Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

— Сам пришел... — отец Воротничков, по прозванию Ассилио цедил это сквозь широкую улыбку, и с ощутимым наслаждением. Отчего не улыбнуться, когда вокруг одни заброшенные хибары, свидетелем лишь полная луна, а за спиной стоит две дюжины стрелков? От них, он будто напитался силой. Совсем молодой, едва ли старше Пако или Малыша, уже "Отец"... Весь при оружии с пистолем у бедра и абордажным тесаком в руке, в затертом пиджаке от фрака, с двумя красными нашивками полицейского обер-офицера на левом вороте, и на плече. У пятерых стрелков что явились вместе с ним как свита, тоже имелись трофеи, только ромбы на нашивках были чуть помельче. Среди тех, кто в свете луны серой массой топтался за его спиной мелькали красные тряпки уже с солдатскими лычками. Не иначе часть посвящения в семью. Хотя совсем недавно лить кровь "бобиков" без толку считалось дурным тоном... — Так ты же звал. Вот и появился — ответил Неро, сощурившись, как будто что-то недопонял, и чуть склонил голову на бок, для пущей безобидности. — Я вижу, появился... — проговорил Ассилио, все так же дружелюбно скалясь, вот только взгляд голодного звереныша из под белесых патл выдавал его с головой. Такому бы доверили раньше разве только место ка́по. И то навряд ли. Он стал серьезнее: — Довольно болтовни. Ты специи принес? — Как договорились. Мне посчастливится увидеть... деньги? — Ты может торговаться ещё будешь? Сощурился Ассилио, уже с пренебрежением. Да и с чего бы не дожать, когда перед тобой залётный хлыщ с товаром, а с ним всего лишь два стрелка - пирата, и ещё одна изрезанная баба, пусть даже и со слонобоем у бедра, как будто с редикюлем? А пару дней, назад он, шельма, был куда любезней. Воротнички, те, что под утро явились в Азалию, хамили поначалу, и требовали плату за жилье сверх той, что забрала мадам Зи-зи, за безопасность и на поддержание тех, кто нуждается. Картельеры буквально живут тем, что помогают нуждающимся. Это всем известно. Они уже с начала разговора впились глазами в перстни, расшитый золотом сюртук и запросили непомерно, но, пришлось пожертвовать. Однако плата их не успокоила. Вместо того, чтоб как порядочные люди, радушно пожелать удачи, и счастливейшего (насколько можно) пребывания на их земле, они принялись снова угрожать и требовать попойку в счёт гостей, но мигом замолчали, и стали переглядываться круглыми глазами, едва услышав про полфунта специй на продажу. Сказали: " Нужно передать отцу", и спешно скрылись, с невидимым эскортом из двух изрядно пъяных морячков, каких прислал Малыш. Морячки шли вслед, громко распевая песни и бросаясь на прохожих с вопросами о доме с девочками. Хвост не пригодился, уже в полдень заявились трое их стрелков, которые вели себя не то чтобы приличней но спокойней и пригласили прогуляться, позволив даже взять с собой охрану. Дом Воротничков был всего в трёх кварталах от Азалии. Дворец, по местным меркам, осколок процветания давно минувших лет, в два этажа, с монсардой, уже давно заброшенный, похожий на мертвую голову старика, с остатками вьюнов, свисающих как патлы с крыши, и черными глазницами разбитых окон, из которых словно черви выглядывали худые и бледные рожицы стрелков. Изгадив пол осколками бутылок и смачными плевками табака, они сидели тут же, и провожали красными от выпивки и дурмана глазами: золочёные набойки на ботинках, трость и узор на сюртуке. Чуть меньше их сидело на втором. Ассилио своей обителью избрал монсарду. Он встретил, развалившись в полуторном кресле, будто на троне, прогнал от себя двух потрёпанных девок, не моргнув глазом, употребил принесенное на пробу, моментально сделался буйным но доброжелательным, и просвятил о том, как жить в его владениях, в четыре улочки, среди которых Азалия — жемчужина и главная кормилица. Затем воздал хвалу семье Каррака, а после разошелся, стал заверять в крепчайшей дружбе, поведал об отваге и кристальной честности Воротничков, а главное — о безопасной сделке. Об этом заявлял особо и призывал стрелков в свидетели. Потом расчувствовался совершенно и предложил угоститься одной из девок но замолк, стоило молчком кивнуть на дверь за какой стояли Кат и Муллим а сними — Герра. Он даже ненадолго замолчал, и тряхнул головой, избавляясь от того, что видимо успел себе представить. По возвращению от Воротничков до смерти захотелось мыться, не только от того, что предстоял визит поинтереснее и поважнее, скорее от мерзотности, какая чувствовалась даже через одежду всем хребтом, и кожей, каждый раз, как этот мелкий щеголь, что звался Отцом Семьи, рассказывал о своих владениях, эта мерзость возникала даже не к нему, к себе, от одного лишь взгляда на то, кому достались земли под созвездием Корса... Явиться на другую встречу можно было и без сопровождения, но Герра снова отказалась наотрез. Пришлось взять, но без слонобоя, и, что сложнее, без её кителя с одним погоном. Она снимала его нехотя, как будто часть себя, а после мнгновенно завернулась в шаль, прикрыв и без того одетые плечи, и только после уже как дамочка, прощагала к зеркалу, выбрала себе широкополую шляпу, с шалью, цветочками и длинным пером, подумав, прихватила