Keep silence

Оля и в самом деле заболела на следующий день. То, что так и случится, Антон понял накануне вечером, когда пытался вчитаться в книгу у себя в комнате. Но до ушей исправно доносился чужой надрывный кашель, из-за чего они сворачивались в трубочку. Дыхание у Оли стало с концами хриплым, и в итоге пришлось идти за мамой, которая знала, где лежат лекарства. Весь оставшийся вечер старавшуюся безуспешно увильнуть Олю нещадно пичкали таблетками. Она порывалась капризничать, но с маминым гневом было сталкиваться себе дороже, поэтому Оля демонстративно жмурилась, затыкала себе нос и послушно пила что таблетки, что сиропы. К утру лучше ей не стало, кашель только ухудшился, а щеки горели. Антон убедил маму, что он чувствует себя хорошо, и поэтому безо всяких проблем может отправиться в школу. Конечно, покривил душой отчасти. На самом деле, он мог бы и остаться — он даже хотел остаться, но после того инцидента и обещания Ромки продолжить начатое на следующий день, никто не усомнится в том, что он трус, если не придёт в школу. Так что тут уже было дело чести. Антон, позавтракав не самой любимой манной кашей, которую с возрастом научился терпеть, стал надевать верхнюю одежду. Мама стояла напротив него, ожидая, когда сможет закрыть за ним дверь: — Почувствуешь себя плохо — сразу иди к медсестре, а потом домой. Нечего там сидеть, лучше дома отоспишься. Пускай мама говорила суховато, сквозь строгость просачивалась забота. Не такая откровенная, как в детстве. Мама в целом изменилась с его детства. Более строгая, менее эмоциональная. Но она по-прежнему любила его. Пусть чуть иначе. Он не сдержал улыбки: — Да хорошо всё, мам, — она немного смягчилась и приподняла бровь. — Смотри у меня. — Ладно, я пошел, — Антон подошел к ней и обнял. Раньше она казалась сильнее всех в мире, но он уже давно начал понимать, как вырос. Мама улыбнулась и позволила себе непривычно нежный жест: огладила его по плечу и стряхнула с рукава пылинки, произнеся более умиротворённо: — Удачи в школе. — Спасибо, — он махнул ей рукой на прощание и вышел во двор. Его окутало морозом. Щеки щипало, изо рта вырывались большие клубы пара. Казалось, что они вот-вот замёрзнут в воздухе и с треском разобьются о землю. Сегодня было очень холодно, и Антон поспешил надеть перчатки и двинуться. Снег хрустел под ногами, точно кости. Сравнение ощущалось странным, но Антону вновь вспомнилось рукопожатие Ромки, который едва не сломал ему пальцы. Он надеялся, что такого не повторится. Хотя, учитывая, что вчера ему повезло, то сегодня ему предстоят хоть три таких «рукопожатия». Когда он шел по лесной тропинке, то услышал тявканье. Вчерашняя дворняжка закружилась перед ногами, напоминая маленький мохнатый шарик. Антон поймал себя на том, что едва слышно хмыкнул, приподнимая уголки губ. Оля вчера не проболталась о собаке, и хорошо, потому что мама могла бы начать читать лекции о бешенстве, возможных укусах и других последствиях. Антон и согласился бы, но дворняжка была действительно хорошенькой. Антону понравился её умный взгляд и игривая натура. Так почему бы не подкормить? Он вытащил уже заготовленные на этот случай бутерброды, и собачка, учуяв запах еды, завертелась пуще прежнего: — Ай какая, — приговаривал Антон, — проголодалась, да? Сейчас-сейчас, будет тебе колбаса утренняя… — он развернул пакет и положил бутерброды на землю, на съедение тут же кинувшейся к ним собаке. Наблюдая за ней, немного озябшей и голодной, он вздохнул. — Надо будет принести тебе хоть что-нибудь теплое, а то заледенеешь тут… — Антон запнулся и издал смешок. — Даже и не знаю, как к тебе обращаться. Кличку бы тебе дать, что думаешь? — ему стало не до смеха, когда собака, будто поняв, о чём он говорит, приподняла голову, смотря на него, и тявкнула. — Н-да, если