Арк-Кайлест "Небо над Массилией"

Пятое, утро без капитана вышло хмурым. Немроницаемо - серое небо уходило за горизонт, а свет невидимого солнца, заточенного в пелене облаков, добавил свинец в яркие краски Массилии. Прохладный и мокрый Левант тащился оттуда, где солнце должно было взойти и, вместе запахом грозы, нес с собой барабанную дробь, с перебивкой басовитыми ударами. Дробь катилась на сонные улочки благословенного края, становилась громче и отчётливей, стал различим единый стук тяжёлых матросских ботинок о булыжную мостовую, становился все громче, и на первую судостроительную вышел квадратный, темно-серый строй, поблескивающий острыми штыками, и пуговицами на черных мундирах рослых матросов с угрюмыми лицами. Словно дети свинцового моря, словно ожившая броня Ареса, что презирала солнечный свет, они шли по улице, тремя стройными колоннами, отбивая шаг, с развивающимся над ними флагом воздушного флота — золоченой звездой на черном поле, исполненной ввиде семи мечей, ощетинившихся кругом, с ореолом из двух изогнутых крыльев с острыми перьями. Редкие прохожие, что отправились по делам в это раннее и хмурое утро, останавливались и настороженно слушали едва различимый бой барабана с дробью ботинок, что становился громче и замирали, увидев процессию, однако женщины не торопились кидать цветы или махать руками и платочками, мужчины не торопились салютовать, приподнимая шляпы. По приближении колонны и те и другие невольно делали шаг назад поближе к стенам, хотя места на улице оставалось предостаточно. Строй шёл, занимая едва ли треть ширины улицы, однако там немедля становилось тесно, всем, кто встречался на пути, и даже кареты и двуколки вставали, пропуская. До того зло и торжественно стучали барабаны, до того сосредоточены были суровые лица матросов. Казалось, будто каждый из них не видит ничего вокруг, но неотрывно смотрит на далёкое, общее для всех: для матросов, для двух барабанщиков и для командира что шел справа от первой шеренги, так же в угольно - черном мундире, какой оттеняли два стройных ряда пуговиц, золоченные эполеты и безупречно уложенный едва не пепельно белый пробор. Будто темно серая змея, со стальной чешуей, штыков процессия шла, изгибаясь вдоль улиц, приближаясь к черному дому с высокими стенами но слепыми и узкими, словно бойницы окошками — черный куб посреди извилистых линий лепнины и цветистых балконов соседних домов... Через оптический прицел штуцера с усиленным калибром, с крыши высокого доходного дома, лежа у лап горгульи, похожей на сову, Конард смотрел как на крышу черного дома полетели "кошки", запущенные пневмо механизмами, каждая вылетала с негромким хлопком, но с нехорошим треском ломала черепицу. Охранники на вышках настороженно вертелись, пытаясь отыскать источник шума, не подозревая что у каждого из них теперь свой надзиратель. Конард звонко свистнул своему "подопечному", что облокотившись на перила вышки, рассматривал двор. Подопечный услышал свист, посмотрел по направлению и оробел. Между его испуганных карих глаз пролегла тонкая, черная линия прицела, и он вмиг забыл свою подругу — громоздкую винтовку, похожую на осадное ружье, прикрученную к борту вышки. Конард позволил себе шалость: указал себе на правый глаз — жест, известный каждому охотнику, какой подавали товарищам, когда дичь удачно выходила на выстрел: "Отсюда — в глаз достану". "Подопечный" возможно не был охотником, но жест уразумел. Понял он и следующий: пальцем вниз. Он одернул руку от приклада своей фузеи будто обжёгся, торопливо закивал и спешно стал спускаться из своего "гнезда" на крышу, и правильно, иначе — остался бы без головы, или без сердца и куска лёгких, а теперь его радушно повстречали егеря: споро связали руки, сунули кляп, и заботливо усадили спиной к ферме, на какой располагался пост. Едва ветер, гуляющий над крышами, стал доносить барабанную дробь, с трех вышек успели дать отмашку бывшие егеря первого столичного, ныне члены десантной команды Ареса. четвертую Конард занял сам. Процессия завершала путь. От одного взгляда на единственный вход в черный дом стало ясно что внутри его стен творится неладное. У широких ворот в западной стене располагался усиленный пост, с лёгкой картечницей на треноге, повёрнутой в сторону входа, словно в ожидании толпы заключённых. Не доходя до ворот, улицу перегораживало жидкое оцепление, по отделению из нервных жандармов, возле каждого угла, с сержантом во главе, какой едва успел набрать воздух чтобы что-то спросить... — Капитан третьего ранга воздушного флота ее величества Родион Тольц — скороговоркой отрапортовал Тольц, глядя на ворота мимо сержанта. — Аа... — Имею предписание: усиление корпуса охраны тюремного гарнизона. — Тольц вынул пакет, запечатанный вензелем её величества. — Я могу? Сержант протянул было руку чтобы ознакомится с документом. — Смиррна! Не задерживать движение. Сержант рефлекторно вытянул спину и взял под козырек, пропуская колонну. — Кто такие? — оживился унтер —командир поста охраны у ворот, всем видом готовый отражать всё. Изнутри и снаружи. Он смотрел из под низкого козырька " лошадиной жопы", сурово изогнув рот и выпятив подбородок, расправив плечи, как видно вдохновленный картечницей, чей расчет уже крутил лимбы, разворачивая ее стволы в сторону колонны. — На месте-е стой! Раз два! — командовал Тольц, останавливая колонну у входа. — Напра-а-во!тановись, равняйсь, смирно! — продолжал он, не обращая внимания на командира поста. Тот подходил не торопясь и неотвратимо, широко расправив плечи. — Кто такие? Документы на проверку. — Имею предписание. — невозмутимо заявил Тольц, снова достав конверт. Унтер-офицер караульных не стушевался: — Р-шите ознакомится? — Извольте... Он сломал сургуч и стал беззвучно шевелить губами, изучая документ, содержание которого Тольц знал наизусть: Именем ее величества, предвечной и незакатной повелительницы всех земель обетованных, хранительницы благоденствия ... Расчет картечницы изучал матросов, их едва заметное но все более нехорошее оживление. Муштра сходила с матросов, как шелуха, как лишнее оцепенение. Одни оставались спокойны, и только разминали плечи. Другие недобро посматривали из под надвинутых на брови бескозырок, третьи даже улыбались, но с одним на всех взглядом, с каким могли держать упоры, когда забортная вода уже по грудь, с каким вращали рукоять задвижек, когда кожа рук уже кипит а плоть лезет с костей, с каким закрывали кремальеру, хороня себя заживо в гибнущем отсеке. Жандармы не бывали в тех отсеках, какие борятся за жизнь, но, глядя в широко открытые, полные недоброго задора глаза, понимали: картечница в раз уберет едва не половину строя, однако те, что останутся, шагнут следом, не задумываясь, грудью навстречу очереди, рвущей пополам, те, кто остался пройдут без колебаний и задавят. Все сущее станет маленькой площадкой возле тюремных ворот и здесь же оборвется навсегда. И ноги отзывались мелкой дрожью, а по спине бежал холодный пот. Офицер жандармов все громче шевелил губами, скорей всего уже дочитывая грамоту: " Именем, и воимя закона повелеваю: оказать полное содействие экипажу, немедля обеспечить абсолютный допуск ..." И уже было преисполнился, но недоверчиво сощурил глаз на вензель, один в один как личный вензель Катрионы, вот только с маленькими крылышками, и в обрамлении семи лучей... — С каких пор, её величество отмечает личные послания гербом воздушного флота? — Сперва изучите новые статьи уложений, подпоручик. — Я-не-имею полномочи... — напевно начал он и оборвался. — Рекомендую исполнять ... — острие кортика прошло сквозь документ, упёрлось в шею: — Категорически... Тольц повернул гранёный клинок, пуская кровь. Не смея шелохнуться, офицер жандармов в отчаяньи скосил глаза на подчинённых, но те не видели, а только молча созерцали строй матросов. — А-а... Аткрыть ворота! Гаркнул офицер жандармов, дав петуха в конце команды. За воротами раздался лязг и створки поползли в стороны, открывая черный зев длинной каменной арки с серым светом в конце, перетянутом стальной решеткой. Безупречной, ровной до неумолимости. — На ле-е во! — скомандовал Тольц — Веди — добавил он офицеру, в полголоса. Тот повернулся и пошел первым в черную пасть, длинной арки. Решетка была все ближе, он первый дошел до нее, когда за спиной уже слышался скрежет запираемых ворот. — Па-адкрепление. — Громогласно крикнул он, уже освоившись в роли убежденного идиота, уже сделав выбор между жизнью и посмертными почестями. — Подкрепление, говорю. Открывай быстрее! Ревел он, уже стоя возле решетки. — Именем ее величества! Его голос тонул среди гула, что стоял во внутреннем дворе казематов, однако решетка с неохотой