Keep silence

На мамин изумлённый взгляд было тошно смотреть. Он зашёл на порог, напустив снега с начавшейся на улице метели. Мама вышла встретить его, пока Антон закрывал дверь, стоя к ней спиной. Когда он повернулся, всякое спокойствие сошло с маминого лица. И немудрено. Антон догадывался, как выглядит. Вокруг носа у него были кровавые разводы, которые он безуспешно пытался стереть рукой всю дорогу до дома, но они так или иначе были заметны. Разбитая губа, синяк на скуле и, что ужаснуло маму больше всего, разрез на щеке, из которого текла кровь. На синей куртке виднелся влажный след, а если присмотреться, то можно было увидеть отпечаток грязной обуви. Он давно не видел маму такой растерянной. И, возможно, это было обоюдно — сам он предстал перед мамой очень жалким. Глаза у Антона были красные, и он отводил взгляд, так как совершенно не хотел, чтобы она его таким увидела. Внутри леденела досада: он хотел пройти в ванную, а потом к себе в комнату незаметно. Да, это бы не избавило от разборок, но хотя бы отсрочило их… — Антон! — мама резко шагнула к нему, положив свою теплую ладонь на лицо. Её пальцы прошлись по надрезу, но даже от этого аккуратного касания Антон поморщился. Он чувствовал себя так, будто ему глубоко нездоровилось. — Что случилось?.. Ты весь избитый! — Я… — его голос стал таким хриплым от недавних криков, что сорвался на первой же гласной. Антон поспешно прочистил горло и таким же неустойчивым, срывающимся голосом продолжил. — Мам, я даже не могу тебе нормально объяснить… Она внезапно разозлилась. Её брови сошлись на переносице, а губы изогнулись строгой линией. Мама встала напротив него, уперев руки в бока, и произнесла достаточно сурово: — Снимай куртку, мой руки и быстро дуй на кухню. Объяснишь всё там. Её тон, не терпящий возражений, заставил Антона, пребывавшего в каком-то апатичном, обозлённом состоянии, расшевелиться. Когда он снимал куртку, плечо прострелило болью, и он на секунду остановился, стиснув зубы от неприятных ощущений. Судя по всему, он начинал чувствовать последствия от своего же удара. Антон посмотрел на расцарапанные костяшки и, прикрыв глаза, вновь воспроизвёл момент удара в своей памяти. Гневное удовлетворение затеплилось в груди. Бить других людей — не есть хорошо, но Антон не выносил насилия над слабыми. Так что Рома, так или иначе, заслужил это, и хотелось надеяться, что след от его удара тот носит на щеке также, как Антон — порез на своей. Он посмотрел в зеркало, неодобрительно морщась. Увечья были достаточно… заметными, чтобы выбить ту же маму из равновесия. Антон мысленно помолился перед разбором полётов и, помыв руки, направился на кухню к маме. В поле зрения бросились разложенные на столе бинт с перекисью. Ясно, так просто она это оставлять не собирается, и Антон, сдержав шумный вздох, обречённо сел на стул. — Ну? — холодно произнесла мама, закончив мыть посуду и повернувшись к нему. Она вытерла мокрые руки полотенцем и, приблизившись к Антону, аккуратно обхватила его подбородок пальцами и осмотрела лицо с разных сторон на наличие других повреждений. — В школе или…? — В школе-школе… — устало перебил её он. — Просто разборка между парнями. — Не припомню таких разборок у тебя, — отрезала мама, смачивая ватку в перекиси. — Из-за чего? — Мам, я не думаю, что нам стоит это обсуждать, — он внезапно почувствовал себя глупо. Это так странно: будучи шестнадцатилетним, говорить маме, за что тебя побили и жаловаться, словно ребенок. Да и он уже давно вырос из того возраста, когда прячутся за мамину юбку. Антон посмотрел на неё, надеясь, что она поймет его, но мама, судя по всему, явно думала иначе. — С