ты меня ещё и понимаешь, то у меня правда крыша едет… — он помолчал пару секунд. В голове пронеслись всевозможные варианты собачьих кличек, от Шарика до Бетховена, но они совершенно не подходили крохотной собачке, которая ёжилась от холода у его ног. Навязчивая кличка, которую он когда-то услышал, всплыла в сознании. — Ну что, Жулькой будешь? — он слегка склонил голову вбок, заглядывая ей в глаза-пуговки. Собака ничего не ответила и лишь лизнула его протянутую ладонь, но, наткнувшись на перчатки, стала отфыркиваться от комочков пуха. Антон прищурился, усмехаясь. На душе стало теплее. Кому-то он в таежной глуши приглянулся. Пусть и из-за бутербродов. И неважно даже, что собаке. В ней-то явно побольше человеческого, чем в этом великом трио. Антон призадумался, вспомнив, как Рома вчера предпочёл отпустить его с сестрой и не стал устраивать драку у неё на глазах. Ну, может человеческое в нём и есть. Пусть и очень, очень мало. Он оставил Жульку доедать свой завтрак в одиночестве, а сам направился в школу. Теперь забот у него стало куда больше, чем одна домашняя работа. Нужно было зайти к классному руководителю Оли и забрать домашку с учебными материалами для неё, затем разрешить конфликт с Семёном, попробовать завести друзей (если таковое ещё возможно) и зажить спокойной жизнью, как раньше. Тоска по старому городу понемногу заполняла его. Так пока получалось, что Антон был одинок в гораздо большей степени, чем он предполагал. Даже у урода Бабурина есть своя собственная шайка. Пускай и не безусловная поддержка, но хоть какой-то круг сверстников, а Антон уже сейчас не уверен, сможет ли он найти общий язык с кем-то, кроме детей, которым много-то и не надо. И собак. От тревожных раздумий приход в школу, смех на школьном дворе, лестничные пролеты, толпы галдящих школьников и прочие воспоминания казались размытыми, но стоило Антону оказаться у входа в кабинет, мысли сразу же разбежались, оставив голову чистой, как стеклышко. В горле встал ком, ладони прошиб холод. Он сам весь натянулся, будто солдатик. Потянулся к ручке и дёрнул на себя. Вопреки его ожиданиям, когда он вошёл в класс, на него просто оглянулись, но никакой реакции не последовало. Только Катя мазнула по нему не слишком радушным взглядом, но в остальном — ничего. Ни Семёна, ни Бяши, ни уж тем более Ромы здесь не было, от чего, как ни странно, легче не стало. Куда подевались? И откуда ждать удара, если поле чистое? Вопросов было куда больше, чем он мог себе позволить, поэтому Антон, заглушив их, выгрузил учебники из портфеля на парту и уселся за неё, с обреченным вздохом кладя на руки отяжелевшую голову. По мере того, как класс понемногу наполнялся, галдёж становился громче, но его это не отвлекало. Он лишь чуть напрягался от того, что не слышит среди натужный голос Семёна, заливистый хохот Бяши и Ромины хмыканья на пару с ехидной речью. Но рюкзаки их были здесь. Перекурить пошли? Антон понимал, что это как минимум глупо — переживать из-за такой ерунды, но он почему-то ёрзал на месте. Даже практически пожалел о том, что сегодня все-таки пошёл в школу. Кому он что пытался доказать? Играть на их поле их же картами? Он так плотно засел в гуще мыслей, что почти пропустил мимо ушей радушное «Привет!». Растерявшись, Антон перевёл взгляд в сторону. Перед ним стояла та хорошенькая одноклассница, за которой он вчера наблюдал. Теперь, когда она стояла так близко, Антону даже было слегка неловко. Он почувствовал, что губы сами по себе растягиваются в улыбке. Не сказать, что очаровательной. Он надеялся, что она не замечала его смущения. Или, по крайней мере, старалась не замечать. — Привет, — он постарался ответить с тем же радушием и не успел даже задать дежурный вопрос, как она резво его опередила. — Ну, как тебе тут? Антон