Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

Была темнота. Тупой бритвой по глазам её разрезал свет. Скорее всего первые лучи солнца. Раннее утро, каникулы в родном поместье, завтрак, но сперва прогулка. Какой же завтрак, когда Гром уже ждёт, и бьёт копытом землю огрызаясь на конюха?! Нет... Госпитальная каюта линкора Непримиримый и голос бортового медика... Нет... Мнгновения ушли чтобы осознать что в лицо светит лампа, а под ней лицо врача в маске. За ними — чернота, а вокруг холод. Чужие голоса что-то говорили, неясными звукосочетаниями, которые не сразу обрели смысл: — Очнулся, готовить раствор? — Перебъется. Затяни потуже чтоб не брыкался. Голову и спину холодили мокрые от пота простыни. Прохлада подземелья ощущалась всей кожей. Как видно успели раздеть. Словно далёкое видение вспомнился кабак, егеря, скрипач и кокаиновый полковник в шлеме. Боль, по наростающей, прожгла живот, сильнее. Выгнуться и задрать голову мешали ремни. — Дай зажимы, не могу схватить, он сам себе шкуру рвёт — ощутимый удар по бедру чуть выше колена — Не брыкайся, дурак не зашью. Виттарион вздохнул поглубже, стал дышать короткими рывками, подавляя тошноту, цепляясь за сознание. Голоса снова стали неясными. Режущий сквозь закрытые глаза холодный свет, стал белым солнцем в синем небе. Таким же белым как далёкая ратуша островного городка... — Вырубается! — Да пусть. ... И домишки, облепившие её. За спиной море, вокруг причал, с праздными зеваками в белом потому что жарко. И нескончаемый ряд с рыбными лавочниками, не в меру приветливыми. — Чудесный денёк, господин Адмирал. Сухопарый старик, опять приподнял соломенную шляпу, длинный как жердь, с бронзовой кожей, завяленной солнцем, и выгоревшими, блеклыми глазами. Виттарион вгляделся в них, не отвечая, в несчетный раз пытаясь угадать что они скрывают неподдельное радушие или злость. Глаза старика смотрели сквозь, как у слепого, и не могли скрывать ни радости ни злости... то были глаза мертвеца. Старик все шевелился подобно марионетке, подвешенной за сотни нитей, продолжал смотреть, попыхивая трубкой, и улыбаться словно череп, со злой издёвкой. — Дяденька... — детский голосок пронзил затылок и хребет и каждый нерв, заставив вздрогнуть — ...Купите рыбу. — Не дергайся скотина! — прохрипел дед, голосом врача, все также улыбаясь. Виттарион рванулся прочь, всем телом, дальше чем видят глаза, мимо белых стен, мимо лавок, кабака и борделя, что населяли мертвецы, мимо белых камней и башенок, далеко за синее небо, туда где звёзды... Ещё быстрее, пока их огоньки не превратились в полосы, к черной точке в центре, в какую вжался разум. В чёрное ничто, нигде. Темнота укрыла. Навечно. Стоило это понять, на спину надавил пол. Вернулось ощущение пространства, и затекшего, до боли тела. Но все ещё помнилось что темнота была бесконечной, лишённой тревог и страха, в нее немедля захотелось вернуться и забыться снова. Но боль в онемевших мышцах все сильнее отвлекала. Немедля захотелось размять тело но удалось лишь напрячь мышцы. Руки и ноги оказались словно втиснуты в трубу. Суставы скрутило от жажды движения, но получилось только двинуть пальцами, и шеей. А лёгкие просили воздуха, но упирались в сжатую грудную клетку. Рубашка для психических больных скрутила руки за спиной, и кожаный корсет, утягивал все тело от плечей и до лодыжек. Рывок всем телом: плечами, грудью и спиной, заставил затрещать шнуровку от груди до низа. Корсет забрал усилия и будто сжал сильнее. Второй рывок, насколько можно долгий, до ломоты в костях и белых огоньков в глазах, отозвался тупой резью в животе. Боль успокоила метущееся сознание, заставило забыть о теле. Чуть отдышавшись Виттарион постарался отвлечься и оглядел комнату, какая оказалась камерой - пеналом: Четыре шершавые стены, зелёные от грибка, холодный пол, облезлый потолок и две не в меру ярких лампы, от которых резало глаза. В ногах - черным обелиском железная дверь. Тяжёлая уже