чего бы? — она скрестила руки на груди, — Ты не ребёнок, но всё замалчивать нет толку. — Но все-таки о некоторых вещах я умолчу, хорошо? — он посмотрел на неё так, словно умолял не развивать тему дальше. Мама бессильно вздохнула и опустила голову, а потом заговорила уставшим, грустным голосом: — Ну вот что мне с тобой делать… Антон закусил губу. На самом деле хотелось рассказать обо всех несправедливостях, что сегодня на него свалились, но только не маме. Если бы она ещё могла быть ему другом, то может быть… Но она всё равно видит его своим ребёнком. А меньше всего он сейчас нуждался в её жалости. Вот папа ещё мог бы вместо нотаций сказать Антону: «Мужайся», но, как это ни прискорбно, сейчас его тут нет. — Мам, а кто пришёл? — хрипловатый голос послышался на пороге кухни, и Антон, обернувшись, увидел Олю — встрепанную и всё ещё больную, — и почувствовал прилив спокойствия и тепло на душе. — Привет, Оль, — он улыбнулся, отчего рана на губе неприятно натянулась и защипала. — Привет! — она заулыбалась и радостно побежала к нему. И тут же отшатнулась, едва приблизившись, — Что с тобой?! Это хулиганы те сделали? — она не могла справиться с собственным волнением и тем самым выдала Антона. Мама скрестила руки на груди. — Ага-а, — протянула она, простреливая Антона взглядом, — Оля, это были хулиганы? Она закивала головой, кашлянув. — Они вчера рядом с Тошей стояли! Там один огромный, — Оля раздула лицо, изображая Семёна. Вышло очень плохо, — И весь в прыщах! Фу! — она сморщилась. Неудивительно, что мерзкий видок Семёна произвёл на Олю неизгладимое впечатление. — И что дальше? — Они попрощались с Тошей, но я как знала, Тош, скажи, что я знала, что они не закончили! Антон отвёл взгляд в сторону, стараясь делать вид, будто все вышесказанное относилось не к нему. — Мам, я же попросил… — Послушай, Антон, — голос мамы внезапно резанул сталью, и она посмотрела на него не терпящим пререканий взглядом, — Я всё понимаю. Но если кто-то там, в этом гадком классе, тебя травит… — Мам, успокойся, — он чуть повысил тон, стараясь отвлечь её от громогласной тирады, — Никто меня там не травит. Они и сами от меня получили… — Они? Ещё и толпой накинулись на тебя, значит… — процедила мама и начала обрабатывать его раны, — Смирно сиди, — наказала она Антону, стоило ему дёрнуться, и продолжила будто с целью наказания прикладывать ватку к болезненным ссадинам, — Драться, видимо, понравилось, а с перекисью мучаться — уже нет? Будешь думать в следующий раз. — И что я должен был делать, стоять и принимать удары? — огрызнулся Антон. Почему мама была так несправедлива? Она же должна понимать, что не все конфликты можно решить мирным путём. И даже не по той причине, что Антон агрессивный и неуравновешенный. Как раз-таки напротив, он таким не был. Вся эта драка — исключительно инициатива Ромы и его шайки. Антон едва не заскрежетал зубами от несправедливости. Мама вздохнула и положила ему руку на плечо, привлекая его внимание: — Твой отец в молодости тоже любил помахать кулаками, — заговорила она чуть мягче, чем до этого, что сразу остудило пыл Антона, — Но не до такого… Ещё и порез, — она сильно нахмурилась, — Дикость… Дикость. Антон и сам подумал об этом в моменте, когда порезался. — Это нельзя оставлять так. Надо подойти к учителю. Да хотя бы к отцу… Антон резко приподнялся со стула, вмиг возвысившись над мамой. Он вскипел от обиды и произнес монотонно, стараясь не сорваться в злостные рассуждения: — Нет. Я ни за что не пойду к учителю. Я вырос достаточно, чтобы не идти к учителям жаловаться. И чтобы решать свои проблемы самому. Я надеялся, что ты это тоже понимаешь. Антон