поползла наверх. — Усиление на время бунта! С предписанием! Все более решительно заходился жандарм, пока матросы, маршем, перестроившись по двое, заходили во внутренний двор, по команде поворачивали направо и снова выстравались в две длинные шеренги, как будто невзначай загораживая спинами подъезд пропускного пункта. Черный дом грохотал тысячами кружек и железных прутьев, их мерный стук лился из выбитых окон двух верхних этажей, западной стены, и заполнял собою двор, будто пустой колодец. Под деревянным козырьком, посреди квадратного двора шеренгами стояли жандармы, не более двух дюжин. В их головы летели осколки кирпичей и стекол или же просто миски с нечистотами. Все ударялось о навес, не достигая цели. Когда их командир, как видно потеряв терпение стал через шум кричать команды, первая шеренга встала на одно колено, вторая подняла стволы винтовок, готовясь выпалить картечью. Кидаться прекратили однако шум усилился, стал более ритмичным. Моряки стояли без навеса, но в них кидать не торопились. Уцелевшие окна стали открываться, немедля стало ясно где находилась основная часть гарнизона. Едва не в каждом окне восточной стены, с первого по третий появилось по синему мундиру. Смотрели скорее с любопытством. Тольц подал знак минерам, и начал мысленный отсчёт, с далёких тридцати, и близился к последнему десятку: — " Восемнадцать, семнадцать, шестнадцать..." — Кого впустили!? Почему без приказа? Окно второго этажа открылось. В нем появился комендант — сухопарый полковник. Лысый, раскрасневшийся, и с вытаращенными, белесыми как у вареного рака глазами. Он уставился на темно серый строй матросов, почти не слушая криков офицера о предписании. — "Десять..." — Кто такие?! Разоружить немедля! Выполнять! Синие мундиры в окнах восточной — оживились. Тольц продолжал отсчитывать секунды, глядя на жандармов, что ещё водили головами, пытаясь взять в толк, зачем разоружать так кстати прибывших матросов? — Пять... Четыре... Три... Два... проносилось в голове. — Туда! — вареный комендант вытянул руку... Готовить двух минеров взялся Конард. И уничтожил несколько дверей в цехах. Для закрепления поставленной задачи на натуре... — Полундра!!! Взрывом заложило уши, матросы устремились вглубь подъезда, живым тараном, сметая искореженную взрывом дверь, все, что за ней: столы, бумаги, двух перепуганных жандармов, тоже оглушенных взрывом. Ногами и прикладами, не слыша собственных криков, не слыша, как запоздалая картечь ударила снаружи, по стенам и окнам. Залп прозвучал нестройно и не кучно. Как будто даже робко и виновато. Комендант смотрел на взорванную дверь приемного пункта, на то, как из его окон появляются стволы винтовок, что нагло выцеливают его кабинет. В это время с захваченных заключенными этажей, слышался уже не стук железа, но какой то неясный шум. — На лицо госизмена, Комендант! — Нагло вещал голос командира матросни: — Вы незаконно захватили и удерживаете в плену боевого обер-офицера! Действующего контр-адмирала воздушного флота её величества! Даю вам час на то, чтобы одуматься и освободить из под стражи Виттариона Рикса. В противном случае буду вынужден взять вас под стражу и судить по всей строгости, в соответствии с уложениями о военном времени! Повторяю. Даю вам час чтобы одуматься! По истечении означенного времени, в соответствии с уложениями, начинаю процедуру задержания вас, как изменника и вооружённого бунтовщика, с привлечением всех доступных средств. — наглый голос выдержал паузу — Вам, полагаю, известно о том, какие средства у меня имеются! И немедля стало ясно к чему с раннего утра среди туч, баражировала ещё одна - самая черная туча, издалека похожая на огромную касатку. И стал ясен странный шум, что раздавался с этажей, какие захватили арестанты. То был лающий на все лады, нестройный хохот сотен арестантских глоток... *** В то утро все пошло не так. Ещё до рассвета явилось ночное видение: Лошадка... она снова отказалась говорить а только ходила мимо с отрешенным взглядом, как с ней бывало в моменты глупой ссоры или творческого штиля, когда ее разбирала идея, а воплощение никак не давалось. В такие моменты она натурально мучалась, но виду не подавала, только смотрела мимо, как будто и не видит вовсе, как будто нечего сказать. Вот только "гриву" собрала и расчесала в бок, чтоб волосы ниспадали по левому плечу, как золотистый водопад, прекрасно зная, что так больше всего нравится. Она будто чувствовала присутствие но все ходила мимо. И стало хуже чем тогда, когда она являлась подвешенной к потолку, без тени агонии, просто парила в воздухе у изголовья кровати белым пятном среди темноты, и смотрела, не осуждая и без злости, скорее вопрошая, скорее даже удивлённо. Теперь ее хождения, все больше становились пыткой. И ничего нельзя было поделать, а только смотреть как она ходит мимо, как будто ищет что-то, ведомое ей одной, и чувствовать как разум, режут три струны: уныние, тоска, тревога. И сильнее: уныние, тоска, тревога... И ещё... по кругу, с каждым её шагом все сильней. Она повернулась... Будто на звук битой посуды. Она увидела, распахнула глаза. Живые, по настоящему живые, полные искренней радости. Будто первый глоток воздуха после глубокого погружения, готовый порвать лёгкие но полный жизни, радости, и бесконечно долгий. Разум, почти раздавленный от тяжких мыслей, обратился яркой вспышкой не счастья, эйфории. А краски стали ярче а из окна у какого она стояла полился свет, бесконечно яркий но мягкий, с медовыми оттенками, под цвет ее волос что ниспадали с левого плеча... Она набрала воздуха в грудь, чтобы что то сказать но предплечье скрутила ноющая боль от старой раны и настало утро... Хмурое, с дождем. Пуля, что однажды распахала руку, дала о себе знать, подняла вместе с предрассветными сумерками, где то за ребрами и впрямь кололо и не давало глубоко вдохнуть. Она всегда являлась в дождь. Её образ ещё долго стоял перед мысленным взором, наполняя сердце всем подряд: светлой грустью, тоской, неясной тревогой, сразу вместе и поодиночке. Будто невидимая рука шевелилась глубоко за левой грудью, перебирая струны нервов, в поисках нужного аккорда и остановила выбор на тревоге. Труды "О мыслях и материи", имели в себе достаточно чтобы не бояться ночных видений, по крайней мере тем, кто может их увидеть, но ощущение неведомой тревоги все не оставляло. Возможно от того именно в это утро, старый, проверенный друг работы старика Аттано, от выстрелов плясал в руке будто чужой, а пули все ложились как попало, аж до седьмого габарита. Не мудрено. Виной тому было не пробитое предплечье, и уж тем более не револьвер. С отрочества учили что стрельба идёт не от руки и не от глаза но от мыслей. Пока в них кавардак — не будет результата... А на дистанции в тридцать пять шагов и вовсе, побеждает тот, кто идёт убивать. А не умирать и прятаться. И кавардак царил. Вокруг и в мыслях. С того момента, как в Массилию явился стальной посланник от Вальде и запустил собою цепь событий, на первый взгляд никак не связанных, громких и бестолковых, но, как одно направленных на смуту, на то, чтобы внутри Массилии посеять хаос и раздор внутри семей и в устоявшейся системе. Утешения Крамера не раздражали, но звучали как вода. Никчему мучать револьвер когда в голове нет порядка. Да и дела не ждали отлагательств. С минуты на минуты должна была прибыть карета а за ней, немного погодя, — другая. Одна, чтобы забрать из под домашнего ареста беспутного двоюродного племянника — позор семьи, который очень уж потребовался Старику (мотивы Старика не всегда были ясны, но сомневаться в них не приходилось). Вторая — чуть позже, чтоб отвезти в ратушу, где ожидала срочная встреча с главами влиятельных семейств, и чтобы заодно доставить юную Граушвиц в оранжерею массилийской академии — цветущий сад, собрание растений и цветов, самых красивых и причудливых, какие только могут произростать под солнцем... Однако омерзительный Левант что притащил с собою холод и моросящий дождь, похоже твердо решил отменить ее свидание с флорой под открытым небом. За завтраком она не выразила ни капли беспокойства, при этом искренне, не в силу воспитания: — Как жаль. Скажите, а растения не пострадают? Читала там растут такие, что не переносят дожди или прохладу... — только и спросила она. Пришлось утешить, и не без удовольствия. Таких, что прежде думают о других доводилось видеть все реже. В последние лет десять... — никого? Такие как она, из окружения исчезли сразу, как только от службы осталось невразумительное и условное: "Генерал" в звании Генерал-губернатор. И тем ценнее было сидеть у самой кухни в малом зале и видеть заботливую Розу, преданного Крамера, а вот теперь Марию, в