сумочку, которую взяла перед собою, чуть ссутулилась и сделалась совсем невзрачной пусть даже в благородном платье. Пако с Малышом теперь наперебой рвались остаться караулить комнату. В погоне каждый за своей мечтой они теперь готовы были следить за "белой феей", спрятанной внутри, как следят старшие братья за непорочностью сестрёнки, какая слишком рано научилась строить глазки мальчикам. И друг за другом за одно. Малышу казалось что Пако все же задумал недоброе. Пако - наоборот. По дороге вниз, от улицы Веселой, взяли экипаж, чтобы поехать в самый центр, к дну "Чаши" ( как называли иногда Массилию за форму бухты). Город все больше расцветал. Зелёными фасадами, фонтанами, одеждой у прохожих, что ближе к центру становилась ярче и нарядней. Дома все больше каменели и тянулись вверх, их окна становились выше, а рамы увивались в сложные узоры. На стенах распускались белые цветы из гипса, а с крыш стала выглядывать всякая тварь: звери, птицы, крепкие ребята с копьями и полуголые девицы ( куда без них?). В одном из таких домов, едва не самом высоком после ратуши, обитал человек, необходимый очень многим, и от того способный выкупить этаж в известном на весь город доходном доме, умеющий хранить секреты, и от того живой. — Представьтесь. — щурил глаза портье, без капли расположения. — Мы... " По делу". Стоило постучать о трость перстнем с вензелем Клатца, портье в миг к нему склонился, чтоб рассмотреть, уже с гадливой гибкостью, что отличает людей от слизней у каких при виде денег вмиг из тела исчезает всякая кость. Он так проникся, что проводил наверх до двери, весь извиваясь в вежливых поклонах. Оружие и Герру пришлось оставить в зале возле входа в покои человека. Ей предложили фруктов и конфет, и выпить Герра отказалась но согласилась подождать. В покоях, без единого окна и с застоялым воздухом, густо заправленном благовониями, в светящемся от мягкого света и золотых бликов полумраке, возлежал человек какого звали Ариман. Он все мечтал о кличке "Небесный тигр" которая к нему никак не шла. Одетый в расшитый халат, скрывавший крепкое но поплывшее от праздной жизни тело, он чинно полулежал, оглаживая черную лоснящуюся бороду. И смотрел как перекормленный кот. — Ты... кто? Никак не вспомню. — изобразив работу мысли на лице он приподнялся. — Винсент Неро. — О-о — Небесный тигр оживился, но не в пример портье с достоинством, без лишней суеты — Присаживайся, добрый человек. Мне говорили о тебе достойнейшие люди! Он указал изогнутый лежак, против себя, обитый бархатом, с целой кучей небольших подушек, такой же как и тот, в котором возлежал он сам. И было непривычно решать вопросы полулёжа, но каждым изгибом это мягкое ложе словно угадывало все капризы тела: спины, уставшей от оружия, затёкших от подъёма ног, босых ступней, теперь свободных от ботинок. И только разум ещё помнил цели: — Уверен в том, что я —добрый человек? Прежде чем ответить, Ариман трижды хлопнул в ладоши и пояснил: — Ко мне недобрых не пускают. А когда пустят, так придется мне оставить этот мир — и он развел руки словно подставляя их щедрому небу, будто привычно ждал когда оттуда полетят различные блага, в его раскрытые, округлые ладони — На все воля фатума, мой добрый друг, ты видишь меня здесь а значит злых тут не бывало. Угощайся, друг, проси чего захочешь... Пока он ворковал в покои словно тени пробрались девицы, такие же полуодетые как он, и, незаметно, почти не отвлекая, уставили блюдами с угощением едва не все пространство между лежаками. — Устал? — С чего бы? — Вижу что устал — с радушной настойчивостью молвил Ариман, пошептал ближайшей к нему девице на ухо и они исчезли так же, как появились, тихо и неслышно будто тени. А радушный хозяин стал распрашивать о том о сем: Какой была дорога? Где разместился? Удобно ли?и прочую чепуху, но до того красиво и напевно что отвечать хотелось непременно также, во всех красках и подробностях, не открывая правды, но в тон ему нанизывать слова будто на нитку и даже подбирать их по размеру для пущей напевности особенно когда внесли кальян, где в колбе плескалось золотом игристое розовое вино и лёд, который, после жаркой духоты, приободрил чуть сладкой травяной прохладой как раз настолько, чтобы разогнать ненужный сон, обличать мысли в слова, и плавно запускать их по невидимым волнам а не стрелять ими в торговца как из револьвера. Кальян сморил настолько, что уже казалось игрой: угадывать в голосе Аримана, малейшие вибрации лжи и правды, сплетённые в одну мелодию, которая ласкала слух, не вызывая неприязни. В конце концов и о себе не приходилось говорить открыто. Как будто в шахматы играть. Под мятный, сладковатый пар, под финики и патоку с орехами, под пряное вино со вкусом вишни, пропитанной солнцем... — А расскажи мне, добрый друг, что привело тебя ко мне? — вопрошал он, блаженно щурясь, через ароматные клубы и дым благовоний: — Ведь ты своим товаром мог бы осчастливить и обычных смертных, таких как ты, как я, зачем тебе являть их ко двору? — Хотел являть через тебя, ведь это не простые специи, там фея чище самой непорочной девы, Ариман. Теперь такая, фея гостит только в столичных башнях. К тому же там, откуда я привез ещё так