Keep silence

Что-то было не так. Подозрения терзали Антона все выходные, и до наступления понедельника он не мог понять, что с ним происходит. Ещё в пятницу вечером все было более-менее хорошо. Он чувствовал себя нормально, соображал ясно, однако в утро субботы он будто постарел на десятки лет. Только эта была меньшая из проблем. Полина колдовала над его лицом на протяжении сорока минут и сделала все, что было в её силах, но разбитый подбородок оказался все же слишком заметным, а приклеенный к месту ушиба пластырь привлекал не меньше внимания. С этим ещё можно было смириться. Падение в склеп дало свои плоды — под раздачу попало многое. Ребра пострадали особенно сильно. К счастью, перелома не было, дышать и передвигаться получилось без труда, но громадные синяки наливались почти на глазах. Зрелище было не из приятных. Мама была в шоке, когда Антон заявился домой. Он хотел прошмыгнуть незаметно, но она поймала его раньше, и пластырь на подбородке сразу же бросился ей в глаза, а дальше уйти не удалось. Она изумленно осмотрела его лицо, руки, уже не скрытые курткой, и Антон понял, что скрываться бесполезно. Мама тут же приняла боевую позу: властно скрестила руки на груди и пронзительно посмотрела на Антона, выжидающе приподняв бровь. Она поджала губы, оглядев его снизу-вверх студеным взглядом, а потом спросила, медленно и спокойно: — Ну и как прошли ваши посиделки? Объясняться пришлось долго. Долго, сложно, и он чувствовал себя измотанным после этого, потому что как только Антон не изворачивался, чтобы не завраться, не потеряться в собственной лжи. Пришлось лгать о причине падения, о том, где он вообще просиживал штаны, почему по лицу будто битой прошлись. Он врал, как мог, и под конец был страшно разочарован, потому что мама, несмотря на свое заявление «Иди спать, поговорим завтра», кажется, совершенно ему не поверила. Но, к его счастью, разговора не состоялось. Либо это мамина молчаливая солидарность, либо она на самом деле забыла устроить допрос с пристрастием чуть позже. Так или иначе, это сильно облегчило выходные. Морально. В субботу он хотел лезть на стенку. Все повреждения, полученные в склепе, поспешно напомнили о себе, да так, что Антона выкручивало. Ссадины по телу гудели от неосторожных движений, голова раскалывалась. Он едва не выронил из дрожащих рук стакан утром — всё тело было слабым. Он старался не особо подавать виду, особенно перед Олей. Уж ей-то видеть, как он пестрил синяками, точно было необязательно. Тем более Антон не хотел, чтобы она запереживала, что его снова травят. Думая об этом, Антон жёстко поправлял себя. Его и не травил никто. Несмотря на силу духа, организм выматывался и требовал покоя. Его тело подводило его, и, стоило признать, он не оказался готов к тому, что это случится так быстро. И Антон по-прежнему не мог сказать, как есть, что произошло. Потому что тогда мама точно упечёт его домой, где он и продолжит обучение, а этого Антон допустить не мог. Последнее, чего бы ему хотелось — так зарывать голову в песок и сбегать из школы. Да и не мог он теперь оставить там Полину одну. Поэтому приходилось скрывать свое состояние до того момента, до которого это вообще представлялось возможным. Он помогал маме по дому, играл с Олей, но едва не попался в тот момент, когда папа попросил его помочь поменять лампочку в коридоре. — Ты какой-то вялый, — заметил он, когда Антон, аккуратно спускаясь с лестницы, подошёл к нему, — Не заболел? — Нет, — Антон махнул рукой и покачал головой и застыл, когда его внезапно замутило. Все тут же закружилось перед глазами, и он сильно сморгнул, чтобы согнать марево, — Спал сегодня плохо. Это оказалось хорошим оправданием, поскольку отец подхватил практически сразу же: — С языка снял. Достали дворняги выть… Пока они возились, Антона практически отпустило. Он стоял на табурете, а отец рядом с выключателем. — Вроде подошла, — он прищурился, вглядываясь, и папа, роясь в коробке с лампочками, на ходу нажал на выключатель. Свет так ярко ударил Антону в глаза, что голова запульсировала, а сердце подскочило к самому горлу. Он слегка пошатнулся, но сохранил равновесие. Пол вокруг табуретки будто проваливался местами: его слегка заносило из стороны в