удержался от нервного смешка. Как ему тут? Кажется, ей и так должен быть известен ответ на этот вопрос. Он бы и ответил ей с сарказмом, но воздержался. Иначе он точно останется в этой тайге с Жулькой. Он отвёл взгляд в сторону и вздохнул. — Пока что я себя тут чувствую совсем не в своей тарелке… — Ой, я тебя очень понимаю! — она хмыкнула. Бодрость её интонации не сильно вязалась с тем, какое она производила впечатление, когда Антон замечал её с дальнего угла. Она заговорщицки подмигнула ему, — Я по первости тут на дух всех не переваривала… — Ты что, тоже не отсюда? — он слегка удивился. — Да, мы с дедушкой переехали сюда… — она постучала пальцем по подбородку, — Очень давно, по правде… Мне лет пять было. Но помню, что была зима, — она заулыбалась, — А тут, сам понимаешь — погода шепчет. Антон усмехнулся, глядя, как она веселеет: — Да, зимы тут те ещё. Я уверен, что если чихну — это замерзнет и упадет на землю. Она рассмеялась. — Главное не подбирай, — Антон даже засмеялся, причём искренне. Она ему нравилась, — Ты же в школу через лес идешь, да? Не жутковато пока? — Не настолько, на самом деле, — признался он. — Разве что темновато бывает. Лешего, по крайней мере, я там ещё не встречал. Она усмехнулась, а затем протянула ему руку: — Меня, кстати, Полина зовут. Антон охотно пожал её ладонь в ответ. — Ну, мне смысла представляться, наверное, нет. — Да, ты прав. Ты уже вчера это сделал, — она хмыкнула, разъединяя рукопожатие, — Ты хорошо держался. Катя иногда ведёт себя не очень, но она не самый плохой человек. А вот Семён тот ещё… персонаж, — нашла она слово покорректнее. — Твоя правда. Внезапно его чуть не пронзило. Появилось знакомое ощущение чужого присутствия. Он опять почувствовал взгляд, причём явно настойчивый. В груди защекотало и он, растерянно оглянувшись, увидел Ромку, который в этот раз не стал отводить взгляд в сторону и будто хотел проникнуть через глаза Антона в его душу. Он вдруг ощутил, что ему становится слегка не по себе, потому что смотрел Ромка злобно. Причём гнев был не ледяной, как, например, вчера. Напротив — незамутненная, яркая злость. Антон почувствовал себя уязвимым под силой его звериной агрессии и на секунду даже прослушал, что Полина ему говорила. Что он успел ещё сделать? Он же только что пришёл в школу! Неужели вчера он просто не заметил, насколько зол Рома? Возможно, он так отвлекся на Олю… Вполне может быть, что тот не в духе из-за того, что Антон благополучно смылся прошлым днем. Но он же сейчас здесь, прямо перед глазами, не сбежал, а пришёл! Так к чему теперь эта злость? — Если что — обращайся ко мне, я тебя со всеми познакомлю! На Ромку не обращай внимания — это они так впечатления производить хотят, — она ушла в свои рассуждения, — Но это Бабурин так в основном выпады делает. А Рома с Бяшей сами по себе. Девчонок никогда не дразнят. — Да? — Антон рассеянно влился в диалог, но, поняв последние несколько предложений, изменился в лице. — Очень благородно с их стороны. Действительно, вот это кодекс чести! Девчонок не трогать, а про младших ребят ничего сказано не было. Антон не любил насилие, особенно в школе. Он считал, что нельзя бить никого, а не только девчонок. Антон верил, что характер может быть мерзким у кого угодно. И что девочки далеко не сахарные, и любая из них может оказаться задирой похлеще того же Семёна. Он предпочёл не озвучивать свои мысли вслух, продолжая прислушиваться к голосу Полины: — Ну, может ты и прав — они не святоши, — Полина ободряюще улыбнулась, и Антон против воли улыбнулся в ответ. Повезло ей. Она уж точно не знает, каково это — сидеть на иголках и ждать драки. — Не святоши, — он подпер щеку рукой, смотря на неё. Она, судя по всему, хотела сказать что-то ещё, но звонок оборвал её реплику на полуслове, отчего Полина