много... Небесный тигр, лежал все так же, расслабив мышцы даже на лице вот только взгляд стал менее осоловелым. — Подумай только, Ариман, ведь если я — простой бродяга, возьмусь ту фею лично пробавать, или доверю не тебе а вместо этого другому, нерадивому торговцу, то ценность белой феи упадёт, или взлетит до неба, а ты, представь и знать не будешь. Прогоришь. А ты ведь не безумец. Я слышал о тебе, как о достойном, человеке, и потому явился именно сюда. Глаза Аримана засветились: — Ты сделал мудрый выбор, мой добрейший друг. Небесный тигр приободрился было, но едва услышав о цене, какая была выше в трое против обычного, хотел уже, как водится, рассыпаться в пространных жалобах на жизнь, сбить цену. И пришлось пресечь: — А будь я не таким порядочным бродягой, зашёл бы сразу к нескольким торговцам, что водят караваны в небе над всей прекрасной ойкуменой... — Но послушай, друг — он подобрал слова не сразу и принял заботливый тон: — Ты мне успел понравится. Что если... разумеется не я, другой уже бесчестный человек, какому ты предложишь эту сделку, забудет про закон гостеприимства, возьмёт тебя в заложники, и станет пытать тебя, твоих родных и близких, чтобы узнать где ты берешь свой восхитительный товар, убьет...? Я опасаюсь, друг мой. — Полно... — затяжка вышла особенно глубокой, и сладкой мятой пробрала всю голову, до глаз — Родных, по воле судеб, со мною не было и нет. Однако проведение... Оно мне подарило преданных друзей, и они чтут меня как брата, как отца... — невольно вышло улыбнуться, уж больно позабавило соседство громкой клички с черной бородой и красными, тревожными глазами. — ... Как папу, Ариман. И я люблю их больше чем своих детей, которых проведение не дало. И если вдруг со мной чего случится... — ещё одна затяжка, под пристальный взгляд Аримана, ударила в затылок — Так вот... Если случится, опасно будет даже здесь. Искать они, поверь, умеют. Министров, отцов картелей... Не поздоровится тому бесчестному торговцу, что решит меня ограбить. Не беспокойся обо мне. Небесный тигр слегка расстроился, пришлось ободрить. —Мы ещё встретимся не раз. Ты осчастливишь двор, и будешь единственным кто станет водить нашу чистую подругу высокородным мальчикам и девочкам. Причем по той цене, какую я сейчас тебе назвал. И от себя добавить сможешь. Такую чистую никто еще не видел. — Но ведь сейчас другие семьи тоже поставляют и дешевле. — Другие... О том не думай, слишком грубая работа, оставь ее мне. Теперь Небесный тигр задумался, он приподнялся на локте и, разогнав рукой клубы от дыма, смотрел на вазы, что стояли перед ним, так, будто их не видит, а вместо этого решает в уме несложную задачку. Мысль настоялась. Подняв глаза он обратился было что бы спросить... — Ты прав Ариман, я подустал с дороги, и под угощения немного размечтался. Я не решил пока, а только вот... принес, на пробу. Дамская сумочка Герры оказалась кстати, заглянув в нее торговец округлил глаза: — Мне столько ни к чему, мой щедрый друг. — Бери, тебе — не жалко. Ты только расскажи, пока сидим, про семьи, какие к белой фее отношение имеют, и... подари шарманку, Ариман. Ты добрый человек, к чему она тебе? Ведь ты торговец а не музыкант? А вот уж я на ней сыграю. Ты — послушаешь. То был приятный день, что под кальян и долгую беседу превратился в вечер... — Чего ты смотришь? — Ассилио распалял сам себя, а заодно свою кодлу — Я говорю: ты может торговаться здесь решил? Товар где? Давай сюда, чтобы я видел. — Не надо так со мной, малыш... — Ты ничего не понял? — каждый вопрос звучал все громче, но видимо запала не хватало. Он обернулся к стрелкам, театрально развел руки, под нестройные смешки: — Он ничего не понял! Я на своей земле, хлыщ, здесь я решаю как мне говорить! Он снова повернулся к толпе, теперь под дружный хохот. Неро с сожалением оглядел ржущую поодаль черную толпу воротничков, ярко подсвеченных луной, покачал головой, с укоризной, приподнял руку с раскрытой ладонью. — Порядочные так не делают, малыш. Я тебе поверил, пришел обсудить дела... — Какие дела? С тобой что ли, хлыщ? Или вон, с этой коцаной шлюхой? Неро покачал головой и уронил расслабленную кисть... Дуплет из слонобоя: сноп искр, грохот, дробь... Ассилио заверещал, схватив бедро. Один из ближников упал на землю, сгребать свои кишки. В одно движение Герра подрубила руку с револьвером третьему, и одного снесла собой на землю третьего, быстрей, чем пули Ката и Муслима нашпиговали остальных. Воротнички только теперь пришли в себя, нашпиговали воздух нестройным свистом пуль. Ему задала ритм шарманка: в шесть ударов за секунду она как гвозди забивала смерть в толпу воротничков. Герра с ревом, удар за ударом, потрошила сбитого на землю. Пришлось с силой дернуть ее за ногу чтобы она свалилась на живот. Воротнички стреляли но подламывались, падая на землю. Те что за ними били в ответ иные разбегались, но шарманка им подламывала ноги, из тела вырывала целые куски. Они держались вместе и огрызались выстрелами сидя и с земли, когда шарманка за спиной заглохла. — Вали их! — Ассилио додумался упасть быстрее всех, теперь пытался уползти и его вопль наконец услышали — Вали-и! Воротнички бросились ревущей