сторону. Оставалось лишь радоваться, что отец ничего не заметил. За остальной день таких неприятных эпизодов вроде бы больше не было, и Антон с облегчением и надеждой завалился спать. В таком вялом темпе прошла суббота, на неё пришелся самый пик. К воскресенью Антона понемногу стало отпускать — тело приноровилось к болючим местам, и он интуитивно двигался так, чтобы не тревожить их. Однако слабость никуда не пропала. Более того, она ещё и притащила за собой раздражительность. Антон обращал внимание практически на всё. Например, шум телевизора из Олиной комнаты. За завтраком папа помешивал свой кофе, и звон ложки казался Антону оглушительным. Ему не нравилось, как сверкает от солнца снег снаружи, и он спешил одернуть шторы, а когда Оля попросила его помочь с домашней работой, Антон свирепо отодвинул от себя настольную лампу. К утру понедельника он, вроде как, пришёл в себя. Когда он складывал рюкзак вечером вчера, то немного сомневался, стоит ли вообще идти, но потом решительно вжикнул молнией. Он уже принял решение в пятницу: не хотелось привлекать внимание своим состоянием. Не хотелось бросать Полину, не хотелось сидеть дома. От последнего Антон и вовсе морщился: вот уж, где крылся настоящий кошмар. Вылазки в школу, даже если там было так себе, были его отдушиной. О последних словах он пожалел, когда прошёлся взглядом по физкультурной форме. Лыжи. Вот лажа. Без справки ему влепят неуд за прогул… Да и разбираться отдельно с физкультурой не хотелось. Сдавать лыжи, когда все уже давным-давно разобрались? Уж лучше он немного помучается, но с чистым сердцем уйдёт с лыжни, зная, что больше ему упахиваться с лыжами не понадобится. Он с тяжелым вздохом положил в рюкзак ещё и пакет с формой. Будет тяжко, но с другой стороны Полина обещала быть рядом на лыжах, так что может быть все не так уж и плохо. Антон просто принял это, как данность. Вытерпеть сорок пять минут активной нагрузки на свежем воздухе. В целом, задача на раз-два. День даже начался достаточно удачно. Он встал вовремя, не забыл разбудить Олю, смог приготовить им обоим завтрак, разбудил её во второй раз, когда она вновь завернулась в одеяло, помог ей подготовиться и подготовился к выходу сам. Все его старания воздались ему уже собранным папой, который предложил довезти их до школы. Антона совершенно не прельщала перспектива протаптывать ботинками сугробы, которые после снегопада на выходных точно ему будут по колено, так что и он, и Оля согласились с удовольствием. Путь до школы и перемена перед первым уроком как-то стерлись у Антона из памяти, так как в этот промежуток времени он оставался каким-то безучастным и все ещё немного сонным. Даже в машине они ехали преимущественно молча, только Оля с папой иногда переговаривались. Сегодня было холодно, и как только они вышли из машины, Антон поспешил засунуть руки в карманы. Он даже не особо помнил, как встретился с Полиной. Либо внизу, в холле, когда он собирался идти наверх с Олей, чтобы довести сестру до класса, либо столкнулся уже перед самым кабинетом литературы. Ситуация усложнялась от Полининой внимательности. Скрыть от неё дурное самочувствие, когда они были вместе весь школьный день, было бы слишком сложно. Антон посыпался очень быстро. Первое, что заметила Полина, так это его рассеянность. — Антон, — она негромко позвала его, и он, выплыв из какого-то марева, растерянно посмотрел на неё и, поняв, что прослушал все, пробормотал: — Извини, Полин, я как-то… В её глазах и близко не было обиды, из-за которой он просил прощения. Она положила ему руку на плечо и спросила вкрадчиво: — Ты сегодня очень рассеянный, — Полина ещё корректно выразилась: он несколько раз путал кабинеты, а на парту выкладывал учебники не по тем предметам, что требовались, — Ты нормально себя чувствуешь? — Все хорошо, — Антон постарался натянуть слабую улыбку на лицо и вздохнул, — Спал плохо. И голова болит, — ну, тут он не соврал, — Не могу сосредоточиться… По первости он сумел пустить Полине пыль в глаза, но второй раз Антон прокололся, когда не захотел выходить в коридор во время перемены. — Там шумно… Я в последнее время вообще это не перевариваю… — поморщившись, он запнулся. В глазах Полины было не просто беспокойство, а уже настоящее