какой от нынешних аристократов была пожалуй только приставка к фамилии. За то от прежних, тех, что оставались только в романах, был стальной, казалось, стержень не смотря на внешнюю хрупкость. И в манере держать себя и изъясняться, и, похоже, в помыслах. Дочь дамы полусвета и перепуганного Отто... Другая бы уже пустилась на балы и вечера, уже перебирая выгодные партии, пойманные на свои голубые, широко распахнутые глаза. А эта только смотрела ими вокруг, восторженно, будто видит нечто свое, смотрела так, как в юности смотрела Бьянка... А Граушвиц переключилась и "запела" об искусстве. Голосом, хоть и ещё по девичьи высоким, еще без глубины, а все таки приятным. Как и любая девочка она любила поболтать, хотя и в меру. Заботливая Роза, верный Крамер и восторженная Граушвиц, заканчивались в месте с плотным завтраком, да и пожалуй все хорошее заканчивалось, вместе с последними глотками кофе. — Но это и не страшно — проговорила Граушвиц о непогоде, будто утешая. — Я, если можно, хотела бы тогда поехать в галерею. Там столько полотен, о каких я только слышала! — Почему бы нет? — Вы только разрешите взять с собой Изольду. Роза уже будто хотела возразить, Мария упредила: — Ведь меня должен кто-нибудь сопровождать. Отказывать, не было ни какого желания: — Пусть только не копается. Карета скоро будет. Скорей Изольду пришлось бы ждать чем закаленную гимназическими дисциплинами Граушвиц. Уж кому, а этой черноволосой пигалице, ещё Лошадка давала слишком много воли, но впрочем и образования, что позволяло ей беседовать с Марией на равных, а значит и служить ей. Изольда задержалась... Дождь, опоздавшая карета, капризная служанка, все недоразумения слились в одно. Ещё более досадное: Карета для прогулки и карета для полудурка - племянника пришли почти одновременно и обе ждали пассажиров. Одна у парадного входа, другая — возле черного. Граушвиц, как видно заплутавшую, угораздило выйти именно ко второй, где уже сидел " дражайший родственник". Она рассеянно оглядела гвардейцев, и собралась уже было уходить, но прежде чем они ее отправили к главному входу, прежде чем вышло ее окликнуть, из окна экипажа вылезла зелёная физия дражайшего племянника, в поломанном цилиндре и со стеклянными глазами. Он окликнул Марию, и та ( сама воспитанность, милейшее создание) присела в скором реверансе чтобы услышать его бессвязный бред — порождение морфиновой горячки в какой он собственно и находился третий день. Вслед за Марией запоздало вышла Изольда, хотела было увести, но не посмела нарушать их "разговора". Бежать до них, не позволяло положение, пришлось хоть быстро но идти, и на ходу увидеть как нездоровую тираду племянника оборвала бурная рвота. Мария вздрогнула плечами, закрыла нос платком. Чудесные растенья и цветы, благоухающие кущи, дивного сада, под чудным массилийским солнцем, полотна мастеров... Теперь она, стоя под моросящим дождем, как завороженная смотрела на жирные подтёки рвоты на двери кареты, и зеленоватую жижу на земле, какую размывала дождевая вода. — А ну убр-рать! Убрать эту сволочь! Гвардейцы будто только очнулись, аккуратно спрятали голову племянника, зашторили за ним окно кареты. — Пошла! Красс на ходу отстегнул ремень парадной шпаги, с тугим щелчком перетянул им круп кобылы экипажа. Та сорвалась в галоп, едва не выбросив возничего. Красс глубоко вдохнул, стараясь поумерить чувства, перекинул ремень через плечо, взял Марию под локоть, осторожно, будто хрустальную куклу, боясь разбить или отломить тонкую, изящную ручку. — Дитя мое, пройдите — сказал он ей, отправляя обратно к двери подьезда — Вам к парадному. И лучше все же через зал — добавил он уже закрывая дверь за ней и служанкой, нарочито спокойно, аккуратно. Он постоял мгновение лицом к двери, как будто слушал уходящие шаги Марии, пока гвардейцы за его спиной стояли, понурив головы, и развернулся будто вспышка, хлестнув плечо их командира. Хотелось по щеке, но довернул запястье в последний момент. — Бар-раны — глухо прорычал он — сборище истуканов. Вот это — работа канцелярии? Ответом было молчание и Красс продолжил, вбивая каждое слово: — Вы, у меня, поедете за море. Деревьям не дают особых поручений. Жду вашего лейтенанта к себе, сегодня вечером. — Ваша светлость, он капитан. Красс повторил раздельно: — Жду, вашего, лейтенанта, к себе. Пусть собирает свое стадо, и уводит. Чтоб через час вас тут не видели. Оставив гвардейцев за спиной, Красс шел вслед за Марией: по коридору в главный зал а там — на выход, все так же, на ходу, пристёгивая шпагу, однако злой задор не оставлял. Хотелось сжать эффес до треска. И мысли как одна лились под стать задору. Подумалось: и вправду, от чего бы не отправить, к примеру, пару дюжин бездарей из личной гвардии к мятежным берегам? Пусть ценят что имеют. Пусть вспомнят каково это, носить погоны. А заодно светлейшая Вальде пусть убедится в абсолютной преданности, лояльности к ее персоне... Одолевала злость на все, на дождь и на гвардейцев, на... — Господин губернатор... У кареты, кроме возничего и вооруженного гвардейца в мундире почтмейстера, ждали только Крамер и Мария с Изольдой. — Вы только не браните их, прошу. Они сказали мне уйти как только вышла. Я не успела просто... Девичий голос расколол строй черных мыслей, легко, как молния густые тучи. — По́лно. Садитесь. Стоило подать руку, Мария чуть сжала тонкие пальцы, опираясь, и поднялась в карету. Изольда протянула пальчики Крамеру. А после, уже когда карета тронулась, все смотрела, пряча взгляд, стоило его перехватить. — Господин губернатор — обратилась она — У вас, у вас платок... Пришлось поправить, возможно выбился во время воспитательной беседы с гвардейцами. Мария все о чем то думала, прикусывая губу. — Им ничего не будет? Гнев дотянулся до языка раньше: — Я не учу вас обращаться с платьями, фон Граушвиц. И запоздало что то дёрнуло за ребрами: "К чему только одернул"? Девочке не повезло оказаться между дворцом с его уютным малым залом, оранжереями, библиотеками и тем, что требует правосудия, а значит зла. Задача правосудия в том, чтобы они не пересекались. Карета выехала из парка, открыв ненадолго крыши Массилии и море за ними, над которым плыли рваные от ветра, серые и черные облака, под стать ожиданиям от предстоящей встречи. Среди картелей вспыхнула война. Одни отбросы выбили других. Вздор, о каком не принято говорить среди высшего общества. Однако этот "вздор" имел отношение к товару, о каком также не принято было говорить, и это высшее общество немедля зашевелилось, сбилось в целую делегацию и запросило тайное собрание, чтобы поговорить о том, о чем говорить не принято. Те самые семейства, что тайно снаряжали экспедиции пиратов, чтоб грабить караваны из других провинций, а после вдохновляли юных кадетов сражаться с ними. Те самые семейства, что дают присягу о благоденствии, а после содержат личные картели, те самые, что твердят о благочестии но не брезгуют доходами от притонов. Те самые семейства, каких не счесть во всех провинциях, что в Лодинии что в Массилии, что в столице. Пацилетти, Торри, Париццо, Атильоне... — акулы, подчас безродные как Клатцы, среди которых те же оружейники Аттано, смотрелись чистыми праведниками, неуклонно теряющими влияние, акулы, готовые рвать друг другу глотки но чужими руками. Теперь именно они собирались плакаться о возможном падении дохода, просить защиты и порядка. И с ними предстояло говорить, потому как более ста тысяч золотых ликов её величества - уже не богатство но власть, с которой нужно считаться, и только в крайнем случае вспоминать о правосудии, дабы эти господа акулы не забывали кто хозяин. Для того и шпага. Как отражение мыслей, над морем среди серых туч раздался рёв, из под облаков спустилось нечто, чернее самой темной тучи, похожее на хищного кита, который замер, и, баражируя над морем, стал поворачиваться мордой к берегу. Изольда вздрогнула, услышав рев, испуганно взяла Марию за руку, указала ей на воздушный линкор над морем, но карета уже несла вниз и вид закрыли стены домов. Девицы едва успели его увидеть. Изольда смотрела со страхом, Мария с ребяческими огоньками в глазах. Ближе к центру возничий остановил экипаж, и так стоял едва не четверть часа. Прежде чем терпение иссякло Крамер открыл дверцу. — Там кто-то умер или женится? И ту и другую процессию принято было пропускать, тем более невзрачному почтовому экипажу. Гвардеец в форме почтмейстера слез с облучка и побежал вдоль вставших экипажей чтобы выяснить. — Там идёт гвардейский корпус. И говорят что в сторону тюрьмы. Мелькнула мысль: "А почему не доложили? " Ответ явился скоро, как только экипаж свернул на первую портовую и устремился к ратуше едва проехав два