толпой, стреляя на ходу, морячки с пиратами били в ответ но они неслись резать и рубить, в капусту все что встретят. Чешуйчатая рукоятка револьвера, легла в ладонь как будто в ней и родилась. Три тяжких залпа дали в руку, два подбежавших силуэта завалилось. Еще двоих распотрошили залпы слонобоя, Кат и Муллим, с двух револьверов каждый, косили подбегающих. Уже тесак Герры с хрустом, вошел кому то в голову. И удалось пинком отбросить одного и пристрелить другого вместе с ним, когда шарманка снова заиграла... Воротничков, готовых резать и рубить она перемолола в мясо. Они валились в полумраке, теряя на ходу: предплечья, головы, куски от тела. Кто посмышленей пробовал упасть. Но из земли уже летели клочья, вбивая в грунт последнее движение. И вверх комья и ошмётки мяса. — Стой! Шарманка хоть не сразу но затихла. Через звон в ушах добрались до слуха истошные вопли и хрипы. Ими гудела беспорядочная куча разорванных тел, которая минуты назад звалась Красные воротнички. Кто-то стонал за спиной, послышался рывок, и стон затих. Один из пиратов склонился над упокоенным товарищем. Подбросил монету, поймал, не глядя что там выпало, вложил в мертвую руку и зажал на ней пальцы. Остальные с тесаками и револьверами наизготовку, молча пошли сделать так, чтоб гоуда тел затихла. Их бывший предводитель еще пытался уползти. Неро взял его за шиворот и поставил на колени, развороченное бедро нехорошо качнулось. Ассилио опять заверещал. — Заткнись От одного удара рукояткой револьвера он затих, заскулил и часто задышал вращая глазами. Пираты, ссутулившись, ходили по трупам, высматривая жизнь, и рубили тесаками любое движение. Стоны, хрипы, мольбы о пощаде заканчивались глухим и мокрым ударом. То один то другой наклонялся, с ножом над трупом, возился недолго, двигая рукой и шел дальше, разглядывая тех, кто под ногами. — Если кто живой, с ногами — тащи сюда! Взмахи тесаков становились все реже, тела возле их ног уже почти не издавали шума, когда один кого-то пнул. — Вставай — зарычал пират через рыдания и всхлипы, за шкирку поднял худощавое тело с одной рукой, повисшей плетью что болталась при ходьбе. Когда воротничок стонал слишком громко, пират бил его по ляжкам, развернув тесак плашмя. Неро оглядел его с ног до головы и осторожно оправил порванный ворот окровавленной рубахи. — Перетяните ему руку. Ты понял что случилось? Паренёк скрипел зубами, пока ему стягивали ремень на плече. Но быстро закивал. Пираты поднесли кровавый узелок, в котором лежали срезанные нашивки и уши. — Вас больше нет — заботливо объяснял Неро пленнику. Затем, с железным щелчком тряхнул правой рукой, и, перехватил оказавшейся в ней нож, воротничок не посмел шевелиться, только скосил глаза на лезвие, заскулил, затрясся и намочил штаны, и без того перемазанные свежей грязью и кровью. Т-с-с. — прошипел Неро, срезал с ворота раненного нашивку, аккуратно, чтобы не испачкаться в крови, затолкал ее в узелок. — Вся ваша земля, теперь моя. Это ясно? Забыв дышать, парень кивнул, рывком. — Молодец. — похвалил Неро негромко, глядя на него как удав на кролика, стеклянные глаза пленника только усиливали сходство — Теперь ты пойдешь и расскажешь Старшим отцам как было. Ты знаешь где они сидят? — Парень закивал под новый крик своего бывшего вожака: — Отве... Ответишь! — взвыл Ассилио через страх и боль с отчаянной истерикой. Неро отвлекся на него, как на досадное недоразумение: — А я не признаю вашу тухлую семейку. От чего я так решил понятно? — спросил он снова у парнишки. Под его нервные кивки, Неро встал чуть позади их бывшего вожака, не поднимая его с колен, схватил за волосы, уже задрал ему голову но обратился к пареньку: — Я пришел к вам, как к порядочной семье, предложил обогатиться вместе, а он говорил о дружбе, назвал меня братом, а потом ... — Ответишь! — истерил Ассилио: — Нельзя-а-а. — Можно, родной. Глотка разошлась в один порез. Истошный вопль превратился в клекот и шипение. Неро о плечо умирающего обтер клинок, толкнул его вперёд, лицом в землю, забыв о нем, достал платок и снова обратился к пареньку, тщательно вытирая руки и пальцы. — Чего ты медлишь? Знаешь где сидят Старшие отцы? Ну так иди скорее. Воротничок все смотрел перед собой, не чувствуя как теплая кровь предводителя заливает ботинки. Потом очнулся, закивал, сделал шаг, еще, и побежал. — Сюда наверно уже едут — обратился Малыш. Пока пираты добивали раненных он вместе с Пако разбирал миниатюрную картечницу и помогал перевязать двух раненных. — Здесь не золотые улицы, Малыш, и не столица. К утру, может и появятся. И то... Малыш не обиделся. Неро раскурил сигару, сквозь ее дым глядя на то, как морячки пихают монеты в руки двум своим убитым. И перевязывают еще одного. Пираты своего уже тащили до сроку в ближайшую хибару. Теперь можно было подумать и о погребении... — Но идти надо — добавил он для Малыша, — Сегодня еще много славных дел. — Пако! — Почти, капитан! Пираты обращались с шарманками куда ловчее морячков. Как с грозной подругой и кормилицей, нежно но споро. Дай волю и повесят пару амулетов, оплётут, где можно, разноцветными шнурками, нарежут узоры там, где есть дерево... Пако закончил и уже щелкал замками от футляров