на вид, с глазком... Вдоль всей спины, щекоткой шло движение. Как будто сотни мелких электрических угрей метались вдоль хребта и требовали разорвать корсет, и выпрямиться, они ползли вдоль позвонков настойчивее, по спине к ногам, рукам, по шее в голову, разрывая разум. Изгибая тело в жадной конвульсии. Их успокоил только удар затылком об пол. Казалось что прошла вечность, за ней ещё одна, а судорога все не проходила. Корсет держался намертво. И давил все сильнее на грудь, лишая возможности дышать. Чтобы успокоиться, пришлось считать на вдох до ста, до тысячи, до бесконечности... Пять тысяч два... Пять тысяч три... Только счёт позволил ощутить движение времени. Не разобрать было который уже час и день длится то, что длилось. Вдохи становились короче, а камера все более ненастоящей. Пять тысяч одиннадцать... Пять тысяч двенадцать... Вдох становился все короче. Арес. Где уже точно потеряли, и ещё возможно ищут... Теперь он тоже, с каждым вздохом, был все призрачней. Будто услышанное с чьих то слов, представленное мысленно видение. Пять тысяч двадцать пять, Пять тысяч двадцать шесть... Чтоб удержать его Виттарион закрыл глаза и мысленно отправился в отсеки. Из рубки, через дверь, отмеряя шаги Пять тысяч тридцать семь, пять тысяч тридцать восемь... Не торопясь: Мимо своей каюты, из коридора второй палубы вниз по трапу в первый котельный, с большим люком наружу, оттуда — в механический, узкий для прохода из за первой и второй боевой, с рукоятками рычагов и штурвалами, по левому и правому борту, что норовили ударить в голову, уцепиться за одежду. Оттуда : в генераторный, второй котельный... Пять тысяч девяносто девять, пять тысяч сто... Виттарион с трудом собрав метущийся от ужаса и нехватки воздуха разум, заставил себя сосчитать шаги. " Шестьдесят два. Врешь. Мало." — сказал он себе, и отправился назад вдоль отсеков. Каждая деталь каждый прибор и каждая задвижка стояла в памяти до последней каверны, оставленной при ковке, но заполненной жирным слоем краски... слишком подробно чтобы быть иллюзией. Он был, и там наверняка уже хватились, главное-дождаться. И верить что он есть. Железный, а не как холодные от света стены, пульсирующие в такт сердцу. Все быстрее. Пять тысяч сто двенадцать. Пять... сто тринадцать. "Сколько можно считать до пяти тысяч? Час? Два часа? Пол дня? А вдохи все короче. Все сложнее становилось заполнять разум ещё чем то кроме жжения в лёгких, из которых навсегда уходит воздух, и возвращать его короткими, рывками. "Пять.. сто.. и там.. там десять и..." Не получилось уже вспомнить значения этих слов, а телу уже не хотелось движения. Когда от черного силуэта двери отделился человек. Такой же черный, с седой головой и густыми бровями. В мундире. А до погон едва не доставали космы. Седые — слева и красные - справа. Ферро молчал. Только смотрел не моргая, как тот старик. Мертвыми глазами. — Чего тебе? — разум уже не понимал значения этих звуков, а тело повторяло: — Чего тебе? Бежать было нечем. Тела больше не было, но разум будто в нем застрял и скрылся как умел. Стеклянный взгляд Ферро стал отдаляться, темнеть, глаза будто развернуло внутрь, в темноту. Бесконечную, вечную, спасительную... — Живой. Дышит. Звук тяжёлой пощёчины — Ублюдок! Ты заново родился, т-ы-варь. — ещё один удар — Сказал смотреть! Лёгкие расперло изнутри от воздуха. И едва не вытолкнуло в приступе кашля. — Поднимай его. Ублюдки. Пол стал отдаляться. Потащили вперёд, не давая переставлять онемевшие ноги, и они скребли по полу, пока не удалось сделать несколько шагов. Вели вдоль коридора, вслед за широкой спиной надзирателя. В ярко освещенный кабинет. Такой же как в камере. Конвойные подставили стул и усадили, привязав руки. Напротив сидел фельдшер в белом халате с фельдшерскими нашивками штабс-капитана и добрыми глазами. — Вам обязательно привязывать? — поинтересовался фельдшер. — Он буйный. — отвечал конвоир, туже наматывая рукава на ножки