квартала. Путь преградил наездник - вестовой, на удивление ловко гарцуя он повернул своего коня боком, экипаж встал, вестовой подъехал не спеша и обменялся с переодетым гвардейцем, условленный приветствием: — Вы на скорый литерный? — Допустим. — Так передайте, с оказией... — Валяй. Услышав одобрение, вестовой поравнялся с окнами кареты распахнул штору. — Чего хотел? — окликнул Красс — Бунт в городе. Необходимо ваша резолюция. — На что? — На применение огня и артиллерии. — На применение чего? Докладывать по форме. Что случилось? — Бунт, вашсиять... — Я слышал, где? Вестовой наконец собрался — В тюрьме. — Городская? — Так точно. — Артиллерия к чему? — Там массилийский экипаж Ареса. — Там кто?! Докладчик стушевался — Ну, те что прибыли... — Их арестовали? — Никак нет. Они сами пришли. Теперь прервался Красс. Пытаясь осознать. Вестовой продолжил: — Они пришли и требуют... Нужна артиллерия. — Чтоб в городе стрелять? Чего вы там упи́лись? А ну веди! Красс зло ударил в потолок кареты. Так, что Изольда вскрикнула. — За ним! — Крикнул он возничему, кивнув вслед вестовому — И очень быстро! Вестовой мчал впереди, разгоняя нерасторопных горожан, карета понесла за ним пока не встала за квартал от черного дома, уперевшись в ряды гвардейцев, через какие с руганью пытался проложить путь вестовой. — Ко мне! Окликнул его Красс, как только вышел из кареты, и вслед за ним спустился Крамер. — Здравь желаю, господин Губернатор! Дружно пролаяли гвардейцы. Красс поднял руку в кратком приветствии, глядя как к нему бегут командиры отделений, изучая черные стены каземата, спиной и грудью чувствуя как с новой силой распирает злоба. Из сбивчивого доклада вестового ясней всего были два слова: "бунт" и "Арес". — Где старший офицер? — спросил он подбежавших, заранее прерывая церемонии. — Он там, господин губернатор, пояснил один из унтер-офицеров, указав на главный вход в тюрьму у какого стоял расчет картечницы из жандармов, усиленный красными мундирами. — Но вам туда нельзя, не надо. — поправился он на ходу — У нас инструкции... — Отставить — бросил Красс — Здесь я решаю кому и что нельзя. Влево вправо принять! Когда гвардейцы стали расступаться, а Красс уже взял лошадь вестового под узцы, вмешался Крамер. — Я с вами — заявил он твердо. — Не ходите, господин губернатор — робко добавила Мария, что подстегнуло окончательно. — У вас, мой друг, имеется хотя бы револьвер? — со всем спокойствием ответил Красс. — Имеется — ответил Крамер — а вот у вас, похоже нет — добавил он, кивнув на шпагу. Увидев его взгляд, полный отчаянной решимости, Красс сбавил тон: — Оставь. К чему там, право, револьвер? — положил руку на плечо камердинера и добавил доверительно: — Ты нужен здесь. Сядь в экипаж, и сбереги этих двух пташек. Крамер нехотя подчинился. Развернулся молча и неверной походкой отправился к карете, такой походкой, какая выдавала весь его возраст. И куда только девался бодрый старикан с револьвером на изготовку? Красс, почувствовал как подступила жалость и немедля развернулся. "Ты и сам — стареющий идиот, Максимин" успел подумать он, однако, чувствуя на себе взгляды девиц из кареты, лихо запрыгнул в седло, и подтянул уздечку так, что конь загарцевал, чуть повернувшись боком, а только после, неспеша, отправился вдоль строя расступившихся гвардейцев, за которым вдалеке стоял расчет и старший офицер. *** — В три часа арестанты учинили бунт, а уже в пять явились флотские с каким-то предписанием... Гвардейцами командовал подполковник, с седыми усами, что переходили в бакенбарды и топорщились в две стороны, спокойный и внятный. Он стоял в парадной близлежащего дома, возле нехитрого плана, начерченного от руки и вещал будто на лекции. Его неспешный низкий голос, в иной ситуации, мог бы успокоить. Он и теперь успокоил. Почти... — С каким ещё предписанием? — От ее величества. — Вздор. — Сейчас не имеем возможности проверить подлинность. Их провели во двор а там они взорвали дверь на пропускной, просочились в здание, захватили первый этаж в западной части гарнизона и внутренний двор. Двое раненных, жертв нет. На данный момент периметр под контролем. — Под контролем — это когда на этой улице могут свободно играть дети. А жители домов гуляют где им вздумается, а не сидят в заперти — Красс указал в окно — Там играют дети? — Никак нет. — Там прогуливаются? Подполковник опустил глаза в карту, сделав сосредоточенный вид. — Значит не морочьте мне голову. — добавил Красс — Что известно о раненных? — Абсолютно всё. Их выдали. — Весьма любезно. Там остались жандармы? — Так точно. За ними остаётся первый этаж с восточной и северной стороны. Те, что были во дворе, разоружены и выдворены. "Децимация..." — сознание выдало это слово наружу, сделав его необыкновенно звучным, как барабанный бой, два удара в сопровождении литавр... — Вам, подполковник, доводилось слышать об одной древней дисциплинарной мере? — пространно начал Красс. — О какой именно, ваше сиятельство? — Не суть. Вышедшим погоны никчему. Об этом после. Есть связь с командиром гарнизона? — Никак нет. Кабинет занят арестантами, а комендант укрылся в подвале после угрозы артобстрела. Красс не переменился в лице. Только медленно поднял брови в пренебрежительном удивлении. — Угрозы... чего? Обер-офицер снял шлем и вытер пот. — Артобстрела. Матросы грозят артобстрелом здания тюрьмы — он все не открывал глаз от карты и замолчал, будто ожидая первого снаряда себе на голову. — Подробнее. — Коменданту предъявлено обвинение в государственной измене, за удержание капитана Ареса. Матросы предъявили ультиматум: Первое: Немедленное освобождение их капитана и еще двоих арестантов из под ареста. Второе: Немедленная сдача коменданта в их распоряжение. В противном случае - артобстрел гарнизона. — Откуда это известно? — Непосредственно от Капитана Ареса — господина Виттариона Рикса. Он в данный момент занял кабинет коменданта и выходит на связь с постом у главных ворот. Мы в ответ подвели к первой пристани линкор Возмездие и... Обер офицера прервал густой рёв, не оставив места другим звукам. Максимин сощурил глаз дожидаясь, когда к нему вернётся слух. Первыми звуками стал топот в коридор, звук открываемой двери и взволнованный голос появившегося гвардейца. — Баражирует над главной пристанью. Прикажете открыть огонь? — спросил он, глядя на подполковника и только после различил парадный камзол генерал-губернатора. — Отставить. — пророкотал Красс, задавив взволнованную тираду — Ждать за дверью — добавил он уже спокойнее, поставил локоть на стол, подпёр пальцами подбородок. — Нет ну какая же сволочь. — Изрёк он глубокомысленно и отвлечённо, как будто даже с восхищением. — Кому вообще пришла идея упечь его туда? — Не могу знать — отвечал Подполковник. Красс принял ещё более отрешенный и мечтательный вид: — А кто здесь вообще хоть что-то знает? — изрёк он с видом философа, пространно рассуждающего о природе вещей или устройстве мира. Только рука, что подпирала подбородок медленно сжалась в кулак, и опустилась на стол. Глаза почернели. — Так говоришь, связь имеется? — Так точно. — А ну веди. Постовой у главных ворот нервно прокрутил рукоятку переговорного, замер ожидая ответа. Затем ещё покрутил. И наконец объявил: — У аппарата. Красс забрал трубку у постового. — У аппарата — Заявили с другого конца провода, чуть надтреснутым усталым баритоном, но повелительно и с пренебрежением: — Представьтесь. — потребовал Виттарион. — Нет это вы представьтесь. Виттарион замолчал ненадолго, будто пытался расслышать отзвуки голоса из трубки. — Генерал-губернатор? Безмерно счастлив. — Вы что устроили? — Докладываю: был взят в плен коварными заговорщиками, в данный момент благодаря самоотверженным действиям команды освобождён. Собственными силами и при поддержке добровольных соединений занял и контролирую восемьдесят процентов фортификации. Враг не сдается. Вы я вижу не один, а с подкреплением? — Хватит паясничать, адмирал. Выходите без оружия, гарантируем вам и членам экипажа жизнь. В трубке послышалась усталый, растянутый смешок. — А я не имею на то полномочий. Я, как и вы, генерал, давал присягу её величеству, ее властью мне было дано оружие и только в её власти, напомню, это оружие у меня забрать. — Здесь я — закон. — Здесь вы — её наместник. Я третьи сутки в плену а с распоряжениями об аресте ознакомлен так и не был. Угодно ознакомить? — жду к себе. — Здесь все моё, адмирал. И эти казематы — тоже. Угодно оспорить? — Раз ваше — зайдите. — А я зайду. — Жду — ответил Виттарион и окончил разговор. Зрение ушло в момент разговора. Только теперь разум стал различать предметы и людей вокруг. Узорчатый аппарат и деревянная стена, к какой он был