с разобранной картечницей и со станиной для неё. — Готово капитан. — Тогда за мной, сволочи! Уходим. Неро повел их прочь: мимо истерзанных трупов, прочь от брошенных рыбацких хибар туда, где не горели фонари, а только одинокие костры разбавляли темноту, собрав вокруг себя бродяг без возраста, похожих на живые кучи лохмотьев. Вниз по склону, по извилистым, покатым дорожкам, по камням ввиде ступенек, едва заметным в темноте туда, где понемногу стали попадаться фонари, а в их тусклом свете: пьяные рыбаки, какие не имели дома а жили только на своих баркасах, и трезвыми видали землю только у причала, потрепанного вида шлюхи, уже не чаявшие найти себе клиента, фабричные, что шли в барак отужинать бульонкой из общего котла, по двое и по трое, чтобы одиноким видом не соблазнять грабителей-оборванцев и сохранить гроши, скупые но свои. Едва завидев молчаливую вооруженную шайку головорезов с пустыми глазами, спускающуюся из темноты, они опасливо косились и старались побыстрее скрыться из вида. Не хватало только обитателей иного сорта: в обносках благородного покроя, по большей части — трофеев снятых или украденных в кварталах что пониже, тех что ходили непременно при оружии, и обирали всех других: все тех же рыбаков, фабричных, редких лавочников или шлюх, а иногда напротив — защищали от непрошеных гостей. Теперь они до одного лежали мертвой кучей в глухой темноте, среди заброшенных хибар. И ждали полицейский экипаж, хотя, вернее всего, их мертвые тела теперь интересовали только крыс и бродячих собак, жадных до свежей плоти. В мертвой резиденции Ассилио воротничков оставалось трое. Они не ждали гостей, вместо этого сидели на втором этаже и разглядывали друг друга молча, стеклянными от черняшки глазами. Двоим хватило ума вернуться вовремя из мира грез, заскулить задрав руки, срезать нашивки и бежать. Третий, не приходя в сознание, схватил тесак, бросился в сторону угрозы, пуская слюни, неясно что перед собой увидев, и тут же упал нашпигованный пулями, добавив скорости удирающим товарищам. Его труп не достался крысам, а вместо этого сгорел вместе с полумертвым домом. Сухое дерево горело быстро. Когда от огня обрушилась часть потолочных досок и фасад, сгорающий остов в свете пламени, походил на почерневшую улыбку, с горящими глазами окон, покривившимися воротами и криво обвалившимися балками на первом, радостная улыбка старика которому больше не нюхать дерьма и гнили, какую теперь вычищали языки пламени. Пако и Малыш каждый со своими стрелками, отправились очистить от всякого обитания Воротничков те самые четыре улицы которыми хвастался их мертвый главарь, когда сидел в мансарде дома, что теперь обращался в угли. — Они все сами побросали, Капитан. — скалился довольный Пако. Когда под утро явился в Азалию. — А что же у тебя шумели? — поинтересовался Неро у Малыша, теперь нехорошо притихшего. — А у меня никто не сдался... В его глазах горели колючие нездоровые огоньки, какие пляшут у людей недавно испивших крови. Восторг, который иных пробирает похлеще белой феи, и держит даже крепче чем она. — Верю. — усмехнулся Неро. Чтобы не примелькались матросские робы, Малыша и его морячков пришлось одеть во что попало. И теперь в тонком пальто поверх жилетки и в котелке с помятыми полями, Малыш более всего походил на картельера, какой впервые взял чужую жизнь. Неро не сдержал улыбки, припомнив его, зеленого от смрада мертвечины, когда они утром, третьего дня, стояли под окнами "Азалии" возле того, что всего за ночь осталось от несчастного Гилеро. Малыш не выдержал, когда потраченный Гилеро шевельнулся, от крыс что потрошил ему грудь изнутри, но прыснули наружу и стали разбегаться от шагов. — Ты что? Не видел "живчиков", Малыш? Ответом было лишь его утробное рычание. Какое захотелось подхлестнуть. — Ты чуешь этот сладкий запах? Он попытался выругаться в ответ но только снова зарычал, забулькал. — Так пахнет свобода, Малыш. Малыш вываливал ужин вслед за завтраком, и вряд-ли понимал, что очутился там, где тело может, не смущая никого, валяться ночь, возможно даже сутки, и за ним не явится никто, кроме крыс. И тем более никому не будет интересно то, как этот некогда могучий человек стал их кормом... — Ты привыкай, местные шкеты уже в лет в семь над такими бегают поржать. Цирк-то сюда не заезжает... За то Малыш почувствовал эту свободу теперь, когда сидел напротив, с нехорошо горящими глазами, и скалился не хуже чем тот же Пако. Неро поманил его к себе и, прихватив за шею произнес на ухо ласково и еле слышно: — Ещё хоть раз узнаю, что валишь не по делу — огорчусь. А после отодвинулся, с заботой поправляя ему ворот, и словно старший брат: — Не огорчай меня, Малыш, усвоил? — Вполне. Он сохранил лицо, но улыбаться перестал. — Теперь напейся и приди в себя. — Теперь напьюсь. Он посмотрел чуть более осмысленно, ушел. И оставалось только подняться наверх и самому немного отдохнуть. Не вышло... *** Ещё до полудня явились Монокль и два его подельника, через которых он поведал что из за перестрелки Каракка подняли шум, по своему, не слышно, и стали шерстить всех, кто может знать хоть что-нибудь. И дело шло быстрее чем у мопсов. А потому пришлось бежать. И что