несдвигаемого стула. Вдыхать получалось уже полной грудью, влажный и холодный воздух теперь казался амброзией, что наполняла силой, и даже эйфорией, от которой вышло слабо улыбнуться. — Кто такой? Командного тона не получилось, но фельдшер хорошо расслышал. — Я — врач, господин Виттарион, остальное не столь важно. Главное я здесь и мы готовы вам помочь. — А я вас не просил. — И то верно. Не просили. Мы сами вызвались помочь, потому как давали клятву помогать нуждающимся. — Ну так и помогайте. Нуждающимся. Я не нуждаюсь. Фельдшер погрустнел. — Да как же, господин адмирал? Вы буквально кричали об этом. И мы услышали. Но слишком поздно. Он даже весь поник от грусти, будто смотрел на безнадёжно заболевшего щеночка. — Когда вы поступили, у вас были явные признаки отравления алкоголем, и опиатами. Агрессивное поведение, неадекватные реакции, стойкий бред. Вы притворялись другим человеком, расчленили несчастного офицера гвардии, и с его частями ходили по улицам. — С частью. По улице. — уточнил Виттарион. Без особого энтузиазма — И он имел, спешу заметить, вполне весёлый вид. — Но разве это меняет дело? — сердобольно сокрушался фельдшер — Какое теперь число? Скажите мне пожалуйста. — попросил он с грустной надеждой. Виттарион не торопился отвечать. А вместо этого сидел, с наслаждением набирая воздух в грудь. — Вот видите. — всплеснул руками фельдшер — А день? Какой хотя бы день? Казалось, с первым вдохом, кровь разошлась по жилам, наполнив мускулы до состояния металла. Но сил хватало лишь на то, чтобы дышать, и мало мальски удержать осанку сидя на стуле. — А ты мне руки развяжи. Я выйду да спрошу. — Помилуйте, куда же вы такой пойдете? Память услужливо подбросила картину: Двери кабака, тесак, едва обтертый от крови, и зуд в руке, сжимавшей рукоятку. До одури хотелось резать. Фельдшер все не умолкал: — Теперь скажите мне, во сне... Когда вы спите, видите что нибудь? Ему не хотелось отвечать. Но сам он аж. нагнулся чтоб заглянуть в глаза, как легавая под корни, учуяв дичь. — Я - доктор, я хочу помочь, не стоит так меня бояться. Ну? Любой абсурд, эротические видения, пугающие вещи... Что угодно... Он выпрямился и горько, глубоко вздохнул. — Вам тяжело, прекрасно понимаю. Но мы спасаем вас. Хотя бы помогите нам, а главное - себе. Куда же вы такой пойдете? Разве не лучше потрудиться вместе? Первые шаги - самые тяжелые но давайте потрудимся над ними вместе. Дальше будет только легче и спокойнее. Увидите все сами. Вы здесь всего лишь отдохнёте, остановитесь, а за одно залечим вашу рану. Условия дадим получше. Вот только курс пройдете. Из расшнурованной заранее папки, фельдшер извлёк листок бумаги. — Вот здесь, господин капитан. Вы только распишитесь. Все непренно образуется. К вам обязательно вернется рассудок. — Команда знает, где я нахожусь? — Здесь полная конфиденциальность — елейно напевал фельдшер, но если надо, мы доложим. Вот интенсивный курс пройдете, и можно будет принимать гостей. Виттарион только кивнул в ответ, медленно и вяло, будто едва не уронил голову. — Освободите руку, доктор. Фельдшер поглядел в ответ, будто на любимого коня, сломавшего копыто. Пристально, жалеючи, а после поднял глаза на конвойного и медленно кивнул. Конвойный отвязал с заботой, и осторожно закатал рукав, обнажая кисть. Фельдшер макнул ручку в чернильницу. — Извольте. — Благодарю вас доктор — отвечал Виттарион, сощурившись на лист — А где подписывать? — Вот здесь. — отвечал конвойный. И даже любезно указал пальцем место для подписи, склонившись, вытянув шею. Чернильное перо прошло на дюйм. Конвойный заревел на ухо, удалось схватить его за гриву и приложить лицом об стол, нащупать рукоятку сабли... Руку с силой завернули в трёх в трех суставах сразу. Чуть не до хруста. — С-скоты — хрипел Виттарион. Конвойные вдвоем скрутили руку и, верно в отместку ударили о стол, прижав щекой к бумагам. Пока держали, третий с силой пнул его коленом в ребра. — Швы