прикручен, стали необычайно четкими. Подполковник, что командовал подкреплением, что-то говорил но слова звучали где-то за гранью понимания. Он заглянул в глаза замолчал и стушевался, будто увидел там нечто пугающее. — Открыть ворота! Команда ушла в никуда. Снаружи не было механизмов а внутри не услышали, но стоило набрать воздуха в грудь слова обер-офицера обрели ясность. — Вам нельзя. Но поймите вы! — причитал он в спину: — Там отборная сволочь, они вас растерзают, необходимо сопровождение. — Ты моей смерти хочешь? Мундиры гвардейцев они будут рвать охотнее. — Вы не понимаете как они думают. Оружие — шанс умереть каждому первому кто кинется. Они не решатся. А если вы будете один... — Хватит. — причитания раздражали — пошлите за моим камердинером. — Будет исполнено! — приободрился подполковник. — Но более никого. — Возьмите револьвер — все не сдавался он. — Я на своей земле. Хожу как вздумается. Где камердинер? — За ним уже идут — скорбно проговорил полковник, будто провожал из жизни. Крамера привезли на лошади. Бодрого и торжественного. После звонка в кабинет ворота стали отворяться. Хотелось пнуть их, чтобы скорее открывались, спина предательски намокла. Колени не дрожали однако ноги показались чужими. " Боишься, куль мясистый? " — вспомнилась присказка, не раз выручавшая в такие случаи: "А знал бы ты, куда я тебя тащу..." Несколько шагов оставили дневной свет позади, теперь он исчезал в черном как ночь коридоре вместе с закрывающимися за спиной воротами. " А знал бы ты, обосравшийся ублюдок, куда я тебя тащу" Белый свет исчез, как будто вместе с жизнью. И все что было в ней, сжалось до светящейся решетки впереди, которая, казалось поначалу, не смотря на неспешные шаги навстречу и не приближалась вовсе. "А знал бы ты, куда тащу..." Вспомнилась Лошадка, ее улыбка, радостная и живая. Решетка, отделявшая внутренний двор так же медленно поползла вверх. За ней, чуть поодаль стояло четверо матросов. В темных кителях и с кирпичными рожами, во главе с субтильным офицером. Белым как моль, с идеально квадратным пробором, и таким же идеальным шрамом на щеке — лоскут кожи прихваченный швами как скупой шнуровкой, под девяноста градусов. За спинами матросов, в окнах восточного крыла были синие мундиры жандармов, с винтовками на усталую изготовку. Уже изрядно утомившись, они следили за противником в полглаза, нервно курили папиросы или пространно смотрели на окна, не выбирая цель. Стоило выйти на свет, верхние этажи взревели, кто то из арестантов ржал, кто то приветствовал криком или с издевательской вежливостью. — Ах кто же это, бродяги?! Вы смотрите кто пожаловал! Ах это наша светлость!! Ах это наша светлость??! — Чего бузим, сволочи!? Стоило прокричать погромче, оцепенение отступило. — А вы зайдите да узна-айте, вась сиясь! Уж мы расскажем! — Сейчас и зайду! — О-о-о! Сверху загудели, изображая почтение, кто с издёвкой а кто и от души. Само собой вышло красиво откинуть полу камзола, и подбоченится, положив руку на эффес, приосанится, чтоб лучше видели, скоты, кто к ним пожаловал. — Для разговору! Без глупостей мне. — О-о-о! — снова завыли но уже не так дружно и реже — Ну раз для разговору! — гаркнул самый голосистый арестант и остальные затихли: — то проходи, не тронем! Крик сам собой сошел на нет. Стоило сделать пару шагов и стало ясно — тишина была ожиданием. Любопытством. Проход перегородили матросы а прямо напротив стал офицер с квадратным шрамом. — Оружие. — напомнил он: — Придется сдать. — Не дам. — вышло сказать ему как о чем то само собой разумеющемся. Офицер с квадратным шрамом не отступил и на полшага. Он правильно все рассчитал: пустил на двор, поглубже, под мушки своим матросам, что верно целились теперь в спину из окон западной стены. Он был ниже на голову, но смотрел со всей решимостью: бесстрастно, стараясь проколоть насквозь холодными серыми глазами, такими же как кортик у него на ремне. Какой куда удобнее пускать в ход, когда стоишь так близко. И стало жаль, что нет с собой такого же. Наверное им больше можно было бы успеть чем длинной шпагой... — Отставить — раздалось из окна кабинета, что еще утром принадлежал коменданту. Жандармы на первом невольно позадирали головы. — Влево, право принять. Пропустите. Первыми разошлись матросы, офицер, помедлив, тоже принял вправо, теперь хохотали жандармы, глядя на то, как матросы дают "задний ход". — По отсекам — командовал Виттарион, игнорируя смех. — В ружье! — прокричал он, едва офицер с матросами скрылись за дверями: — К бою товсь. Первый этаж западного крыла, прицельно ощетинился винтовками и хохот жандармов затих. Жандармы, засевшие на первом, любезно проводили до лестницы. И сняли часть баррикады. Ровно настолько чтобы можно было пройти. " А знал бы ты, куда я тебя притащу" Арестанты, что стояли по другую сторону баррикад смотрели с хищным любопытством, как будто примеряясь куда вцепится, они терзали взглядами звезду на груди, шпагу, и переводили взгляд куда то за спину, верней всего на револьвер Крамера и расступались, но показательно, не торопясь. Один пролет, затем другой. Развороченные решетчатые двери на второй этаж. Хотелось двигаться быстрее разум гнал вперёд, до кабинета, и только воля сохраняла шаг неспешным. Виттарион дожидался, сидя в высоком кресле. Не похожий на себя, с заострёнными, словно у покойника, чертами лица, он изучал журнал, двигая вдоль строчек покрасневшими глазами. За ним, поодаль стоял рослый арестант с винтовкой. Ещё один, вооруженный куском вывороченной трубы, следил за окном. — Вы принесли постановление? — деловито спросил адмирал, оторвав взгляд от раскрытого журнала с записями. Красс, не увидев кресла напротив стола, молча кивнул на пустое место перед собой. Виттарион также молча указал одному из арестантов в угол, где стояло такое же. Бодрая выправка не ушла из его движений но заметно истрепалась как и мундир, хоть аккуратно но зашитый спереди в районе живота. — Вы можете не трудиться с моим постановлением об а́ресте, губернатор. В наличии — он взмахнул пренебрежительно листком, держа его в двух пальцах. Вот только подпись не моя... Фальсификация-с. — Бросьте, вам самому не надоел этот дешёвый водевиль? Красс сел в кресло. Постановление, промедлив, принял. — А вот запись в журнале, как и дата— не верна. — говорил Виттарион, пока Максимин Красс изучал документ — Я поступил пять суток тому, а пишут что сегодня. Видимо хотели довести до нужной кондиции. Красс отложил листок, хотел что-то сказать, но адмирал опередил: — А водевили кончились, Господин губернатор, — проговорил он, неспешно, голосом проседавшим на гласных, и достал хронометр — Однако я пойду навстречу. Будем считать что отведенные пол часа, до обстрела начались только сейчас. Губернатор смотрел тяжело. Но с лёгким любопытством: — Чего ты добиваешься? Через пол часа произойдет что? Вызовите огонь на себя? — А хотя бы и так. — Виттарион пожал плечами, будто рассуждая о пустяке — Я, повторюсь, давал присягу и перед лицом врагов ее величества сдаваться не имею... Красс передавил неспешный надтреснутый баритон. — А они? Вон там, за стенами, тоже давали присягу? Ты думаешь что все снаряды лягут здесь?! И от ответного огня, а он, поверь мне, будет... — Не оставляете путей для мирного развития. — глубокомысленно изрёк Виттарион. Красс нехорошо замер как будто был живым, пытался нечто объяснить, и вот теперь окаменел: — А ведь дешевле пристрелить тебя — процедил он негромко. Арестант что был с винтовкой, в мгновение ока лязгнул затвором. В ответ, из за спины послышался щелчок от револьвера. — А от чего не шпагой? Виттарион несерьёзно поднял бровь, однако раскованность ушла из движений. — Могу напомнить кто здесь оскорблённая сторона. И кто из нас имеет право выбирать оружие — ответил Красс, не убирая почерневших глаз с лица Виттариона — Ты вторгся в мой благословенный край. Калечишь дам, и убиваешь офицеров. Захватываешь фабрику... Теперь решил бомбить мой город? Так это я его главный житель. — Красс едва не сорвался на крик. Решил стрелять по ним? — он снова указал за стены — Сперва попробуй выстрелить в меня. — как мог спокойно отчеканил он — Вот здесь же. В коридоре. Уж в нем найдется тридцать пять шагов. Виттарион не поспешил отвечать на вызов а вместо этого дал настояться в тишине словам: — Вот здесь — оспорю. — твердо начал он, и тут же перешёл на более лиричный, отвлеченный тон: — На тридцать миль к югу от города, в одном живописном уголке, стоит поместье моей матушки. Я провел там юность, хотя в самой Массилии мне не особо нравилось. Так вот. — он чуть приподнял руку на попытку Красса что то сказать в ответ: — Там и моя малая родина. Я сам наполовину массилиец. И