двинулся с кухни, игнорируя мамино: «Вернись, Антон!». Она достаточно обработала все раны, ничего ужасного не случилось. Просто пара ссадин. Но на душе было на редкость паршиво, как не было уже очень давно. Лучше бы он не шёл той дорогой. Лучше бы он проводил Полину, предложив ей пойти какой-нибудь другой дорогой, где они бы их не нашли. К чему был этот героизм, если Антон в итоге никому и ничего не смог доказать? Он зашёл к себе в комнату. Тут было светло, и от хлопка дверью прекрасно завиднелась взлетевшая пыль. Антон внезапно почувствовал, что все это ненавидит. Ненавидит это место, в которое вынужден был переехать, ненавидит этот старый, пыльный, вечно скрипящий дом, ненавидит эту зиму, холодную и колкую. Даже к собственной семье, такой обычно любимой, несмотря на все ссоры и обиды, пробивалась гадкая ненависть. Он думал, что он сильный, но больше всего он ненавидел именно себя. Он никого не победил, не защитил и даже за себя не постоял. Антон рухнул на кровать и тут же скорчился, простонав что-то нечленораздельное. Боль в ребрах была отчетливой и сильной, отчего приземление выдалось довольно ощутимым. Антон зажмурился до красных пятен перед глазами и тут же перевернулся на спину. Упёрся злым взглядом в потолок, уже хоть чему пытаясь доказать своё отвратительное настроение. Хуже стало только когда на лестнице послышались шаги. Слишком легкие и частые для грузных папиных и резких маминых. Поступь мягкая — от толстых зимних носков. По двери постучали, почти сразу произнеся с неловкостью. — Тоша…. Антон прикрыл глаза, стараясь не сказать ничего резкого. На Олю он прикрикивал очень редко, но всегда не мог выбросить это из головы. Она от своего простодушия уже всё давным-давно простила. А он не забывал. Её огорчённое лицо или слезливый взгляд драли ему совесть. Так что он старался быть с ней очень сдержанным. Если он вдобавок сейчас её обидит, то этот день точно можно отметить в календаре, как худший в этом году. — Да, Оль? — он приподнялся на кровати, умело сдержав лицо, когда ребра снова прострелило болью. Нужно будет приноровиться с неосторожными движениями. — Я зря маме рассказала, да? — Оля аккуратно шагнула в комнату, и вина в её голосе заставила Антона смягчиться. — Нет-нет… — он тут же разубедил её. Оля присела на кровать вместе с ним, раскрыла призывно руки, и он заключил её в объятия. Оля была теплой, а вихры щекотали нос, и Антон с грустью подумал, что он, наверное, единственным человек в доме, на которого Оля так полагалась. — Они тебя так побили, — она, разомкнув объятия, с сожалением посмотрела на его лицо, — А ты же… — Оль, — Антон слегка пригладил её волосы, — Парни иногда дерутся. Такое бывает, если им нужно… выяснить отношения, — он старался подобрать слова максимально правильно, чтобы донести до неё свою мысль, — Так что ты не сильно впечатляйся, ладно? Он не требовал от неё такой зрелости или понимания. И во взгляде Оли читалось непринятие — детское желание вступиться. И столько же упёртости, чтобы опровергнуть его слова. Но она кивнула, соглашаясь с ним, и он честно это ценил. — Как ты себя чувствуешь? — Антон, пытаясь сменить тему, прислонил ладонь к её горячему лбу, и она выдохнула: — Уже лучше… Сегодня таблетка в горле застряла, потом вкус был кошмарный… — потихоньку растворяющаяся в глазах Оли грусть дала понять Антону, что продолжения сложного разговора не состоится, поэтому подхватил он её реплику с гораздо большим энтузиазмом: — А вот нечего в снегу было носиться. — Ой-й, ну хватит! Ты как мама! — Оля рассмеялась, но это дорого обошлось ей, поскольку она зашлась в сильном кашле. — А ты не думай, мама полезности