — Этих я совсем не знаю. Они всегда молчат, двух слов не вытянуть, и смотрят так… недобро, как будто насквозь видят. — Изольда передёрнула плечами — Я их боюсь. И Крамер тоже запрещает к ним первой обращаться и распрашивать. — Вот и не надо. — Ну мало ли какое у них дело. — А вдруг они бандита охраняют? Убийцу? — все не унималась Изольда — а он однажды выберется и тогда… — Ну где ты видела в Массилии бандитов? Разве бывают? — Вот говорят бывают. — Вздор — возразила Мария спокойно но твердо, тоном, каким отзывалась о совах, что живут на крышах, она взяла Изольду за руку и стала гладить, чтобы успокоить: — И никчему бояться. Там и не человек быть может вовсе. — А кто же? — встревожилась Изольда ещё больше. — Ну… то чудовище. — Не говори так — Попросила Изольда, как могла спокойно. — Шучу — ответила Мария, поджав уголок рта, чтобы не улыбнуться — Там может быть сундук какой-нибудь, ну или важные империи проекты. Ну мало ли что можно охранять? А ты теперь боишься. Изольда вспыхнула, не с тревогой но горячностью, с какой торопятся поведать важное известие: — Вот только тому сундуку!.. И внезапно замолчала, за дверью снова раздались шаги. Они затихли вдалеке, будто слушая соседнюю комнату, затем приблизились, затихли снова, уже под самой дверью, и только после удалились. — Вот только тому сундуку — проложила Изольда чуть слышно —Что ни день относят завтрак, обед и ужин. И делает то лично господин Ворона а более никто. Изольда посмотрела торжествуя, но недолго, снова покосилась на дверь и спросила уже робко, не поднимая глаз: — Уже темно… Я, можно здесь останусь? — Ну конечно — ответила Мария, не раздумывая ни секунды. — А утром скажу будто пришла будить пораньше. — Вторила Изольда, уже убирая поднос с одеяла. Расшнуровав корсеты платьев, они потушили лампу, в одном исподнем влезли под тонкое одеяло и, глядя в потолок, принялись шептаться обо всем подряд. Изольда, будто чувствуя его защиту, уже забыла о гвардейцах и пустилась сплетничать о горничных, припомнила Рачель, и только раз вернулась к «гостю», сказав что младший конюх — любовник Рачель, и раньше видел ту карету, в какой привезли неизвестного пленника. — То был патрульный экипаж, что курсировал на портовой улице. От причала до «фонтанов». — сказала она с гордостью, с какой обычно и выбалтывают тайны. Не для того, чтобы поведать, а чтобы выглядеть причастной, и тем важной. — Уж там-то точно нет бандитов, зря боишься. — Ответила Мария равнодушно — Там может не мужчина вовсе. — А кто же? Изольда, возмущенная равнодушием Марии, поднялась на локте, подперла голову и взглянула с нетерпением. — Ну-у, к примеру… — не спеша произнесла Мария, будто искала ответ на узорном потолке балдахина— Дама полусвета? Певичка, танцовщица или куртизанка? А он, чтоб не создать компрометации… Изольда шумно выдохнула, и закатила глаза так, что белки блеснули в темноте. — Вздор! — отсекла она, и замолчала, и продолжила спокойнее, как человек, что облегчает душу: —Ни кто ему особо и не нужен. Все знают… Как не стало госпожи Этеры Бьянки, он никого не привечает. Разве только эту… — Госпожу Париццо? — Париццо-Клатц. — уточнила Изольда, и заговорила так, будто делала себе внушение: — И вообще… Она к нему является, не он к ней. Он может привечал её и то недолго, и от того, что на неё похожа — Изольда, кивнула в темноту, на портрет Бьянки — Видала я какой эта Париццо, с недавних пор, уходит от него. То прежде ухмылялась, щурилась как кошка, а теперь все недовольна, то зареванная, то психическая, на всех срывается, кого увидит. Второго дня явилась, с ним поговорила только, и обратно. В саду на дядю Джино накричала… — А разве похожа? — Мария все ещё смотрела в черный угол, где скрывался портрет. — Только чуть — отвечала Изольда задумчиво — Она была такой… Не знаю как сказать, нездешней. Все чем-то увлекалась, страстно. То все картины рисовала, то стихи… Чудна́я. Бывало что напишет и нахваливает, а после рвет в клочки и жгет. Изольда говорила все мечтательней, но с грустью. И скользила по лицу Марии странным взглядом, будто слепая, внимательно и вместе с тем рассеянно. — А иногда она смотрела так, как будто вокруг видит что-то… свое, что другие видеть не могут. Я может что не так понимаю, может глупости скажу но… Мне кажется, она