столько лет спустя я прибываю в этот родной, отчасти, край: Моих матросов — пытаются бить провокаторы. Знать — оскорбляет безвинную девицу и, кроме того, храброго бойца. Тут Максимин невольно поднял брови. — Да да — подчеркнул Виттарион. Вы знаете через что ей, накануне, довелось пройти. Уж вам, я думаю, докладывали. И что же при дворе? Невинную девицу оскорбляет высокородная кокотка. И ни один из благородных господ не думает вмешаться. А позже я являюсь чтобы отдохнуть, и поддержать порядок, меня встречает офицер—кокаинист, который, на минуточку, ещё и гвардеец, который бьёт беззащитнтго музыканта. И это славная гвардия у какой, в девизе имеются слова: служить и защищать? Вы это называете благословенным краем, губернатор? А вам не кажется что это с вами а не со мной, он не такой уж и благословенный? А вам не кажется, милейший, что это я здесь оскорблённая сторона? Виттарион чуть прижался к спинке кресла и добавил устало: — И выбрал бы я шпаги, но только вот отбиться нечем. Похоже теперь это местная традиция? Зовете стреляться а у меня и револьвера нет. Красс посмотрел на предписание и акт. — Здесь сказано: он предоставил вам оружие. — С чъих слов? Со слов его солдат? И с показаний шлюх с половыми? Не это разве водевиль? — Виттарион замолчал было, но добавил, устало, с паузами но твердо: — Я бился тесаком. И отрицаю факт дуэли. Не убивал... Зарезал, как свинью. Вот здесь под каждым словом подпишусь. Максимин уже без злых огоньков во взгляде недолго изучал покрасневшие глаза Виттариона, колкие с поблекшей синевой вокруг непомерно широких зрачков. — Кто задержал? — Не представлялись. — Как содержали? — Блестяще... В одном занятном одеянии. И щедро потчевали инъекцией, недурственное, знаете, угощение, не скучно было. Но только вот досада, имеется один эффект, не оставляет ощущение что собираюсь теперь драться с собственной галлюцинацией. Красс игнорировал слова о драке. Он ненадолго углубился в мысли, и снова помрачнел. — Что с фабрикой Аттано? — Что то не так? Разве она стоит? Несёт убытки? Красс снова стал впечатывать слова, декларировать, чтобы не сорваться на крик. — Вам известно что я не о финансах. — А ещё вам известно как мы сюда добирались. — ответил Виттарион негромко: — Участники нападения найдены? — Если вам, адмирал, не докладывают о ходе дела, это не значит что оно не движется. — Секретность... Виттарион, в ответ на тяжёлый взгляд Красса, чуть сдвинул брови, с притворной серьёзностью: — Маршрут полета, насколько помню, также был секретным? — Диверсия не даёт вам прав к захвату моего завода. — Диверсия даёт мне право на любые меры безопасности моего корабля. В особенности те, которые изложены во флотских караульных уложениях. Полторы мили от берега, или в радиусе от охраняемого, не должно быть ни одного постороннего, кем бы он не был. А тем более с оружием. Красс промолчал в ответ, но только чтобы выдержать паузу. — А некто капитан Ферро — он на мгновение сощурил глаза, изучая Виттариона что услышал фамилию — Погибший капитан Ферро. Он тоже посторонний? Виттарион не опустил глаза, но в них исчезла вмиг глумливая искра. Он промолчал и вперил взгляд куда то в стену. — Я изучал его досье. — Добавил Красс — То был достойный человек. Виттарион дёрнул краем рта, в подобъе злой улыбки. Как будто двинулся неосторожно, задев ещё свежую рану. — А что-ж тогда у вас достойный человек, под старость лет и в капитанах? Виттарион продолжил, глядя в стену, как будто видел далеко за ней, как оживают его собственные мысли. — Вы изучали, его дело, генерал. А вот я его видел. Не думалось что с ним выйдет так. А он... — Виттарион прислушался к себе чтоб подобрать слова: — Погорячился... — Вы что несёте? — проговорил Красс со злым упрёком. Виттарион в ответ покачал головой. — Не верно толкуете, губернатор. Губернатор напряжённо вздохнул, расправив плечи, но перебивать не стал. — Я поясню. — Виттарион приподнял брови и учтиво кивнул будто невидимому собеседнику: — Мы все когда-то были юными. Не так ли, губернатор? Мы были черно белыми и всё вокруг — таким же. Все было просто. Мы ненавидели все, чёрное, готовы были убивать и сами умирать за белое. Все было просто а мы сами были лучше. Были... Ферро таким остался... Единственный из всего караула кто и не думал сдавать гарнизон. Я — недооценил. А он пал смертью храбрых. Настоящий гвардеец. Теперь таких не сыщешь. Вот за него, если угодно, судите. Но по закону. А не прикладами в затылок. Красс промолчал. Да и не думал что то отвечать, а только, прошелся взглядом по вороху бумаг на столе, погруженный уже в свои мысли. Адмирал будто услышал их: — Психическим больным ведь ставят успокоительные? — По всей видимости. — Тогда я задал бы вопросы местному эскулапу. Когда бы он не исчез. — Не утруждайтесь. С ним поговорят. — Хотел бы сам. Красс тяжело поднял голову, и, со значением посмотрел: — Не утруждайтесь. — повторил он веско, взглянул на часы: — Да и нет уж времени говорить о медицине. — Хотите выпить? — отвечал Виттарион — У коменданта не плохой коньяк. — То я ему дарил. — ответил Красс. А Крамер уже разливал жидкий янтарь по рюмкам. — Ферро — произнес Виттарион, подняв рюмку: — Пусть будет с ним удача. Красс приподнял в ответ, и они молча выпили. Арестант с винтовкой подал сигарную коробку. Раскурив, Виттарион с наслаждением выдохнул дым через ноздри, посмотрел на хронометр. Красс заметил жест но промолчал. Вместо этого тоже сделал неторопливую и густую затяжку. — Сигары тоже не плохи — заметил Виттарион и добавил мечтательно: — Ещё бы пульку расписать. — Не успеваем. — заметил Красс: — "Гусарика"? — В три кона — поддержал Виттарион, добавив: — Вот список требований — Он протянул листок Крассу — Жду вашей ставки. Красс молча пробежал по пунктам, среди которых были требования касательно еды, ошпарки стен от. клопов, а главное: список на освобождение в котором кроме виттариона имелось аж четыре фамилии. — А эти ещё кто? — Троих я заберу к себе. Четвертый — просто славный малый. — Славный малый — сразу нет. Вы понятия нее имеете что это за человек. А трое в экипаж...? Для чего вам эти люди? — Мы понесли потери, генерал. И пополнения не видели. В то время как у вас, гниют без дела флотский кочегар и два механика, каких вы держите без дела и без толку. — Я вам найду людей из тех, что на свободе. — На своих людей, играть не намерен. — отрезал Виттарион — Что до бродяги — идёт. Если партия за вами, он не выходит. — И кроме того, до выяснения обстоятельств дела, вы остаетесь здесь. — Исключено. Моя команда без меня не уйдет. Красс нехотя добавил, с нажимом на первое слово: — Условный арест до выяснения обстоятельств дела. Не покидаете вашей дислокации. — Принимается. — бросил Виттарион. — И раз корабль на ходу — покидаете фабрику. — Мне нужна верфь для ремонта. — Будет. — подхватил Максимин — Однако! Не на фабрике Аттано. Виттарион задумался. — Ничуть не хуже — взялся дожимать Красс, со всей любезностью, как будто торговал беспородного жеребца. Виттарион, в ответ на уговоры, все более отсутствующим взглядом изучал звезду губернатора на груди Красса... — За сколько миль от берега? — ответил он, сощурив глаз: —Я видел орудия ваших линкоров. Бьют миль на пять? Красс, изобразив терпимость, выдохнул. Едва не зашипев как крупный кот. С усталым негодованием поднял глаза от стола, теперь ставшего карточным. — До берега там более пяти... Виттарион взглягул в ответ, уже осмысленно. — Принимается — объявил он — На этом все. — На этом все. — подтвердил Красс — Ставки сделаны? — Поинтересовался Крамер торжественно. Виттарион приподнял ладонь от стола: — Следующий кон сдает мой человек. — Принимается — чуть помолчав, ответил Максимин. Виттарион заметил его короткий взгляд на руки стоявшего сзади механика, ныне арестанта, что логично. Такими сложно правильно мешать. Красс зашёл с мелкой карты но после, стал беззастенчиво давить, кидая младших козырей и старших карт, и будто ими воодушевился: — Вы, адмирал, упорно причисляете меня к вредителям. — говорил он, раздвигая карты: — Однако, это вы ведёте себя странно. Помимо сказанного... Красс начал лихо отбиваться: — Помимо сказанного, разве не вы, по слухам, имели сношение с пиратами, в период вашего загула после скандала с этим... Как же его? Ион Мальт? — Мальт — подтвердил Виттарион — Ну для кого скандал а для кого бесчестье. Красс поджал губы в притворном изумлении. — Бесчестье? Я слышал он получил повышение. Да и теперь без дела не сидит. — Все верно. — подтвердил Виттарион, мрачно глядя как Красс убирает битый им заход — Теперь он храбро патрулирует берега мятежного острова, и бесстрашно атакует рыбацкие баркасы. Красс не ответил, и только уголок