улыбнулась с неловкостью. — Ладно, — она посмотрела на него с энтузиазмом, — поговорим на перемене? — Конечно, — заверил он её, и она, улыбнувшись, кивнула ему. Он остался в относительно хороших впечатлениях от разговора с ней. Даже появился какой-то запал на то, что в классе он найдёт себе окружение. Эти светлые мысли оборвались спустя пятнадцать минут урока, когда ему прилетела записка. Смятый комок бумаги сначала врезался ему в висок, из-за чего он дёрнулся и услышал смешки с другого конца класса. Оглянувшись, Антон увидел Бяшу, который прижал ладони ко рту, силясь подавить хохот, а за ним Рому, который явно разделял с ним общее веселье. Развернув записку, Антон обмер.

После школы свидимся, Гандон.

Кулаки сжались, а сам он, стиснув зубы, не ощутил ничего, кроме бессилия. Сегодня Антон шел в школу, уверенный в своем спокойствии. Но уверенность можно было пошатнуть и одной запиской. Трус. Остаток учебного дня прошел в обычном темпе. Учителя пока не стали заваливать Антона, делая скидку на недавний приход в класс. Он был благодарен за это, потому что времени на то, чтобы порассуждать, у него было вагон. Сбегать он точно не станет, но что делать, если они устроят драку? Один против троих Антон не справится, а если попытается прижать их словами, то получит в глаз уже на первом предложении. Нужно было попытаться вызвать их на какое-то подобие боя один на один. Хотя, даже если у этих уродов есть кодекс каких-то понятий, вряд ли там есть пункт «Не бить одного толпой». Полина подходила к нему на перерывах и продолжала вести с ним диалог. За завтраком они также сидели вместе, а Антон во время общения с ней ловил на себе всё более злые и обжигающие взгляды. Зато он узнал о ней много вещей. Например, что Полина занимается скрипкой. Её учитель строг, но она многому учится. Она недолюбливает собак, потому что с дедушкой случилась нехорошая история. Она без ума от шоколада, но не переносит его, если внутри есть орешек. Антон смеялся, таращился и оживленно беседовал с ней, но на душе скребли кошки. Он злился на себя за то, что не может наслаждаться общением полноценно. Раз за разом приходилось возвращаться к исходной точке — «что делать?». Под конец дня ему, к счастью, удалось взять себя в руки и пораскинуть мозгами. В целом, невозможной задачи перед ним не стояло. Если он предложит драку один на один, то у него были шансы. Не обойдётся без тумаков, но это и не было столь высокой платой, так что в целом всё было хорошо. Когда после уроков он собирал рюкзак, к нему подошла Полина, добродушно улыбаясь, отчего он слегка смутился. Этот напряженный день не давал ему смотреть на её приветливость без опасений. Пока что Полинины мотивы тоже не были для него известны. — Хочешь пройдёмся немного? Он постарался улыбнуться в ответ, хотя текст полученной записки всё ещё осел в голове и саднил. Будет неприятно, если он вляпается в историю по неосторожности. — Гм… — он неловко потер затылок, — Полин, ничего страшного, если не сегодня? Я обещаю, что как-нибудь в другой день. Просто… — мозг лихорадочно работал. Господи, ни одного оправдания вовремя не могло подвернуться, — У меня приболела сестра. И сейчас меня ждёт, скорее всего, — отчасти сказанное было правдой, но растерянное лицо Полины все равно заставило почувствовать себя паршиво. Чтобы очистить карму, он бросил жалкое, — Извини… Долго её удивление не продлилось. Она махнула рукой, не выражая сожаления. — А чего извиняться-то? Всё в порядке! — Точно? — стараясь не выдать своего облегчения, спросил Антон. Они выдвинулись в коридор. — Конечно, пойдём в другой день, — со спокойной улыбкой заверила Полина, — Ты новичок тут, это моя ответственность. Покажу тебе наши уральские красоты… — с показной ответственностью она приложила руку к груди и