Американские каникулы

По пути обратно в отель Джек никак не мог выкинуть из головы этого капитана. История его жизни звучала по меньшей мере невероятно. Человек, победивший смерть, вернувшийся с того света к новой жизни. Может, этим он и зацепил его? Тем, что смог обмануть самого страшного и неумолимого врага? Того, которого самому Джеку одолеть оказалось не под силу. Того, кто увел с собой его нерожденного сына, не позволив даже прикоснуться на прощание. А может все дело было в простой физиологии? Отрицать, что капитан Роджерс — очень привлекательный мужчина, было, по меньшей мере, глупо. Крепкий, рослый блондин с пронзительно голубыми глазами. Даже обряженный в идиотскую форму, он носил ее с гордостью, не казавшись при этом ни клоуном, ни шутом. Она как нельзя кстати подчеркивала его широченные плечи, мощную грудь и упругую задницу, которую Джек хоть и вскользь, но смог оценить по достоинству. Во дворце отца он не мог даже позволить себе заглядываться на других мужчин. После невинной интрижки в военной академии, о которой вмиг стало известно отцу, Джек раз и навсегда уяснил, что однополые отношения для него под запретом. Его скорая женитьба на дочери министра Вульфсона Люсинде была предсказуемым шагом короля. Стоило Джеку выйти в отставку, Сайлас поспешил представить широкой публике его невесту, а свадьбу сыграли, не прошло и пары месяцев. По легенде, которую молодожены рассказывали в интервью корреспонденту центрального телеканала Гильбоа, Люси была с детства влюблена в юного принца, а тот поначалу не замечал невзрачную кроткую девушку. Но на одном из приемов та появилась в платье дивной красоты и повторила судьбу Золушки, очаровав наследника престола. Их история, растиражированная и многажды повторенная с телевизионных экранов, превратилась в красивую сказку, и каждая девочка королевства верила, что сможет однажды повторить судьбу Люси. Жаль только, сыновей у Сайласа больше не было. Стащив надоевший за день мундир, принц прошел в ванную и выкрутил до упора латунный кран с горячей водой. Он ненавидел холод, хоть никогда и не жаловался на него. В дворцовых апартаментах, выделенных им с Люси, с поздней осени до поздней весны Джек постоянно мерз, несмотря на пышущие жаром батареи центрального отопления. Но о том, чтобы просить у отца пожаловать им другие комнаты, и речи быть не могло. А потому Джек терпел, по ночам зябко кутался в два одеяла и с нетерпением ждал летней жары. Ванная быстро наполнилась теплым ласковым паром и, убавив температуру, Джек шагнул, наконец, под душ. Упругие струи омывали его усталое тело, скользили по широкой спине, и так легко было вообразить на их месте чьи-то (уж не капитана ли Роджерса?) заботливые широкие ладони. Думать в таком ключе о недавнем знакомце оказалось неожиданно приятно, и тело тут же отозвалось на мысли совершенно однозначной реакцией. Во дворце особых возможностей уединиться у него не было: у Сайласа глаза и уши были у каждой стены. Стоило утром задержаться в туалете, и тут же кто-то из слуг, посланных верной приспешницей отца Томазиной, принимался деликатно, но настойчиво стучать в дверь, интересуясь, все ли у его высочества в порядке, не требуется ли ему помощь. Однажды Джек, яростно отдрачивая себе в попытке избавиться от утренней проблемы, рявкнул в ответ что-то невежливое, и возмездие прилетело тут же за завтраком. Отец долго и нудно распекал его за грубость на глазах у всей семьи и прислуги, замершей по стойке смирно за монаршей спиной. С тех пор желания касаться себя иначе как с целью вымыться у Джека не возникало. Сайлас отлично знал, как вбить в головы своих детей то, что ему было нужно, раз и навсегда. Но сейчас его отделяли от королевского двора и всех соглядатаев тысячи миль, преодолеть которые в один момент не вышло бы даже у этой ведьмы Томазины. Запрокинув голову, принц подставил лицо под льющуюся воду и расхохотался. Он смеялся и одновременно дрочил себе резко и быстро, пока острый спазм удовольствия не захлестнул его. Горло перехватило, и, издав жалкий полувсхлип-полустон, Джек бессильно сполз по выложенной плиткой стене на пол душевой кабины. Принц! Сам себе он куда больше напоминал узника, чем особу королевской крови. Затянутый в рамки официальных протоколов, несвободный в собственных чувствах и действиях, под вечным неусыпным наблюдением — такую жизнь не пожелаешь и врагу! По настоящему счастливым Джек чувствовал себя только на службе. Несмотря на непрекращающуюся войну с Гефом, на ожесточенные бои на границе, на страх за жизни своих людей и свою собственную, он действительно был счастлив. Он был самим собой, майором Джонатаном Бенджамином. В армии на него не распространялись королевские привилегии, никто не преклонялся перед ним лицемерно и раболепно. Солдаты его роты, простые парни, никогда не слышавшие бредовой сказки Сайласа про волшебных золотых бабочек, приведших его к трону, ни на йоту не верившие в божий промысел, видели в Джеке не принца, но командира. А это было куда ценнее! За ним шли, за него отдавали жизни, его слушали. Его! Не отца, рядом с которым Джек всегда был в тени, был никем, жалким ничтожеством с извращенными сексуальными наклонностями. О, Джек отлично помнил тот разговор с Сайласом, когда вскрылась его связь с Джозефом, соседом по комнате в военной академии. Отец прислал за ним машину ночью, словно Джек