рта хоть напряжённо но пополз вверх. — Доблестный офицер — Продолжал Виттарион. Красс сдался и дружелюбно оскалился. — Вот этих, помнится у вас не водилось — сказал он выкладывая свой заход. Пришлось забрать. Красс веско отбивался, и веско нападал. — С пиратами вас видели в портах, что близь Арк-Кайлест, в каком-то затрапезном заведении. И говорят они вас угощали. — То слухи — Тем не менее. Он заходил опять, и снова с козырями, будто берег весь кон. Хотя казалось выбрал их едва не все. — Пустое. — отвечал Виттарион невозмутимо — Сжёг дислокацию одного пиратского клана — Гарутту, освободил ее другому. И вся цена такому уважению. И вся война с пиратами, — с мрачной иронией проговорил Виттарион, снова забирая карты. — Вам нечем крыть, Виттарион — объявил Красс — Не в пользу вашего голубчика — бандита. Продолжим. Теперь механик, отложив винтовку, взялся тасовать. — А раз заговорили о секретности и подозрениях — говорил Виттарион, дожидаясь пока сдадут — То расскажите лучше, как выходит, что пираты – враги её величества, так запросто заходят в порты и сидят в тавернах, пусть даже затрапезных? — Не могу знать — с сожалением однял брови Максимин — То было не в Массилии, уж не моя, простите, не юрисдикция. — Я и не требую ответа. — проговорил Виттарион: — Все больше риторически... Он деловито выложил карты по одной, отбивая заход, отпил коньяку и задымил сигарой. — А что насчёт переговоров с мятежниками? — поинтересовался Красс — Вы говорите о секретности, меж тем, на месте канцелярии я бы быстрее заинтересовался вами. Максимин играл не торопясь и снова давил, воодушевленный затравкой. Уверенный в том, что карта его сегодня полюбила безмерно. Уверенный и не без оснований. — То было — подтвердил Виттарион — Мне стало интересно то, как мыслит враг. И они сами предложили встречу. — А враг ли? — Совершенно точно. — И почему же? Красс спрашивал легко, как будто о делах беспечных, не отрывая глаз от карт. — Да потому, что мятежные островитяне, ничего не думают менять. А только недовольны Катрионой. И ради этого устроили войну? Мерзость... Виттарион брезгливо бросил карты, но рубашкой вверх. — Я — тоже ей, допусим, недоволен, что теперь? — развел он руками — Прикажете пойти к стенам Арк-кайлест? Приговорить ее, и ещё толпы непричастных? Красс смотрел изучающе. Виттарион продолжил: — А для чего, позвольте знать, мне стоит это делать? Чтобы в столице сел Агнесс — император всея земли обетованной, как он себя зовет? Что дальше? Исчезнут картельеры, грабежи, пираты? Так я отвечу: все будет также Максимин. — отвечал Виттарион сам себе — Вот только вместо Катрионы будет недовольный ныне Агнесс? А чем же он, простите, недоволен? Тем, что не он сидит в столице, а она? Виттарион вздохнул, смиряя злобу, и снова поднял карты: — Вот уж прошу простить великодушно, но мне плевать кто будет там сидеть. Её величество хотя бы недурна собой. Я — боевой офицер моя задача — защищать кто учинил всю эту мерзкую кампанию, того и следует убить. Все просто и понятно... — Что есть то есть — ответил Красс с усмешкой в голос: — Неплохо сказано, адмирал, однако к игре. Он не спешил выкладывать карты: — Напомню, второй кон. — торжественно объявил губернатор, пытаясь растянуть момент торжества: — Насколько помню козыри все вышли. Кроме дамы. И если эта дама не у вас, сажайте вашего Ареса в новый док. Я даже сообщу координаты. Кон Максимин провел блестяще. Будь козырная дама у него, красиво б завершил. Однако, не для того пришлось с утра, едва заняв кабинет, тасовать колоду, чтоб научиться чувствовать насечки на рёбрах старших карт, и не к тому все затевалось, чтоб эта барышня была теперь в руках у Красса. Уж слишком он увлекся откровением. И слишком у нее был четкий крап, позволивший легко найти её среди оставшегося прикупа в три карты. Пока Красс слушал. Теперь она смотрела из руки, как будто даже улыбаясь, игриво изогнув тонкую бровь, обольстительно и чуточку зловеще, отсвечивая бликом на черном будто смоль каре. Упорно кого-то напоминая... Похоже что эффект инъекции не проходил. Красс разом выложил три карты с козырным вальтом. — Что тут сказать? — развел Виттарион руками, выкладывая свои: — Дама вышла. Добить оставшимися не составило труда. — Попридержите координаты вашего дока в секрете, генерал-губернатор. — Не смею возразить — ответил Красс, не дрогнув, пока его адъютант в гражданском наполнял бокалы и снова тасовал колоду. — Сказать по чести, продолжал Виттарион, отпив коньяк. Я бы и сам не прочь убыть отсюда. Виттарион взглянул на карты что пришли. Пришло не густо, в одну масть, едва уняв начавший было хоровод, из цифр и картинок, он принялся под эту масть крутить. — Так вот — продолжил он, как только Максимин забрал себе заход: — О чем же я?... Ах да. Я бы и сам отсюда убыл с первым же приказом. Я право не пойму зачем я здесь? — Испытывать мое терпение. — с беззлобной твердостью ответил Красс. — Оставьте. — Виттарион вздохнул, взглянув на визави поверх карт — Вы сами видите что происходит. Кому то ведь не по душе факт моего присутствия... Как собственно и мне. — Кому же право может быть не по душе? Красс пробасил с задумчивой иронией, отбиваясь он не спеша стал выкладывать карты, как будто взвешивая каждую, сопровождая репликой: — Уродуете знатную особу, затем — дебош, затем — убийство офицера, вооруженный захват фабрики... Завершив заход, Красс развел руками — Кому же, право, может быть невыгодно ваше здесь присутствие? Выложенные карты отправились к побитым. Красс не моргнул глазом. — Я не прошу ответа, адмирал. Все больше рассуждаю... Риторически. Виттарион лишь поднял бровь, в ответ, изучая карты. — Видал я ту особу в прессе, на фото, со статьей. С супругом, и, между прочим с вами. Цветет. Разве нет? А что с убитым офицером... Виттарион взял карты не глядя, собрал в стопку и будто бы забыл о них: — К чему трагедия? И в чем? Вы — генерал? Так расскажите... Офицер в мундире черного цвета, убил другого офицера в мундире пурпурном. Нас разве не за тем готовили, чтоб убивать людей в мундирах иного цвета? Виттарион снова отложил карты. — За тех, кто в зелёном — дают награды, за пурпурные — преследуют... А в чем, по сути, разница ? — Виттарион сделал глубокую затяжку, пустив вокруг себя клубы узорчатого дыма — Я знаю, генерал, что говорю сейчас крамолу. Но разницу все более перестаю понимать. — Я ничего не слышал, адмирал, тема и впрямь любопытная. Вот только время... И Максимин кивнул на брошенные адмиралом карты. Тот лишь махнул на них рукой, и продолжал будто не слышал: — Раз не хотите отвечать — мой вам совет: пишите лучше ходатайство на имя Предвечной, мы с удовольствием отбудем тот час, убивать тех, за кого дают награды. И тем приблизим окончание всей этой заварушки, какую вы затеяли, какой сейчас конца и края не видать. Я убежден, что в силах этого добиться. Виттарион наконец поднял карты. — Все дело в выборе... — пространно проговорил Красс, бросив короткий взгляд на адмирала, поверх карт. Виттарион неспеша поднял глаза на губернатора: — О чем вы? — Философствую, как вы изволили спросить... — ответил Красс пространно, и добавил: — И здесь вы будете до той поры, покуда не придут соответственные директивы... О многом с вами стоит говорить, адмирал. — О чем? — О всем подряд... Виттарион нещадно мухлевал, но, слишком грубо. Как будто толком не умел, или, недооценив действие остатков инъекций, пребывал в прострации и от того подсовывал мелкую карту, какая уже вышла а то и просто путал масти. Вот только с черной дамой повезло, или вытянул ко времени. — Желаете пофилософствовать? — вальяжно произнес он, устало щурясь одним синим, едва не белым глазом, будто старый, побитый в драках одноглазый волк — Пожалуйте на фабрику Аттано. Бросил он и выложил три карты. С единственной оставшейся в игре козырной шестеркой. — Партия. — объявил он спокойно. — Очевидно — ответил Красс. И выложил три оставшиеся. Четвертую — шестерку той же масти, какая по чести пришла из прикупа, он незаметно скинул на колени. — А пожалуй что и навещу вас... Партия за вами, адмирал. Виттарион первым протянул руку. — Выпьем? — предложил он, подняв бокал. — А от чего бы нет? Вот только верните мне моего жеребца, в конце концов. — Всенепременно, генерал. Виттарион выпил, едва заметно упиваясь, сигарой, коньяком и совсем немного — "победой". Кивнул верзиле с куском трубы, что стоял у окна. Тот отлучился за дверь и вернулся тут же, оповестив, скорей всего, кого то из бунтовщиков, чтоб разнесли благую весть о послаблениях. — Я убываю, с командой — говорил Виттарион — Условного ареста хоть и нет, однако, спешу уверить, дислокации покидать не стану. Трёх моряков беру с собой. Тот