порвешь. — Рычали на него из за спины. — Колите — крикнул фельдшер, уже без всякого клея в голосе. Сухо и беспрекословно. Вкололи так, что тело больше не сопоотивлялось, в мнгновение став чужим. И только разум, все держался в нем, как в уже мертвой оболочке, чтоб снова наблюдать как волокут по коридору, кладут в заранее развернутый брезент и снова пеленают а после вяжут, верно туго. Усердствуя, конвойный упирался в грудь коленом, затягивая крепкий шнур. По пробуждению палата уже сразу стала эфемерной. Стены мерцали, углы, очерченные ярким светом сперва покачивались, после — стали изгибаться, а свет пульсировал. Непоколебим был только силуэт Ферро. Он все стоял безмолвно возвышаясь, и все смотрел невидящими мертвыми глазами. Но разум прятал в забытье. Уже не вечное и не бездонное, дающее лишь передышку перед тем, как провалиться в белый, мертвый город, с приветливыми мертвыми людьми и с голосом рыбачки, что бросал обратно в камеру, под собственный крик в ушах. Где иногда по полу, оставляя кровь, скакала голова Париццо, и все пыталась укусить за нос, но вызывала только хохот. Такой же громкий как и крик. А после приходил конвой, и вел по коридору. Где фельдшер что-то говорил, а после снова ставили укол и снова пеленали. Рыбачка, город, коридор, уколы, голова Париццо, слились в непрекращающееся видение, вокруг Ферро. Однажды он моргнул, и посмотрел вполне осмысленно. В его фигуре изменился только взгляд, отдающий серой сталью. Который доводилось видеть только в пору юности, кадетом, в глазах видавших виды офицеров. Старая гвардия. Каленое железо в голосе, в осанке и в глазах. Таким нельзя было не подчиниться. А только подражать во всем, чтоб походить на них хоть немного. И даже бред вокруг стал плоской декорацией, комком дурацких красок, через какой клинком прошел тяжёлый взгляд Ферро. А в воздухе запахло опавшими листьями, леденеющей осенней влагой, собственным потом и железом гимнастических снарядов. " Вам, слизни, предстоит служить во флоте её величества! Дышать горячим паром, жить в раскаленных стенах, а иногда в огне! А за собой вести людей! Морской офицер не может задыхаться! А ну быстрее!" Под этот голос костенели обессиленные мышцы, дрожащие ноги толкали землю и несли тело вперёд. А руки тянули к себе перекладину, готовые свернуть ее узлом. Этот голос заставлял бежать, даже если темнеет в глазах, пусть даже упасть в траву, но головой вперед. Такому преподавателю достаточно было даже не кричать, а просто указать на цель. Призрак Ферро возвышался будто памятник себе, расправив плечи, но левая рука вдруг поднялась, медленно и верно. И остановилась, указав на стену. Свет перестал мерцать, углы у камеры спрямились, и воцарилась тишина и даже звон в ушах исчез. Остался тихий скрежет, который раньше не был слышен, прерывистый, скорее стук и с разными отрезками по времени. Брезент смирительной рубашки не давал дышать. И даже ноги можно было только чуть согнуть в коленях. Дыхания не хватало, сознание поплыло даже от малого движения. Ферро стоял, и все указывал на стену. Не перекатиться, но на плечо-то повернуться можно! Ещё, уже не понимая где потолок где пол. Едва комната перестала кружиться, стало ясно что пол теперь перед лицом а значит - на живот повернуть удалось... Виттарион досчитал до трёх, и повернулся снова. Затем ещё, цепляясь за шаткое сознание, пока правое плечо не упёрлрсь в стену. В ушах звенело, но все тише, и вскоре через этот звон раздался новый стук. Стало возможным разобрать удары — знакомый каждому морскому моряку двоичный код... Теперь неясный скрежет стал словами. Одним коротким сообщением, какое беспрерывно слал сосед за стенкой. Не нужно было даже прижиматься ухом, чтоб разобрать всего два слова, одни и те же, раз за разом: " К-то та-ков... К-то та -ков..." Виттарион, уловив паузу между сообщениями, мыском ботинка ударил один раз в ответ, обозначить что услышал. За стенкой замолчали, и он взялся набивать ответ.