тем и жила, что показывала людям то, что они разглядеть не могут, а только смотрят на нее, как на дуру, когда она ответить забывает. И. верно от того господина Красса и любила как помешанная, что он один умел понять и воплотить все то, что она разглядела. Вся красотища зимних залов наверху — её работа. Она собственноручно мастерам с лепниной помогала. А те, что на нее смотрели как на дуру, и за спиной шептались потом только ходили и глазами хлопали. Изольда ненадолго замолчала, как будто слушая собственные мысли. — Ты тоже иногда так смотришь — продолжила она — когда сидишь над книжками. А я так не умею. Я так тебе завидую. — Ну что ты — Тсс — Прошипела Изольда, хоть за дверями не было шагов. Она осторожно, одним пальцем коснулась виска Марии, поддела прядь, завела за ухо, и легла, глядя на нее в профиль. Как будто нанесла последний штрих, и теперь любовалась на законченную работу. — И ты красивая, ты — как она — Зашептала Изольда в шею, коснулась губами, рукой прошлась по животу и ниже… — Щекотно — Вздрогнула Мария, издав смешок, чуть отодвинулась — Ну… Не совсем она — Изольда положила голову, скрывая грустную улыбку в темноте. Она не убрала руки, но обняла ей осторожно, и чуть прижалась телом, уже не порываясь гладить. — Он от того тебя и привечает. И, верно, хочет чтобы ты осталась… Я, наверно, тоже. — Ну глупости. — Мария посмотрела, вскинув брови. — Вот и нет. — Он из-за папеньки печётся. — Из-за него, быть может, тоже. Да вот не только. — все упорствовала Изольда — Я же вижу. Мария сдалась, и замолчала, глядя в потолок, словно обдумывала предложение, и даже улыбнулась каким-то своим мыслям а после заглянула в темный угол, где висел портрет и невзначай спросила, как будто в продолжение мыслям: — А как она ушла? — Ее нашли вот здесь же. В этой комнате. В петле. —Ты не боишься? — Что ты! Изольда осторожно стала гладить, чтобы только успокоить. —К чему бояться? — стала приговаривать она — Госпожа Этера Бьянка — последняя кого я стала бы бояться. Она — добрейший человек была, ну только не в себе немного. Даже браниться со злостью не умела. А так, я никого добрей не знала. Ну может только Розу… Изольда и Мария, уже вместе захихикали, вспомнив о кухарке но в раз затихли, едва за дверью снова раздались шаги. С тех пор Изольда уже глаз не размыкала. Только прошептала: — Спите госпожа. — каким-то не своим тоном. Будто говорила уже и не с Марией вовсе, но с кем-то очень близким. И понемногу стала засыпать. В наступившей тишине Желика взглянула на часы, и посчитала наконец шаги за дверью. И выходило что гвардеец, произвольно, через минут пятнадцать или двадцать обходит коридор, выборочно слушает комнаты, а после идёт обратно, в сторону покоев Максимина и чуть дальше, скорей всего к той самой комнате где заперт пленник. И выходило, что попасть туда и разузнать, кого же это привезли, нет никакой возможности, ни через дверь ни даже через окна. И выходило так, что пленник мог бы быть той самой головой дракона, какая до сих пор скрывалась неизвестно где… Учёным людям всей земли обетованной, был известен труд " О мыслях и материи» — немалая книга, писанная до начала времён, какую иные книгочеи изучали всю жизнь, и всю жизнь бранились о том, кто больше причастился ее мудрости. Как мейстеру над башней, Максимину Крассу полагалось знать что этот труд содержит три тома. И все три тома изучить чтоб знать как управлять людьми, их чувствами и помыслами. Как направлять их в нужное русло в ходе мессы, вроде той, что он устроил в маяке, после торжественного приема. И каждый мейстер, такой как он, был уверен будто это триптих мудрости, который он познал до дна… Кронфрейлинам давали к изучению пять томов, какие начитывал сам Мастер, строго индивидуально и после семи дней аскезы, в последний день которой не давали пить воды, а за два дня лишали сна. Он угощал горьким отваром в небольшой чашке, и после монотонно говорил, по памяти, в абсолютной темноте, где только чувствовалось его присутствие, говорил, пока его слова не превращались в бессвязный набор звуков а всполохи, что плавали перед глазами от нехватки сна и голода, не обретали форму. И звук от слов, понемногу становится мерным гулом, все более тихим и понятным, а видения все более реальными и осязаемыми, пока