бродяга — обещался на свободе быть спокойным. — увещевал он — Что до нечайного визита моей команды, назовем это так... При должной секретности, можете списать его как помощь гвардии для усмирения восстания. Бунт, стальная воля правосудия, благоденствие граждан неукоснительно и вечно... Под неусыпной защитой... — Виттарион размышлял, мечтательно перебирая "штампы", будто и не собираясь уходить — Что там ещё пишут газетчики? Красс слушал с ленивой вальяжностью но с потяжелевшим взглядом, уже в собственные мысли. — Примерно так и пишут — отвечал он: — Одна бравурная пошлость, и никакой оригинальности. Бездари. — Бездари — Согласился Виттарион. — Пожалуй я вас провожу — добавил Красс. Бунтовщики ещё не разошлись по камерам, но смотрели уже спокойней, возможно просто второй раз идти через их скопление было привычней. Матросы встретили Виттариона троекратным "Барра". Гвардейцы промолчали, но подняли стволы винтовок. Пришлось взять командование на себя, вывести и построить их во внутреннем дворе, одновременно с тем, как белоголовый помощник капитана построил матросов. Те, тоже выстроились в две шеренги, с оружием и довольными физиями. Виттарион небрежно вскинул руку под козырек несуществующей на нем фуражки, на прощание, и собирался было уходить но обратился будто что-то вспомнив. — Что до Ферро. Готов предстать по всей строгости. — сказал он без тени шутки. Красс, чуть подумав, отрицательно покачал головой. — Разве вернуть его судебной тяжбой? А вы нужнее на свободе. Виттарион помолчал, подбирая слова, но так не подобрал. — Однако — продолжил Красс — До выяснения неких обстоятельств, я настоятельно вам не рекомендую появляться в городе. То не угроза но предупреждение. Вы, надо признать, совершенно правы, край не такой уж и благословенный, во всяком случае для вас. Виттарион, как будто напитался некой силой почувствовав присутствие и взгляд своих матросов. Он снова стал безукоризненно подтянут, но с мелкой толикой вальяжности, какая бывает у отпетых франтов. Он притворно нахмурил брови, как будто готовясь отпустить очередную колкость, но вместо этого ответил совершенно серьезно: — Учту. Считайте принял к сведению — и все же добавил с лёгкой ухмылкой: — По крайней мере, теперь могу законно игнорировать адмиралтейство. — Идите прочь, из моей тюрьмы. — устало проговорил Красс. — Рад выполнять. Виттарион вытянулся во фрунт, подобно старательному матросу и вскинул руку в воинском приветствии, приложив к пустой по обыкновению голове. Пришлось ответить. И моряки ушли, вместе с нестройным обозом из трёх рослых бывших моряков и одного картельера. *** — Я ничего не знаю, ваша светлость. Это моя вина, не отрицаю, но как такое могло здесь происходить, без моего ведома — ума не приложу! Клянусь честью. — Честью... — перебил Красс. Комендант со своей красной физией и поникшими усами смотрелся жалко до омерзения. Стены подвала, какие стали для него укрытием, теперь заметно на него давили. — Чем занимаются арестанты? Тебе известно? — Никак нет. — проговорил комендант с видимым страданием. — А что тебе вообще известно? — Виноват. Готов понести... — Ты понесешь... — зловеще и басовито процедил Красс Стоило вставить слово, комендант замолкал и мелко трясся. Красс — напротив, все более закипал: — О том, чем заняты арестанты тебе не известно, о том, как у тебя под носом пытали человека ты не знаешь... — Виноват. — Тебе разрешали говорить? Комендант замотал головой так, что поникшие усы качнулись. — Арестанты заняты тем, что разбирают баррикады и возвращаются в камеры. Он хотел что-то сказать, поднял глаза, передумал, снова уставился в пол. — Быть может... Вывести тебя за дверь? И без охраны? Комендант поднял глаза, почерневшие от ужаса — Охрана! — позвал Красс. Заскрипел замок... Не раз случалось видеть как человек ломался превращаясь в нечто мерзкое, привыкнуть к этому так и не вышло. — Помилуйте! — взмолился комендант, упав на ослабевшие колени — Ваше сиятельство! Помилуйте, простите, ну простите-е! Он полз на четвереньках, с воем вытирая слезы и слюну, текущую с разинутого рта. — Ну не давайте меня им, не надо! Я скажу, я все скажу-у! Он попытался уцепить за ногу Крамера, взмолиться, но Крамер сделал шаг назад, боясь касаться. Пришлось с силой отшвырнуть его ногой. — Ы-ы! Комендант заревел, сжавшись в углу Удар пустыми ножнами от шпаги по бедру остановил истерику. — Мне заплатили, ваша светлость, не убейте, не надо. Мне заплатили. Много. — Сколько? — Две тысячи золотым-и-и. — Хотел себе имение и титул, шельма? Кто платил? — Он не назвался — комендант, все ещё сжимаясь от страха, не вставая с пола прислонился спиной к стене. — Как говорил с тобой? — Через послания. — отвечал комендант, пряча лицо и шмыгая носом — Он не обманывал, дал щедрый аванс и на расходы. То состоятельный человек. — Кто? Красс медленно прошел к двери, чтобы открыть. Комендант снова жалобно завыл: — Не-е! Не знаю, клянусь не знаю, клянусь. Ненадо, молю! Открывшаяся было дверь захлопнулась. — С тебя снимут показания. — Я все скажу! Теперь он просто плакал. — А когда скажешь, высекут плетьми, и спросят снова... Комендант завыл Неопределенно. Ещё вполголоса, ещё не осознав, что его ждёт. Но стоило выйти вместе с Крамером, и оставить его одного, закричал как будто битый пулей зверь. Дверь заглушила вопли. Красс подозвал охранника. — Заприте в одиночку за ним явятся... — Будет исполнено! — Рапортовал охранник — недавний подчинённый свежеиспеченного узника. — Ну все, сволочи. Погуляли и будет! Голос заместителя коменданта, что стоял во внутреннем дворе, доносился из распахнутого окна кабинета. Теперь пустого. — А эт посмотрим — отвечали с верхних этажей — Портянка вам была? — Вы у меня с обеда обожрётесь! — отвечал заместитель — А ну ка мне! Кто там такой голосистый?! Кто спросил?! — Ветер! ... — послышались смешки. — Двадцать четвертая?! — вопрошал заместитель — Дождетесь у меня! Я вам надую там! Все на порядок! Ответа не последовало. " Надо бы и этого проверить. " — подумал Красс: " Весь их гадюшник" Коменданта никак не стоило оставлять тут одного. Пока Крамер караулил камеру, губернатор снял трубку, прокрутил рычаг, когда на том конце ответили, спросил торговое адмиралтейство. Телефонистка, как условленно, ответила что с ним не соединяет, и подключила к особому отделу тайной канцелярии. — У аппарата — отвечал уже мужчина, прекрасно понимающий кого услышит. — Группу эскорта, в одинадцатый гарнизон, и оч-чень быстро. — Выполняю. Ждать пришлось недолго. Прибывшая почтовая карета и впрямь забрала мешки с почтой узников, в один из них убрав испуганного коменданта. Заключённые и впрямь угомонились, без боя но при поддержке гвардейцев их развели по камерам, внешнее оцепление оставалось уже только для проформы. Их командир — уже не важный делу человек, слова которого звучали только фоном, только и ждал команды к снятию. Даже имя не запомнилось. Хотя и стоило бы отметить. Толковый офицер, и основательный, но мысли были слишком далеко. Децимация — теперь это слово с новой силой стучало по вискам. Взвод личной охраны, какой свободно можно было доверять любое дело, взялась исполнять чужие указания и забирать кого укажут. За спиной... Предательство никак не умещалось в сознании. Не покидало ощущение гадливости, как будто в теле завелся крупный мерзкий паразит, и шевелился поминутно. Гвардейцы расступались глядя с восхищением, на которое решительно было наплевать. Хотелось только крови, как только можно скоро выжечь паразита из себя. — Господин губернатор! Забыв про все приличия Мария выскочила из кареты и бросилась навстречу. — Что вы?... Она хотела обхватить за шею. Не дотянулась, но обняла за пояс и прижалась. Крепко. — Тише... И стоило бы прекратить. Но отчего сперва не успокоить? Она дрожжала от волнения и только крепче старалась сжать тонкие руки. — Все хорошо. — стал успокаивать Максимин, только теперь заметив, что гладит девушку по голове а ее шляпка на бегу слетела. — Я думала что вас убьют бандиты. — всхлипнув проговорила она. — Все хорошо — снова ответил Максимин, понял что он растерялся, и что, пока она стоит вот так, куда то далеко уходят мысли о предательствах, о встрече с высокородной сволочью и много чего еще. А также понял то, что он увлекся, успокаивать девицу. — Простите. — она сама, стесненно опомнилась и отступила, вытирая слезы. Но мокрые глаза светились радостью. — Уедемте отсюда, господин... — Максимин — он осторожно коснулся ее локтя — Довольно званий. Изольда, встречая, приоткрыла дверь в карету будто любезный дворецкий, светясь улыбкой. По дороге к ратуше, она смотрела в окно, и часто моргала, будто пытаясь избавится от навязчивой соринки в глазу...