говорит, а ты её не слушаешь. Оля фыркнула, скрещивая руки на груди и демонстрируя, что разговор она продолжать не намерена. — Кстати… — Антон подошел к своему портфелю и выудил оттуда завернутые в пакет, все ещё мягкие плюшки. — Вот, твоя учительница передала. К чаю, — он усмехнулся, завидев её довольное и счастливое лицо, — А ещё ты мне ничего не рассказала про своих одноклассников. Мне вообще-то интересно. У Оли тут же засияли глаза, и она, взяв его за руку, повела вниз, на кухню, обратно к маме, на ходу приговаривая: — Расскажу-расскажу! Пошли! Оля рассказала в мельчайших подробностях про каждого, пока они пили чай на кухне. С мамой Антон старался говорить очень терпеливо, и это дало свои плоды — ближе к вечеру напряжение спало. А с Олиными разговорами и вовсе исчезло. От окна немного исходил холод, и Антон, нахохлившись, грелся возле батареи. Чаю со сладостями страсть как хотелось. Мама, с подозрением покосившись на плюшки, пожала плечами и вытащила хлеб со сгущенкой, устроив им карт-бланш на чаепитие. Эта приятная мелочь согрела Антону сердце, поэтому слушал он сестру с большим удовольствием. К концу вечера каждая соседская собака знала, что Лена Кулёмина притаскивает по две куклы в школу и что у Тани Синицыной косы до пола. А ещё то, что Оля сдружилась с Настей и Дашей, с которыми, судя по всему, и играла в снежки. Пересказывая этот эпизод, Оля то и дело взрывалась смехом, и это не могло не заставить Антона улыбаться.        Сидя в компании Оли и иногда присоединяющейся к ним мамы, Антон чувствовал себя уютно и, наконец, спокойно. Какие-либо печали понемногу стали сходить на убыль. Драка перестала казаться сущим позором. Разве есть вина Антона в проигрыше против троих далеко не слабых парней? Разве проигрыш — это конец? И стоит ли так заморачиваться, ведь Антон не вел себя жалко или трусливо? Он дрался на полном серьёзе, и самолично ударил каждого. Разморённый после сладостей и горячего чая, он чувствовал усталость. Глаза слипались, а сытый желудок тяжелил его по пути в комнату. Он пообещал Оле посмотреть с ней что-нибудь. Давнюю привычку смотреть старые кассеты с мультфильмами Оля пронесла через года. Смотреть, конечно же, в компании Антона. Иначе смысла нет. Он взял с собой учебники и тетради, чтобы подготовить домашнюю работу, пока они что-то смотрят. Оля в целом не обращала внимания, если он параллельно что-то делал — ей просто нравилось, когда Антон сидел рядом. Усевшись в удобном положении, он разложил свои учебники и хотел было уже приняться за работу, как наткнулся на смятый комочек бумаги. Тот самый, который ему кинули Рома с Бяшей на первом же уроке сегодня.

После школы свидимся, Гандон.

Да уж. Свиделись, ничего не скажешь. Настроение испортилось, когда Антон вспомнил свою беспечность, думая, что хотя бы сможет вызвать их по одному на честный бой. Как он вообще мог думать, что они захотят драться с ним честно? Он покачал головой и, чтобы не привлекать внимание Оли, просто положил записку между страниц учебника, продолжая домашнюю работу. Для себя он решил, что ни в коем случае не позволит как-либо издеваться над собой завтра. Лучшим вариантом остаётся сделать вид, что ничего не случилось. Не давать им повода подумать, что эта драка как-либо повлияла на него. Нет уж. Дракой больше, дракой меньше, Антон не собирается распускать нюни и становиться козлом отпущения. И если его попытаются ударить снова — он не подставит вторую щеку. Такой настрой помог ему взбодриться в достаточной мере, чтобы, выполнив домашнюю работу и досмотрев мультфильм с Олей, лечь спать, будучи готовым к следующему дню идти в школу как ни в чем не бывало.