был преступником, прокаженным. Он шел по мрачным коридорам общежития в сопровождении двух молчаливых псов-охранников и думал, что никогда больше не вернется сюда: Сайлас наверняка запрет его во дворце или упрячет куда подальше, сгноит в четырех стенах, лишь бы грязный секрет не выплыл наружу. Отец ждал в тронном зале, облаченный в черный траурный костюм с золотой короной на голове. Едва лишь за охранниками закрылись высокие тяжелые двери, Сайлас подошел к сыну и влепил ему хлесткую пощечину. Он никогда раньше не поднимал руку на Джека, и принц ошарашенно отшатнулся от него, прижимая ледяную ладонь к пылающему лицу. — Грязный! — прошипел король, не отводя от сына испепеляющего взгляда. Он не повышал на него голос, но тогда Джеку казалось, что лучше бы он кричал, топал ногами, бесился, лишь бы не это ледяное безразличие и презрение. — Своего любовника, — выплюнул Сайлас ненавистное слово, — ты больше никогда не увидишь. Не пытайся искать его, это бесполезно. И если я еще хоть раз узнаю, что ты позволяешь себе порочить мерзкими связями наше королевское имя, я уничтожу тебя. Ты понял меня, мальчишка? Тогда Джек смог только коротко кивнуть: язык во рту не ворочался, чтобы произнести хоть слово. Удовлетворившись этим недоответом, король отвернулся от сына, словно на месте принца было пустое место. Обратно в общагу принца отвезли те же охранники. Занимался рассвет, но кампус еще спал в попытке урвать несколько лишних минут сладкой грезы перед началом нового дня. Койка Джозефа, его стол и стул, его шкаф, личные вещи и он сам растворились в ночном кошмаре. До сих пор Джек не представлял, что отец сделал с человеком, которого он осмелился желать и любить. Отдать еще кого-то на растерзание всемогущему королю Сайласу Джек позволить себе не мог, а потому завязал узлом, хоть гормоны, бушевавшие в молодом здоровом теле, и не давали ему покоя. Короткие дрочки в туалетных кабинках стали его спасением. Новых близких знакомств Джек не заводил — боялся, что даже невинную дружбу с представителем его собственного пола отец воспримет в совершенно ином ключе. С однокурсниками принц держался нарочито холодно и отстраненно, за что и получил заслуженное прозвище «Зимний солдат», прилипшее к нему до самого окончания академии. Сразу после выпускного Джека вместе с остальными ребятами отправили на передовую, не дав и короткой передышки. Считалось, что в академии им дали все необходимые навыки для успешного ведения боя с извечным врагом — Гефом. Боя, не прекращавшегося ни на день на протяжении вот уже нескольких лет. Приграничные земли, не знавшие покоя, были пропитаны кровью и потом солдат и с той, и с другой стороны, словно языческие жертвенные камни. Мирное население Гильбоа давно уже покинуло эти места, отчаявшись дождаться перемирия. Нищие и голодные, беженцы оккупировали близлежащие районы в поисках спасения. Но, зная об этом, Сайлас предпочитал не делать ничего — то ли наделся на помощь проклятых бабочек, то ли война была выгодна ему по каким-то причинам. Первый год службы дался Джеку нелегко. Холод и сырость, вечно стертые ноги, сосущее чувство голода (машины с продовольствием не всегда добирались до их части вовремя) и страх смерти — вот были его неизменные спутники. Но ко всему можно привыкнуть. Со временем ноги принца огрубели, и тяжелые армейские ботинки на высокой шнуровке уже ощущались едва ли хуже домашних тапочек. Джек взял за правило прятать еду из собственных пайков, а после, в голодные дни доставал заначки, ел и делился крохами с такими же грязными отощавшими солдатами, как и он сам. Это ли, а может что другое, Джек не знал, невольно помогло ему завоевать какой-никакой авторитет. И когда во время очередной вылазки в тыл противника их командир вдруг рухнул с простреленной грудью, десятки глаз с надеждой и смятением обратились на Джека. А он, почувствовав, что нужен, что сможет, повел их за собой. Три дня спустя его (ЕГО!) взвод, покрытый заскорузлой коркой из крови и грязи, вышел из леса в пяти милях от места расположения части. Раненые и до полусмерти уставшие солдаты, завидев знакомые места, будто обрели второе дыхание, встав на марш и взяв бодрый темп. Джек не помнил, сам ли затянул строевую, или кто из рядовых, но песню подхватили все. В часть отряд входил как на парад, выкрикивая «Да здравствует Джек Бенджамин! Ура!». Именно тогда, едва не падая от усталости, под строгим взглядом усатого генерала Джек вдруг ощутил головокружительное счастье. Он был дома, среди тех людей, которые не предадут, которые с ним на одной стороне. Но, как и все в его жизни, это счастье не продлилось долго. Стоило только нацепить пожалованные майорские погоны, как король отозвал его обратно в Шайло. По официальной версии — для продолжения службы при дворе. Но Джек знал, нутром чуял — Сайлас боялся. Боялся потерять власть. Боялся, что его сына полюбят сильнее, чем его самого. Горячая вода все лилась сверху, и от заполнившего ванную пара было тяжело дышать. Закрутив кран, принц поднялся на ноги и нетвердой походкой вышел в спальню, где на контрасте было прохладно и свежо. Он наскоро обтерся полотенцем, швырнул его, мокрое, в кучу валявшейся на полу одежды, и рухнул в постель. Воспоминания и этот бессмысленный, опустошительный акт самоудовлетворения вымотали Джека, и он уснул, кажется, прежде, чем его голова коснулась подушки.