Каррака чужакам уже крепко не доверяет. Затем, не пытаясь говорить, Монокль открыл полевой блокнот, обшитый в кротовую шкуру, и стал рисовать в нем решетку улиц с их названиями, и подписывать какая и кому принадлежит, пока его подельники подробно объясняли: кто там теперь и где сидит, чем занимается, и у кого какие силы, а главное: кто из них признал Каракка старшей семьёй, а кто сам по себе. Последних было мало но имелись. Уже собравшись уходить монокль, хрюкнув пару раз от смеха, в своей манере, выложил на стол утренний номер газеты с громким названием "Воинскій вестникъ", сложенную одной статьей наружу. В статье писали об учениях, случившихся за городом не далее чем этой ночью, где как нельзя успешно испытали новую картечницу, чей грозный рокот могли слышать граждане прекрасной Массилии. В то время как "шарманка", готовая в любое время снова заиграть, покоилась себе на верхнем этаже Азалии в кубрике какой делили морячки с пиратами. Готовая к новым "учениям". В полдень явились братья Гру́зила. Они расселись, чинно и неторопливо придавив собою стулья. Кагга стал неспешно толковать о том, что рыбаки разбились на два лагеря, одни остались добывать у моря рыбу с контрабандой сами, другие — делать абсолютно то же, но при участии семьи Каррака. Все то же, что у банд в Массилии, вот только рыбаки двух лагерей между собой никак не враждовали. Море — одно на всех. Куга — молчал, но со значением и важным видом, так, будто брат — его посыльный, и только под конец беседы оживился, полез за пазуху, извлёк много раз заломленную газету, разгладил на столе ладонями — лопатами, осклабился на все тридцать два зуба, и указал на фотографии. Читать, в отличие от брата, он совершенно не умел. — А это вы устроили? — спросил он, горя глазами, будто ребенок, увидевший перед собой живую знаменитость. Жандармерия - на страже! — гласил заголовок. На фото стояли бравые мопсы, подбоченясь на разный манер, позировали с карабинами, на фоне уложенных рядком воротничков. Статья рассказывала о том, как ценой неимоверных усилий был уничтожен опаснейший картель, предводители которого давно и тщательно разыскивались. Их портреты были тут же. С одного из них, совсем не улыбаясь, смотрел их мертвый предводитель все из под тех же длинных, непромытых патл. Отложив газету Неро наконец пошел к себе и уже было задремал, когда в дверь постучалась Герра, с ней был Малыш и Пако. Они позвали вниз, в трактир, куда опять явились делегаты. Эти вели себя спокойнее. Возможно от того, что два столика в трактире ещё шумели. Пираты, отмечая победу, шумно отплясывали задрав тесаки и стволы револьверов в потолок, а у визитёров с собой не было оружия кроме старого двухзарядного пистоля на поясе у старшего. А возможно от того, что прибыли просить защиты. Их старший рассказал, что раньше, покойные теперь, воротнички держали целых восемь улиц. И что потом, когда от них житья совсем не стало, фабричные, сколотили небольшой отряд, который выдавил воротничков от фабрики на целый квартал, чтобы хоть возле бараков, где фабричные жили с семьями, бандитов не было видно. — Жарко — пространно заметил Неро в ответ на их просьбы — И не ко времени сейчас. Я к вам зайду, этой ночью, там решим. Отряда своего пока не распускайте. На словах об отряде, старший заметно помрачнел. Не мудрено. Идёшь к всесильному, казалось, человеку, который за один вечер уничтожил то, чего боялись годы, а теперь не даёт вдруг никаких гарантий. Фабричный хоть и погрустнел, но и заверил твердо что непременно будут ждать. И с тем ушел. *** Под вечер, когда уже начало смеркаться, в трактир на первом этаже Азалии, явилась странная гостья —девочка, лет тринадцати вошла, и тут же встала, не решаясь пойти глубже в нутро заведения, где мрачно надирались любители черняшки, бродяги, неясно как добывшие средств на ночлег и выпивку, и прочие ночные обитатели потрошиных переулков. Она сама прекрасно чувствовала насколько инородна в заведении, однако держалась как могла - достойно. Под стать своему платью. Застиранному, потрепанному, но чистому и аккуратно подшитому. И только покрасневшие от недавних слез глаза выдавали ее отчаяние. Но девочка держалась, и внимательно рассматривала один столик за другим. Мимо нее, виляя бедрами в надежде подработать "плыла" кельнерша, с подносом, уставленным пивом. — Ты к нам подруга? Девочка покачала головой прежде чем ответить. — Н-не к ва.. — Ну и не стой тогда. Дай пройду. Девочка послушалась, невольно сделала пару шагов к столикам. Кельнерша говорила слишком громко чтобы не привлечь внимание. — Она ни к тебе она к нам! — раздался пьяный голос с одного из столиков где уличные музыканты бурно пропивали гонорар а заодно проигрывали его друг другу: — Иди сюда, цветочек! Кричавший встал, и пошел к ней чуть вытянув вперед руки, чтоб придержать при случае. — Не к вам. Девочка с достоинством но поспешая пошла прочь от него, через весь зал, к столику, что стоял особняком, за которым сидела пестрая компания пиратов, картельеров и одной дамы неясного положения, с изрезанным лицом, все ближе слыша за спиной тяжёлые, неверные от выпивки шаги. Один из пестрой компании — молодой пират, бойкого вида с исполосованной