усмехнулась. Выдохнув, Антон хмыкнул. — Обязательно всё покажешь. Посмотрим, какой из тебя проводник. — Очень надёжный! — Да ну? — Поверь мне, — она вежливо отсалютовала напоследок, когда они разошлись на лестничном пролёте, — До завтра! — Пока, — чуть тише ответил он, двинувшись на третий этаж. Вроде хорошая девчонка. Дружелюбная так точно. И, судя по всему, не с помыслом, а действительно из искреннего интереса. Антон не хотел очернять весь класс из-за пары неприятных инцидентов, но пока Полина виделась ему более-менее надёжным оплотом в этой школе. Учительница, хлопоча, выдала ему Олины материалы для школы и, не взирая на его отказ, сунула в руку пакет плюшек. Для него и Оли. Если быть честным, отказался он больше из вежливости… Желудок пустовал с полудня, и сейчас это угощение виделось манной небесной. Поэтому он и покинул класс с благодарностями. Улыбка налезала на лицо, когда он переоделся и вышел из школы на холод, немного расслабленный и дожевывая третью плюшку — первые две съел по пути к гардеробу. Остальные, конечно же, нужно оставить Оле. Мысли о предстоящем разбирательстве почти выветрились из головы, отчего самочувствие резко улучшилось. Он, забыв об осторожности, беспечно двинулся по школьному двору, а уже дальше — по основной дороге. Его ожидания на этот спокойный день, теплившиеся в груди, оказались если не глупыми, то уж точно напрасными. Уже на лесной дороге по пути к дому его настигли. Сквозь хруст снега прорезалась язвительная интонация. Натужная и показная. — О, пацаны, смотрите! Наш идёт! Куда топаешь такой довольный, Антошка? Антону, застигнутому с тыла, в чаще, в своих расслабленных мыслях, в едва устаканившемся спокойствии, голос Семёна показался громче фанфар. Трудно было заставить себя обернуться, но он решился, исходя из жалких мыслей, что нужно не пропустить удар. И Семёна его растерянность, очевидно, порадовала. — Ссышь? А вчера-то сколько сме-елости было! Чё, довыкобенивался? — он подошел к нему, а из-за плотных ветвей сосен показались хмурые Бяша с Ромкой. Ком встал в горле, и Антон не успел толком что-то сказать. Хотя, может и к лучшему — от него не ждали ответа. Семён сделал резкий шаг вперед, пихая собственным телом. От неожиданности Антон едва не завалился назад, с трудом сохранив равновесие. Этот выпад был только цветочками — эта стычка набирала обороты. — Ба-а, погляди… — Бяша, усмехаясь, обнажил зубы, а потом заговорил, обращаясь уже к нему, — Не боись, Антошка, на. Сильно не потреплем. — Значит, втроём на одного? — Антон не мог не озвучить. Сам не знал, ради чего — чтобы пристыдить эту шайку или же оттянуть время собственной экзекуции. Но он цеплялся за любую возможность. — А чё сразу морду кислую состроил? Смелости у тебя, — протянул Ромка, схватив его за шиворот куртки, — И на пятерых хватит, Антошка. Чего притих-то? Хватка была сильная, как капкан: жёстко и намертво. Так что Антон с трудом отбросил чужую руку, но толком не успел обрадоваться желанной свободе. В живот впечатался пудовый кулак Семёна, и даже сквозь ткань этот удар оказался болезненным. Антон задохнулся, отшатываясь в сторону. Его затошнило от скачка адреналина и свербящего чувства в желудке. Он не ожидал наступления в бой так скоро — это застало его врасплох. Пытаясь взять себя в руки, он присогнулся, чтобы отдышаться. И ругал себя за несмотрительность. Действовать нужно было быстро, иначе прилетит уже в голову. — Че скорчился? — ехидно хмыкнул Семён. Антон соображал, вернее, пытался соображать, что делать. Сердце так билось в груди, что в ушах звенел протяжный свист, и он, распрямившись, вскользь подумал о том, что, если эта боль не пройдёт, его может вырвать. Но, к счастью, он этого избежал. Правда, не лучшим образом. Следующий удар пришелся по лицу, и вместе с тем