***

Следующим утром он обнаружил, что ссадины потемнели и выделяются на его лице сильнее, чем вчера. Болят, кстати, тоже сильнее. Да и чёрт с ними. Как-то возиться с этим Антон совершенно не хотел. Пускай лучше так и остаётся. Другой вопрос — порез на щеке. Он казался до жути непривычным и даже слишком заметным. Возможно, стоило наклеить вчера пластырь, но зачем? Антону повезло — сильно его не задело. Так что вполне вероятно, что заживёт. Мама сказала, что Оле ещё нужно отлежаться дома несколько дней, поэтому Антон спокойно воспринял новость о том, что сегодня он, как и вчера, идёт один. Почему-то Антон чувствовал себя увереннее. Сам не знал почему. Может, худшее, если говорить про драку, уже случилось. И он знал, с чем борется. Облачившись в школьную форму и наспех позавтракав, Антон вышел в коридор и столкнулся с папой. Вчера тот видел его ссадины, однако ничего не выдало его удивления, кроме приподнятых бровей. Он лишь прошёлся по нему взглядом сверху-вниз и уточнил: «Ничего не сломали?». Добившись неуверенного кивка, он произнес: «Ну хоть так. Не переусердствуй, Антон». — Тебя подвезти? — спросил он, выискивая свои ключи. Предложение было как нельзя кстати. Тишь и тьма в лесу ранним утром вовсе не прельщали Антона. — Да, давай… — недолго думая, согласился он, надевая куртку. Папа кивнул, и на пороге появилась мама. — Аккуратнее в школе, — она посмотрела на него испытующе, внимательно, словно пыталась одним только взглядом вытащить из него все мысли, непроизнесенные вслух. Он лишь выдохнул тихо: — Хорошо. Во дворе было ещё холоднее, чем вчера. Они шли, впотьмах. Казалось, когда Антон засыпал, ночь была светлее этого утра. Снег оседал на землю, и он подумал, что ещё несколько дней, и в снегу он уже будет по пояс. Внушительные сугробы окружали со всех сторон. — Антон, ты чего застыл? — из-за спины раздался голос папы. Он обернулся и немного растерянно посмотрел на него, а отец, не поняв этого взгляда, пожал плечами и произнес: — Садись, поехали. Машина вдвое сократила дорогу до школы. Но в салоне было так промозгло, что от дыхания шли клубы пара, а на стеклах блестел иней. Едва печка заработала как надо, они уже приехали, и Антон, не успев толком насладиться теплом, досадливо вздохнул. — Антон, — он повернул голову и столкнулся с вдумчивым папиным взглядом. Тот всегда смотрел на него так, если хотел дать какое-то напутствие или поучение, — Меня дракой не ужаснешь, как маму, конечно… — он ненадолго замолчал, а потом продолжил, — Но в обиду себя не давай, а если поймешь, что парни перегибают палку — не вздумай геройствовать и сразу скажи мне, ты меня понял? Можно ли перегнуть палку больше, чем вчера? Внезапно Антон вспомнил о ноже-бабочке и обещаниях Ромы понаставить на нём большее количество порезов. Щёку, по которой вчера прошлось лезвие, обожгло приступом легкой боли от воспоминаний… Нет, чепуха. Если бы Рома и в самом деле выполнял все свои обещания, то давно бы уже отсиживался в колонии, а не шатался по лесам с Бяшей и Семёном. Эта мысль, которую он себе внушил, слегка успокоила разбушевавшееся внутри на секунду волнение. Антон кивнул, и папа слабо улыбнулся, слегка похлопав его по плечу, чтобы приободрить: — Удачи тебе в школе. — Спасибо… Пока, — глухо ответил Антон и вышел. После тепла отцовской машины по коже сразу же табунами пробежали мурашки от уличной мерзлоты. Школа, к его огорчению, стояла как прежде — серая, неприступная, с неприличными надписями на стенах сбоку и сзади и окнами, в которых ярко горел свет от ламп. Антон вздохнул и неспешно зашагал туда. Освещение на секунду резануло глаза его, и он зажмурился, однако тепло школьного