щекой, заметил движение: — Ц-ц... — он цокнул языком, небрежно вскинув руку, почерневшую от моря всю в еще более черных узорах, перехваченную у запястья платком и кучей цепочек, чуть оттопырив палец указал направление прочь от столика, и шаги за спиной стали удаляться, причем куда быстрей в чем приближались. Пират белозубо оскалился: — Де-етка, ты чего здесь? Тут бандиты ходят. — Я.. Среди всей пестрой компании сидел еще один человек, ничем особо не выделяясь, со всеми, но особняком. Так, что сразу стало ясно: он тот, кого она искала. В расшитом сюртуке, с двумя чёрными слезами на щеке, а главное - со шрамом над губой. — Я к нему. Услышав это изрезанная женщина поднялась, отгородив собою столик и стала ощупывать одежду. — Не бойся — ободрил человек со шрамом. Женщина закончила и молча села на место. — Рассказывай. Человек смотрел внимательно, с какой-то даже теплотой, но совершенно сквозь нее. Девочка набрала воздуха в грудь, решаясь сказать. И вышла чепуха. — Я? Повисла пауза: — Ты. Девочка коснулась пальцем лица: — У вас, дюймовый... — осеклась и замолчала. Пёстрая компания — тоже. Человек не сразу нашелся что ответить. Задумался, под общее молчание развел руками, подбирая слова. — Почему ты так думаешь? Двое клетчатых здоровяков беззвучно заржали дрогнув надутыми плечами. Татуированный пират оскалился, в зубах сжимая смех. — Ты мне об этом пришла сказать? Клетчатые сдались, зухали как две надутые совы. Пират аж взвизгнул. Человек утер слезу, хоть и сдержал смех. Только выдохнул. — Девочка... ох и знатно ты меня повеселила, но время позднее, нам скоро уходить а одной тебе здесь нельзя. Глаза девчонки снова намокли но вместо слез в отчаянной решимости она начала наконец связно говорить. — Простите. Но мне некуда идти. Мне нужно обратиться к вам. У вас шрам. Мне сказали, там... — она махнула куда - то всторону — Лавочник... Сказал что главный здесь теперь такой... Со шрамом в полдюйма, на лице. Сказал увижу и пойму что это он. — Допустим, поняла. Чего хотела? — Мой отец, сидит чёрном доме. Слезы полились сами. Человек со шрамом сперва смотрел внимательно в лицо, но услышав про черный дом, перестал смотреть вовсе. Взял трость, с золочёной змейкой, и принялся ласково начищать её небольшой тряпочкой. — Сидит, и что? — Теперь его сошлют, сошлют, вы понимаете? — Сюда зачем явилась? Девочка знала кое что о картельерах. Потрошиные переулки с малых лет учили их простому правилу, какое они кололи на предплечиях и спинах чтобы всяк знал с кем имеет дело: "жалость к слабым — унижает". Ноги подкосились, но пират крепко ухватил за плечо. Не дал упасть. Девочке удалось набрать воздуха в грудь и продолжить. Хотя человек со шрамом казалось что уже утратил всякий интерес: — Там, в черном доме, удалось договориться. С хозяином. — О чем? — Я заношу, я заносила деньги каждые полгода а его, взамен не везли на каторгу. Тобас — отец семьи Каррака, по старой памяти, велел Воротничкам давать мне эти деньги а теперь... — Теперь воротничков нет. — перебил человек, и перестал чистить змейку, и уставился в никуда. — Кто такой? — А можно я скажу? Не здесь. — Кто ты... Такая? Девочка подошла к столу и даже чуть потянулась через него. Чтобы никто не слышал кроме окружающей компании, и сказала вполголоса, почти шепотом: — Кармен Ансуэлла Кортесс. — Вот как? Невидимая игла влезла куда-то под сердце. Стоило ей прошептать фамилию и сразу стало ясно, чего же такого знакомого было в ее чертах, что-то такое, отчего не хотелось долго смотреть в её лицо. Неро не дрогнул, но понял что еще немного и его задумчивость примут за оцепенение. Гримаса равнодушия с трудом но еще держалась. — Ни о чем не говорит. А кто отец? — Он важный человек я не могу здесь... — Ну... Говори не здесь. Неро встал из за стола, и пошел к лестнице, ведущей наверх, не оборачиваясь. Герра повела девчонку вслед за ним. В окрестностях Массилии была тюрьма, в какой сидели бедолаги, попавшие туда от всякой ерунды. Тех, что посерьёзней отсылали с глаз подальше им приходилось тяжелей, иных скупали в частное пользование состоятельные камзолы, работать на плантациях и маленьких заводах. Самых отъявленных, осуждённых до конца жизни, отправляли в катакомбы, в бесконечные коридоры, какими в несколько слоев была испещрена земля под Арк-кайлест, подвергнув предворительно жестокой острокации, чтоб они были послушны как слепые мулы. Так же как мулы они и трудились, до смерти, не покидая катакомб. Герра повела девчонку к себе и, усадила её в кресло возле трюмо перед которым она красилась а иногда сидела битый час, всматриваясь в свое отражение. Усадив девочку, она встала у нее за спиной. Неро уселся чуть поодаль на сундук, в котором Герра хранила свои платья. — Ну, кто же твой отец? Девчонка с опаской покосилась на Герру. — Она не разболтает. Кармен ответила не сразу, теперь уже без слез, как будто что-то осознав, она уже имела вид сироты и говорила о своем отце, как об умершем: — Он - первый отец семейства Корса. Его имя Рамон Ко́ртесс. Когда была большая война с Каррака его арестовали. Но я была маленькой и ничего не помню. Потом семьи Корса не стало. Часть владений Корса отошла Воротничкам. И Тобас - отец семьи Каррака, в знак уважения как к бывшему врагу, велел Воротничкам раз в полгода заносить в черный дом долю, чтобы его не сослали в рудники. Теперь взять не откуда. Она глубоко вдохнула, чтобы опять не разреветься. И забормотала будто просящая сестра: — Я об одном тогда хочу просить... Пусть он не доживёт. Пусть он уйдет человеком... Пусть он... — Ну хватит. — оборвал ее Неро. — Сколько заносили? — Так вы...? — успела сказать девчонка. Она зачем-то вскочила со стула но тут же рухнула, так быстро, что Герра не успела ее подхватить хотя стояла рядом. Из складок ее платья выпало несколько свёрнутых в треугольники писем. Пока Герра искала нашатырь, Неро поднял их и отложил на трюмо, к пудренницам и флаконам боевой подруги, пока та усаживала девчонку обратно и приводила в чувства. — Простите — проговорила она, едва придя в себя. — Хватит извиняться и просить. Приди в себя. Ты — дочь первого отца семьи Корса. — Но Корса нет. — Ты есть. Я тороплюсь. Давай уже по делу, сколько заносила? Неро выслушал ответ, и взял письма. Девочка уставилась на них. — Деньги будут. Как будет срок, зайди сюда. А это что? Кармен ответила как могла спокойно. — Это почта, я не могу сказать что там. — Мне нужно знать. — Меня убьют если... — Не убьют. Неро чуть придвинулся, заговорил в пол голоса, ласково, как с перепуганной лошадью. — Ты в безопасности. Ты мне доверилась, давай и я тебе. Я лучше тебя знаю твою маму Лурдес, брата Тореса, и обоих твоих сестер. Она замолчала и смотрела как завороженная. — Лурдес и Анна - Меларосса. Верно? Девочка кивнула медленно. — Ну вот. И твой отец, я обещаю, в безопасности. С ним будет лучше чем ты думаешь. Усвоила? Она кивнула снова. — Только уж теперь, если проболтаешься — не обессудь... Но ты же умеешь хранить тайны правда? Умничка. Ты только помоги немного. Можешь? Неро смотрел в ее глаза, не отрываясь. Та еще раз кивнула. — Раз эти письма важные, то расскажи все то, что с ними велено сказать словами. И девочка поведала что в черном доме затевают бунт. Что он проплачен одним из арестантов, который ручается за то, что деньги будут. Рамон Кортес требует разрешения на бунт у отца Каррака, а в письме — подписи его сынов, которые тоже там томятся. И что второе письмо адресовано на фабрику Аттано, а с ним велено передать только то, что назревает бунт. В письме Каррака не было ничего кроме собственно подписей и пространных пожеланий от томящихся там Каррака, чтобы отец семьи, смог по этим подписям и пожеланиям узнать своих сынов. Второе - вовсе глупое как водевиль. Весть от влюбленной арестантки для морского офицера. Уж кто а флотские скорей сожрали бы свои погоны чем стали бы помогать мопсам. Возможно даже вправду арестантка, какая решила что за ней прискачат на белом коне. Неро взял с трюмо флакончик и спрыснул письмо духами, помазал им в воздухе, не торопясь сложил его обратно и вручил Кармен. А вот второе письмо возвращать все не хотелось. Одна из подписей была подчеркнута, и стояла отдельно. — А почему подпись отделена? — Это как раз тот, кто не в семье. — И кто ручается за сумму? Подпись была простой - фамилия и имя с росчерком. Такого просто навестить, и, раз через него идут договоренности, замолвить словечко ещё за одного арестанта, чтобы вспомнили о нем, когда взбунтуются и начнут выдвигать условия... Неро вернул второй конверт. — Уже поздно, да и мне пора. Беги, девчонка, и никому ни слова. Веди себя так, будто ничего не случилось. Тогда с отцом и с тобой все будет хорошо. Тебя проводят, да и мне пора. Он открыл дверь, крикнул в коридор, из кубрика показалось двое морячков. То, что надо. Одеть по приличнее — сойдут за мирных граждан. Неро передал Кармен с рук на руки, достал часы и, щёлкнув крышкой объявил: — Пора на встречу. Однако в зал спускаться не спешил, а вместо этого отвел Герру в сторону. — На пару слов, пока одни... — он щелкнул зажигалкой, раскурил сигару, затянулся поглубже, будто подбирая слова — Мы знатно пошумели и пошумим еще... Со дня на день, напомнят о себе Старшие отцы, пригласят для разговора. Они всегда так с пришлыми делают, особенно с такими неспокойными как мы. Так вот, запомни: К ним я иду один. Без всяких... Он вскинул руку упреждающе, увидев как Герра подняла свою, уже собравшись протестовать. — Им наплевать на то, кто там в кого стрелял. Они нейтральные. Но следят за порядком. Понравлюсь — будем жить а нет... охрана будет никчему, там хоть вдесятером зайди — без толку. Да и картель объявят вне закона. Ну в общем, если не вернусь за сутки, ты, Малыш и Пако, знаете где все лежит. А это тебе. — с этими словами Неро достал свёрнутую в цилиндр пачку облигаций — На случай, если даже с этими двумя не подфартит. О ней — он кивнул в сторону лестницы, по которой увели Кармен. Тоже, позаботься если что. Герра одними пальцами приняла туго скрученный цилиндр. Сунула куда-то в складки одежды. А за тем со злостью, выразительно как умеют только женщины посмотрела куда-то в сторону и шумно выдохнула. — Иду один — повторил Неро — Пойдем, сестрёнка, время прогуляться, нам на фабричных ещё жути нагонять. И не спеша двинулся к выходу, уде зная что она идет следом, чуть поодаль, за правым плечом.