неприятно саданул по носу. Голова отклонилась, а мир на секунду ослепил его белизной. Антон услышал, как его собственные зубы клацнули друг о друга. Если бы язык был зажат между ними, Антон бы всё залил кровью. Он повалился на рыхлый снег, и тут же сжался от прилетевшего в бок пинка. Опять же, от Семёна. Какой-то урод бил его ногами, а он позволял происходить этому. Лежачих не бьют. В голове вспыхнула мысль, которую он когда-то слышал от папы. И Антон, стараясь прикрыть себя, смаковал её на вкус. И в самом деле, лежачих не бьют. Неужели здесь никто об этом не слышал? Неужели это не может прийти в голову? Антона захлестнуло чистым гневом. Хватит уже. Никто не смеет избивать его без шанса на защиту. Никто не смеет нападать на него скопом. Никто не смеет рассчитывать на его слабость. Он, издав звук, природу которого он сам не мог понять: то ли шипение, то ли рык, извернулся, как мог, и изо всей силы пнул Семёна по ногам. Удар, к его успеху, оказался неожиданным, поэтому тот рухнул на землю, подбитый. Жалкий вскрик, вылетевший из бухнувшегося тела, заставил враз обостриться все рефлексы — Антон резко вскочил на ноги, чувствуя льющийся по венам адреналин и злостное наслаждение от взгляда сверху-вниз. Торжество продлилось несколько секунд, за которые Ромка успел сориентироваться. Он быстрым и легким движением подкрался к Антону за спину и, не дав ему развернуться, с силой схватил за плечо и спокойно произнес на ухо: — Не рыпайся, а то хуже будет. Антон, вначале решивший поступать совершенно противоположно, вздрогнул и весь будто заледенел. Ромка искусно крутанул в руке нож-бабочку, и лезвие, блеснув, застыло в опасной близости от горла Антона. Нож? Он с трудом сглотнул и просипел: — А без ножа, — перевёл дыхание, — Ссышь? Сказанное Ромке явно не понравилось, судя по сжавшейся на плече ладони. Антон поморщился, потому что хватка была не хуже, чем в первый. По-любому останутся синяки на плече, но это была меньшая из проблем. — А ты проверь, на, — перед лицом замаячил Бяша, — На ножичек-то реально напороться можно. Антон почувствовал, как злость разрастается всё сильнее. За спиной шепелявого поднимался Семён, со злобным кряхтением и жестоким негодованием на лице. — Пацаны, дайте-ка мне его сюда… — прошипел он, потирая кулак. Антон уже было приготовился к тому, что его лихо швырнут в лапы озверевшего от гнева Семёна, но ничего такого не произошло ни через секунду, ни через две. Над ухом лишь раздался ленивый голос Ромы: — А тебе-то зачем? Ты его уже и отпинал, и сам пизды получил. Сейчас я с ним говорить буду. Я? У Антона против воли расширились глаза. У него теперь что, и с Ромой личные счеты? Он не успел что-то толком сказать — лямки съехали вниз по рукавам куртки, и рюкзак зашвырнули в сугроб. — Чтоб не мешалось, — услышал он прежде, чем его толкнули. Антон, подлетев вперёд, сумел не упасть и спешно развернулся назад. Рома стоял, беспечно покручивая свой нож в руке и глядя на Антона сквозь полуприкрытые веки. — Без ножа я не ссу, Антошка. Но сечёшь ты медленно. И, хоть на лице читалось спокойствие, Ромка двинулся вперёд со свирепым взглядом. Быстрее, чем Семён. Удар пришелся прямо в челюсть. Сука, это было больно. Больно. Антон со вскриком повалился на землю, вмиг потеряв ориентир в пространстве. Очки съехали и Антон рассеяно поправил их рукой под Бяшины саркастичные замечания, когда тот навис сверху. — Харе визжать, как девка, вставай, на! — Бяша вгляделся в его лицо повнимательнее, — Не гандон ты, а педик. — Базаришь, — едко протянул Рома, и Антон, почувствовав, как с него слетает шапка, с трудом подавил болезненный стон, когда его волосы сгребли в ладонь и притянули голову кверху. — Не секретничай, Антошка. Ты педик? Что? Чего они хотят от него? Просто поиздеваться? Горло пережало. У