коридора, которое было куда более приятным, понравилось ему даже несмотря на гомон, громкий смех и возмущения гардеробщицы. Поднявшись на второй этаж и выудив взглядом в расписании строчку с его классом и кабинетом, Антон направился туда, и по мере приближения ощущал, как всё больше потели ладони, а ноги и вовсе будто превратились в дерево. Он зашёл в класс, и по привычке все обернулись к новоприбывшему. Быстро осмотрев присутствующих, Антон осознал, что ни Бяши, ни Ромы, ни Семёна здесь нет. Глянув на их парты, он также заметил, что рюкзаков там нет тоже. Так что скорее всего они не успели растрепать всем о вчерашнем инциденте и, возможно, даже наклеветать. А может и не сильно им это нужно было. Антон спокойно прошел к своей парте, понимая, что одноклассники могут разглядеть его получше. — Ого. Что это с тобой? — Катя, сидевшая сбоку, выгнула бровь и не удержалась от комментария, — Тебя пришибли? Он посмотрел на неё тяжелым взглядом, пытаясь так донести, что отвечать на это не намерен. Отвечать на эту шпильку не было азарта. Антон развернулся обратно, глядя на свои сжатые руки и отсчитывая про себя. Разговоры спокойно возобновились, и гул снова набрал обороты. Вскоре и сама Катя успокоилась, но он не успел расслабиться. Тут же застыл, когда слух выловил голоса Ромки и Бяши в коридоре. Со вчерашнего дня они казались неприятным скрежетом. Но что заставило его волноваться куда больше — среди этих голосов он услышал Полину. Она направлялась в класс с ними. Когда в класс зашли, Антон предпочел не поворачиваться, уставился в учебник долгим, напряженным взглядом, словно хотел слиться с буквами. Даже стыдно стало. Почему он чувствует себя так неловко, хотя ничего не сделал? Неужели драка и в самом деле так повлияла на него, сломав окончательно всё его сопротивление? Следующая мысль остудила. Видимо, дело было в Полине. Если бы не был риск того, что она увидит его ушибы и, возможно, начнет жалеть его, то он бы чувствовал себя гораздо спокойней. Стоило все-таки что-то сделать с ссадинами. Антон размышлял об этом, когда над ухом раздалось добродушное: — Привет! Как ты? В условиях этих переживаний Полинин голос был как снег на голову. Антон уже знал, что Рома совершенно точно наблюдает за ними. Догадка, ещё вчера затаившаяся в груди, подтвердилась окончательно, но Антон ещё не спешил её использовать. Лучше дождаться удобного момента. Он вздохнул, расправив плечи и осознав неизбежность грядущего, улыбнулся и посмотрел на неё: — Доброе утро. Реакция не заставила себя долго ждать. Глаза Полины округлились, а лицо вытянулось. Носа Антона коснулся приятный запах — похоже на духи. И на этом контрасте его хлыстнул вспыхнувший в глазах Полины гнев. — Что случилось? — она произнесла достаточно сдержанно, чтобы не поднять крик на весь класс, за что Антон ей был благодарен, но менее изумлённой Полина не стала, — Откуда у тебя это? Антон отмахнулся, пытаясь всем своим видом продемонстрировать спокойствие и уверенность, чтобы не дать Ромке повода поглумиться над ним. Он подпер щеку ладонью и, быстро улыбнувшись, заметил: — Да ничего особенного, не переживай. Однако она, вопреки прогнозам Антона, не собиралась так просто мириться с этим. Полина осторожно замерла, присматриваясь к его щеке. А точнее, к порезу. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, чьих это рук дело. Молниеносно распрямившись она четко обратилась к сидящим неподалеку за партами хулиганам. — Ты расстарался? — в её голосе сквозила сталь, однако Антону от этого не стало легче. Он не думал, что она станет впрягаться за него, и это подлило масла в огонь. Ему вдруг стало стыдно от мысли, что он прячется за её спиной. Но не жаловаться же ей на них! — Нет, Полин, ты… — Антон уже решил до последнего придерживаться легенды, что с Ромкиной шайкой судьба его совершенно точно не сводила вчера после школы, но тут его оборвали на полуслове. — А чего это «нет», Антошка? — Ромка внезапно заговорил, и от последнего слова у Антона словно начался нестерпимый зуд. Такое обращение заставляло его чувствовать себя максимально недалеким, — Очень даже моих рук дело, — Полина уже хотела кинуться на него с обвинениями, но оказалось, что он не планировал заканчивать, — Как самочувствие? Видимо не очень, — Ромка хмыкнул, склоняя голову, и Антону бросилась в глаза синь на его коже. Прямо над воротом свитера. Антон тут же поспешил проверить свою догадку, сложив руки на парте, он миролюбиво заметил: — А сам как? Не болит? — он кончиком пальца постучал себя по нижней стороне щеки, там, где увидел синяк у Ромы, показывая где именно должно «болеть». Удар в челюсть, который Антон нанёс ему вчера, точно не мог остаться без последствий. Он бил максимально сильно, Ромка даже упал в снег. Значит, и от Антона отметина осталась. — Болит? — Полина переспросила непонимающе, а потом произнесла гораздо тише, обращаясь к Антону, — Вы оба дрались? Судя по потемневшему взгляду Ромки, у Антона получилось. Он смог дать Полине понять, что вчерашнее избиение не было односторонним и что Рома также получил по заслугам. Да и не только Полине. Класс наблюдал за ними. И, судя по тишине, с любопытством. — Ты чё воду мутишь, педрила? — в разговор внезапно включился молчавший до этого Семён, и это так разозлило. Разозлил даже сам звук его голоса. Бабурин вовсе должен был заткнуться после своего вчерашнего позора. Он упал от руки, а точнее, от ноги Антона на снег первым. — Помалкивал бы, на. Вчера мало было? — он вдруг понял, что срочно нужно что-то сделать, чтобы заставить замолчать сразу обоих. — А вам? Мало ли, отбил вам что… Семён сильно грохнулся, — Антон видел, что все в замешательстве и не понимают, кому верить. Чаша весов попеременно склонялась с одной стороны на другую. Изумленное лицо Семёна и вытянувшееся Бяши придали ему уверенности и принесли удовлетворение, то самое, пережиток вчерашнего дня, — А тебе рот вообще открывать не стоит, — Антон обратился к Бяше и поморщился. В один момент Рома просто молча встал из-за парты и направился к Антону. Внутренности тут же покрылись слоем льда, а он сам мог лишь сидеть на месте без лишнего движения, способный только наблюдать за приближением своего палача. Чужие пальцы сомкнулись на воротнике рубашки Антона и, сжав сильнее, потянули наверх, вынуждая его встать из-за парты и практически сравняться с ним. Полина в тот же момент попыталась вмешаться, остановить эту закипающую, как чайник на огне, опасность. — Рома, отцепись от него! — Постой-ка пока и не вмешивайся, Полин, — процедил Рома, пытаясь взглядом если не уничтожить Антона, то заставить чувствовать себя некомфортно под прицелом своих звериных глаз, определенно. Он хотел его раздавить. Но Антон не хотел сдавать позиции. Внутри бурлило желание стоять на своем до последнего, не ломаться под натиском этого мудака, каким бы слабым ни был сам Антон. Более того, хотелось отыграться. Почувствовать триумф, когда видишь побежденного соперника, когда ненадолго, но все же одерживаешь верх. Полный огненной колкой злости взгляд Ромки полностью блокировался ледяным взглядом Антона. — Я тебе, кажется, говорил, что с тобой будет, если продолжишь вести себя как падла последняя. — Мне насрать — ты огрёб вчера за это. Антон осознавал, что помойные слова или драки — не его способ решения. Он не любил насилие и предпочитал