не становились единственным что только может быть настоящм. И гул переставал быть звуком, но становился осознанием а то, что виделось вокруг имело уже форму и цвета, какие не возможно осознать, а только чувствовать и каждый образ был уже не вещью, но самим ощущением. И приходило знание, и понимание всего вокруг, абсолютное счастье какое сменялось тревогой, сперва едва ощутимой но все более навязчивой. Будто это осознание в замен забирает все существо, без остатка. И стоило поддаться той тревоге, счастье осознания превращалось в ужас. И наступало небытие. После подобных лекций, ещё долгое время было ощущение, что часть себя и впрямь осталась в тех видениях, казалось будто рано или поздно они возьмут все существо. И страшно было очутиться в темной комнате, не ясно становилось что вокруг? Материя, или мысли? А если мысли то свои или чужие? И только после нескольких таких сеансов, возможно было разобраться что вокруг, осмыслить, упорядочить, и даже использовать. Вот только, вспоминать о сеансах и Мастере, было все также неприятно. На грани слуха начинал мерещится низкий но далёкий гул от его слов на неведомом языке. Вот и теперь отблески садовых фонарей на потолке, что проникали через высокие и не зашторенные окна, звук часов, шаги за дверью и тем более присутствие Изольды, что лежала рядом, хоть и отвернулась на другой бок, откровенно успокаивали, и помогали мыслям, идти неспешно, одна за одной. Кронфрейлинам, в отличие от мейстеров провинций, было известно, что томов не пять а целых семь. Что изучили их наверно только обитатели столичных башен. Но для того, чтобы на улицах Массилии и на мятежном острове стали ходить ожившие видения. И для того, чтоб люди снова видели во сне, а те из них, кто одарен сверх меры, являли сушеств из своих видений в материальный мир, или как тот же Неро меняли под себя реальность, сами того не понимая, необходим был кто — нибудь из тех, кто это семикнижие диктовал, из тех, кто принял плоть в те бесконечно далёкие века, когда мысли и материя были неразделимы. Голова дракона. Тот, кто теперь возможно был совсем рядом, буквально через несколько стенок от портрета и часов что продолжали мерно тикать и уже показывали два ночи — час быка, когда все страхи оживают… В тишине раздался слабый стон. Изольда, будто почувствовав тревогу, глухо, всхлипнула, и жалобно застонала, не просыпаясь. — Ну тише… — Желика повернулась к ней, и зашептала осторожно: — Не бойся, не бойся… ничего, все хорошо. Она едва касаясь гладила спящую Изольду по голове, легла рядом, одной рукой приобняла ее подрагивающие плечи, не особо понимая кто же это делал? Она или Мария? В конце концов обоим это было выгодно. О вылазке не шло и речи, однако десять часов сна к ряду, и пять сотых миллиграмма красавки, все не давали сомкнуть глаз за то давали простор мыслям. Послушав мерное дыхание Изольды, Желика снова повернулась на спину и вперила взгляд в темноту, едва не за стены, за какими скрывался странный пленник, а скорей союзник заговорщиков, которого за чем-то привезли с таким апломбом. Хотя намного лучше было б спрятать его там где видно. И среди тех, о ком шпионы не стали бы и думать, вместо того, чтобы везти в приметном экипаже и ставить всюду караулы. Однако, стоило признать, что от такой как Желика, все те же караулы помогли… Досада — прояснив, что более всего тревожит, Желика невольно улыбнулась, и в мыслях посмеялась над собой. Подумать только: в ту же ночь, под утро. А значит в час, когда она тащила Неро к тете Флорике, а может быть уже спала… — Теперь пустое… — подумалось в который раз за этот странный день и вечер " Нельзя быть всюду, но желательно» — Говаривала Катриона. И в этом, к слову, помогла. Теперь там, за цветистым садом и чугунными оградами дворца, от портовой и центральной, с ее фонтанами, вплоть до Веселой и до самых затхлых переулков, что за ней, были глаза, уши, а если надо — руки, и даже щупальца которые достанут всюду и придушат, свернут шею, если потребуется. В том случае, конечно, если целью будет человек. Желика поймала себя на том, что снова улыбается, бездумно глядя перед собой, и, положив руку на грудь, пальцем, медленно крутит шестерёнку внутри серебряного сердечка, чьи острые зубцы едва выступают за округлые края кулона.