Антона за плечами драк была крошечная горстка — и это явно читалось. Парой манёвров он ничего не добился. Эти уроды по-прежнему не видели в нём соперника. — Ты чего хочешь от меня?.. — прохрипел он. На него странно посмотрели. Рома отпустил его волосы, и Антон повалился на землю. От собственного бессилия хотелось завыть. Он полагал, что теперь всё закончится групповым избиением, но сквозь чужие разговоры слух различил лай. Его щеку лизнули горячим, шершавым языком. С трудом приоткрыв глаза, Антон различил преданную собачью морду напротив. Жулька. — Подружайка твоя пришла? — хмыкнул Ромка. Жулька ответила на это заливистым лаем. У Антона едва нашлись силы, чтобы сесть, но его пихнули ботинком в плечо. — Лежи-ка давай, — отрезал Ромка, и Антон, вцепившись в чужую лодыжку, резко отбросил его от себя. — Отвали! — А ты давай-ка не начинай! — Ромка, резко согнувшись, вцепился в Антона, вдавливая его в снег. — Руки убери! — заорал Антон. — О-о, блять, — довольно и не менее громко крикнул Ромка, — Голос, сука, прорезался? Он занёс руку для удара, и Жулька, приняв это за игру, накинулась на чужую ладонь, игриво кусая. — Съеби! — рявкнул Ромка, резко махнув рукой. — Не… — Антон даже не успел это пресечь. Протянулся, резко сев, но было уже поздно. Дворняга с визгом полетела, ударившись о ствол дерева. Глухой звук зазвенел у Антона в ушах. Он повернул голову, застывая от этой картины: Жулька, скулящая и неловкая, поднималась из сугроба и смотрела на Ромку глазами-пуговками. В горле пересохло. Он не особо замечал уже, как вытянулось Бяшино лицо, как реагировал сам Ромка… Несколько секунд, в течение которых ему хотели нанести новый удар, сжались в мгновение. Собачий непонимающий взгляд. А напротив, сверху — взгляд последнего урода. Антона учили быть вежливым, спокойным. Не размахивать кулаками не по делу, но уметь отстаивать себя. Не поддаваться горячей голове, а мыслить трезво. Его так воспитывали. Но, быть может, сейчас он попал в другой мир. Где это не работает. Он не был здесь сильным. Здесь его голос ничего не решал. Теперь, глядя на то, как Рома, даже не покоробившись, принялся за него, Антон, понял, что по венам, по жилам, по каждой конечности растекается раскаленное, свинцовое чувство, которое в клочья рвало все его прежние установки. Ненависть. Острая, злая, жалящая. Ничего общего не имеющая с хладнокровием. Не подкреплённая никакими доводами рассудка. Для неё не нужны были аргументы. Внутри него будто что-то взорвалось, ошпарив, отчего Антона повело. Он как-то нездорово и свирепо заскрежетал зубами. Антон не успел понять, что сделал. Лишь помнил, как конечности налились упругой силой, которая заставила его изо всех сил оттолкнуться от снега и резко встать на ноги. Всё вкупе — этот поганый день, эта драка, этот выпад с Жулькой — всё приказывало двигаться вперед. Антон почувствовал, что если он сейчас ничего не сделает, то попросту спятит. Праведный гнев выжег весь страх, всю боль. В тот момент он казался самому себе неуязвимым. И при взгляде на растерянное Ромино лицо, он ощутил животное удовлетворение внутри. А потом это же удовлетворение разрослось до невиданных масштабов. Антон, не помня себя, подлетел к Роме так быстро, как только мог, и с размаху ударил прямо в челюсть. Кулак прострелило болью, однако чувство нездорового и прежде незнакомого удовольствия захлестнуло Антона. Он жалел, что в тот момент за этим наблюдали только оторопевшие Бяша и Семён. Хотелось, чтобы это видели все. Видели, как Рома, сдавленно выдохнув, летит в снег, как вылетает из его рук нож-бабочка и как Антон, с кровью, которая все-таки полилась из носа, на лице стоит и смотрит на него звериным взглядом. — Урод, — сплюнул Антон с отвращением. — Сука, ты че… — он услышал сбоку от себя шипение Бяши. Антон