решать всё на словах. Однако сейчас он крайне чётко и ясно осознавал: нет, никакие слова или колкие речи здесь не сработают. Антону придётся учиться говорить на их языке, учиться драться, прогрызать себе путь наверх, к месту под солнцем. Только так — на мирную здесь никто не пойдёт, этому нет места. Поэтому, когда Рома замахнулся на него кулаком, Антон был готов. Крик Полины: «Прекратите!» практически потонул в свисте, который образовался в ушах. Антон почувствовал себя зверем, ему хотелось рычать, рвать на части, грызть, добраться до самой сути этого урода, до самого его чёрного сердца и уничтожить. Рома, судя по всему, дошел до той же кондиции злости. Антон понял, что в конфликт попытался вмешаться Бяша со вскриком: «Э, на! Да вы че?!», но почти схлопотал от одного из них по лицу, из-за чего вмешиваться дальше не стал. Бабурин, чья трусливая натура была ещё очевидней его неприятного нрава, не попытался остановить драку тем более. Её прервал стальной, жёсткий и агрессивный голос учительницы: — Это что здесь происходит?! Живется вам скучно, что ли?! Разошлись быстро! Быстро, я сказала! — Лилия Павловна рявкнула так, что Антон услышал это и подчинился даже вопреки звериному шепоту в голове, который приказывал драться дальше. — Пятифанов, тебя на цепь посадить?! Уже третий конфликт за месяц! — она встала между ними, и тяжело дышащий Антон до сих пор ловил на себе взбешенные взгляды Ромы. — А ты, Петров?! Перевестись не успел, и уже драться?! — она не срывалась, но почему-то её голос казался Антону таким громким и опасным, что вся спесь тут же схлынула. — Раз вам силы девать некуда, будете сегодня драить кабинет! Дежурные! Оба! И чтобы ни единой пылинки в классе не было, поняли меня?! Антона как обухом ударили. Худшего наказания и придумать нельзя, поскольку это ни в коем случае не приведет ни к чему хорошему. Они с Ромой либо попросту убьют друг друга, либо Рома повторит сценарий вчерашнего дня, позовет Семёна с Бяшей и просто забьёт его прямо в кабинете. Рома, судя по всему, также не мог поверить в сказанное и пребывал в таком же яростном шоке. Он посмотрел на учительницу возмущенно и крикнул повышенным тоном: — Лилия Павловна, да так!.. — Ты мне ещё перечить будешь?! — она резко обернулась к нему, и Антону показалось, что если Рома сейчас не заткнется, то от него ничего не останется. Тот досадливо закусил губу и склонил голову, признавая собственное поражение в этом коротком недоспоре с Лилией Павловной. Она, увидев это, продолжила уже спокойней, но всё ещё строго. — То-то же. Хулиган нашелся… В моём классе не будет никаких потасовок! Расселись по партам. Антон чувствовал, как ненависть бежит по венам. Рома раздражал его всем. Своим хамским поведением. Своим самодурством, потому что Антон, по его мнению, не способен защититься. Своим желанием подчинять слабых и непосредственной враждой к тем, кто отторгает это. Рома вызывал в нем жгучую ярость одним только своим видом. Антон вновь почувствовал на себе злобный взгляд, когда сел за парту. Он знал, что Рома всё также смотрит на него, и это осознание вызвало в нём какую-то агрессивную удовлетворенность. Он ещё стоит на своём, не сдает позиции. И он всё ещё шагает с Ромой вровень. Вдох. Антон начал думать, какие действия стоит предпринимать во время дежурства, чтобы не превратиться в объект насмешек и издевательств, как это почти произошло вчера. Нет. Пора обрастать панцирем, пора становиться хитрее, сильнее, умнее и, как ни странно, жёстче. Но главное — себя не потерять. Защитить, но не пропасть. И ни за что, ни в коем случае не позволять Роме видеть его слабость и поражение. Выдох. Пока не сломлен.