понял, что тот кинется на него в мгновенье. Инстинкты немедленно подсказали, в какую сторону следует отскочить. Антон резко сделал шаг назад и ударил вслепую, уже не так сильно, но достаточно ощутимо, чтобы заставить растеряться и Бяшу. До его ушей донёсся смех, далеко не весёлый. Скорее изумлённый и яростный. Рома, оседая на снегу, смеялся, отирая пальцами челюсть. Но взгляд при этом его запылал такой жестокостью, что на некоторую секунду распалившегося Антона остудило. — Ну какая же гнида, — Рома встал и посмотрел на Антона исподлобья. Да ну? Антон зашелся в крике: — Я гнида?! — он злостно махнул рукой в сторону Ромки, — Смелости — вагон, и для чего? Чтобы собаку ударить?! Кто ещё гнида? — За собаку не боись — она-то переживёт, — усмехнулся Рома. — За себя побойся. Антон не успел опомниться, как тот, подобрав ножик с земли, кинулся на него. Он резко присел, чтобы избежать удара кулаком, но Рома, очевидно, только этого и ждал. Он с силой пнул его, и, подходя к отлетевшему телу Антона, шипел: — Ну теперь ты по всем фронтам ответишь, Гандон. И за Сёму, и за Бяшу, и за Полинку, — Рома запнулся на секунду, а затем продолжил, — Лежал бы себе смирно, а потом бы и ушел домой… — он склонился над ним. Антон рыпнулся, чтобы освободиться, и щёку обожгло. Но не холодом. Он вскрикнул, обратно впечатываясь затылком в снег и прикладывая обледенелую руку к щеке. И вязкое тепло, ощутившееся на пальцах, шло вразрез с холодом. Кровь. Откуда… Глаза, бегавшие вокруг, напоролись на Ромкин ошарашенный взгляд и нож-бабочку, зажатый в его руке… Он порезал Антона? Или это вышло случайно из-за рывка Антона? Судя по чужому лицу, второй вариант, и… Господи, какая дикость. Антон выловил в этом мареве Бяшин растерянный взгляд. Нервный и злостный смешок появился на Ромкином лице, и тот, усмехнувшись, заметил: — Я же сказал не рыпаться. Вот и напоролся на ножик, нехуй ныть. Защитник собачий выискался… — Да тебе собака в жизни сдачи не даст, урод, — у Антона отнялось все, что рождало здравую речь. Он чувствовал себя измотанным, печальным, и на него напала какая-то гнусная злоба, — А ты её… — Антон развернул голову вбок и сплюнул сгусток крови, — Ну как, потешил самолюбие, а?! На лице Ромы появилось выражение бессильной злости. Он колебался, будто слова Антона и в самом деле заставили его опомниться и ощутить жгучий стыд. Или хотя бы чувство вины. Он наступил ногой на грудь Антона. Болезненный вскрик вырвался вслед за этим. — Заткнись, — прошипел Ромка, склонившись ещё ближе, — И слушай меня внимательно. В этом городе тебе лучше раскрывать рот поменьше, — он крутанул ножичек, и Антон непроизвольно напрягся, завидев его. Но ножик просто спрятали в карман. Антон хотел сесть, хотел вывернуться, но Рома с силой впечатал ботинок в его предплечье. — Я же сказал: без лишних движений, а то будет больнее, — Антон не сдержал болезненного шипения, когда Ромка, присев, с силой провёл пальцем по надрезу по щеке, — Вот так-то лучше. Будешь строить из себя хуя мыльного — порезов на тебе станет гораздо больше. Антон лежал на земле, смотря в белое небо и проклиная его отчужденность. Несмотря на то, что каждый из этой шайки получил от него, он не чувствовал себя победителем. Далеко нет. — Пойдемте, пацаны, пускай лежит, отдыхает… — донесся до него насмехающийся голос Ромки. За ним последовал голос Бяши, в котором не заслышалось радости, и невнятный лепет Семёна, но Антон уже не мог их расслышать: они были слишком далеко. В начале дня он задавался вопросом: есть ли в Ромке что-нибудь человеческое? Теперь, лёжа в снегу, с ноющими конечностями и собственной кровью на лице, он был готов едва ли не выть от отчаяния. Потому что нет. Ни капли человеческого. Даже незначительной. Антон накрыл лицо ладонью. Но глаза все равно жгло.