подозрение. Она подошла к нему и Антон даже вздрогнул от чувства её ладони на его лбу. Полина задумчиво нахмурилась и пробормотала: — Вроде нет температуры… — А с чего бы мне заболевать? — Антон нервно ухмыльнулся, и она скептически выгнула бровь: — Ну, может быть потому, что ты час в склепе штаны просиживал? Антон покачал головой. — В любом случае, я не болен. — Я бы на твоем месте не пошла сегодня в школу. — Нет, — Антон возразил глухо, но твердо, — Уж школу я пропускать не собираюсь. Точно не сейчас. Полина вздохнула и начала катать взад-вперед карандаш, прослеживая глазами траекторию его движения. — А на лыжах ты как будешь? Ты, может, и не болен, но тебе явно плохо. Нам нужно подойти к медсестре… — Не найдем мы её, — Антон положил голову на сложенные руки, заговорив с едкой усмешкой, — Ты что, забыла правило? Медсестёр в школах никто не видит… А если я подойду к учителю, и скажу, что у меня болит голова… — он пытался сфокусироваться взглядом на доске, но исправно проваливался, — …То будет тупо. Он видел, что я катаюсь плохо. Будет думать, что отлыниваю. Полина растерянно замолчала, и, судя по сжатым в замок пальцам, лихорадочно пыталась что-то придумать, и Антон, видя её беспокойство, постарался произнести очень беспечно и спокойно: — Не переживай, я ж не умру, если сорок пять минут на улице проведу, — Полина скептически оглядела его, и Антон шутливо возмутился, — Не смотри на меня так… — Я очень стараюсь. Чтобы окончательно успокоить её, он заверил: — Поверь, проще перетерпеть урок, чем закопать кучу времени на объяснения, справки, поиск медсестры, вымаливания прощения у физрука, … — Все-все-все, я поняла, — она заулыбалась и легким жестом убрала нависшие над лицом волосы, — Но если тебе станет плохо на уроке, даже не думай терпеть. Скажи мне или учителю, ладно? Антон не мог врать в такой момент. Глядя на её теплый взгляд, он заставил себя произнести четче и уверенней: — Конечно. Был ещё один момент, который застрял у Антона в голове. До этого его исправно мучали мысли: а что же будет, когда он столкнется нос к носу с Ромкой? Все-таки, Антон выручил его тогда, около склепа. Или того это никак не поколеблет? Это не давало Антону покоя, отчего и раздражало временами. И что было для него обиднее всего — он не мог проверить свою гипотезу. С самого утра в классе не было и намёка на присутствие Ромы, Бяши или на крайний случай того же Семёна. Скорее всего, они просто решили провалять дурака первые уроки, и заявиться к последним. Или они не собирались приходить. Почему-то второе предположение злило Антона. Он притащился в школу, хотя мог бы и отлежаться дома. Причина заключалась в том, что он не хотел пропадать из поля зрения. Антон не собирался зарываться в песок, и, более того, ему действительно было интересно, как все будет развиваться дальше. И он не мог справиться с разочарованием, едва думал, что сегодня весь день будет возиться со своим самочувствием и увиливать от Полины. К шестому уроку на Антона действительно напала апатия, потому что мозг вскипал от одних только мыслей об учебе. Боль все ещё охватывала тисками голову. Казалось, он в нескольких минутах от того, чтобы бросить свои вещи и со спокойной душой уйти домой, наплевав на лыжи, на справки, на Полину и даже на Олю. Но стоило перед самым звонком двери в класс открыться, мысли об этом растворились. Он поднял голову, натыкаясь взглядом на зашедших в класс Бяшу, почему-то донельзя довольного Семёна. Напоследок его взор метнулся к Ромке, и Антон едва ли не дернулся, когда понял, что его самого взглядом нашли гораздо раньше. В вечер пятницы, у склепа, он не обратил внимания на Ромкины ушибы, хотя свою долю из-за падения в склеп тот получил сполна. Но, как оказалось, всё было совсем не критично. Только на щеке красовался желтеющий синяк, который сойдёт на нет за пару дней. Антон, которому до этого было далеко, ехидно предположил, что на Ромке всё заживало как на собаке. Как только они встретились взглядами, Антон сглотнул и безучастно отвёл глаза, не желая устраивать поединок, а вот Рома не собирался прекращать. Антон буквально чувствовал, как смотрят на его разбитый подбородок, ссадины на руках… Антон вздохнул и попытался сосредоточиться на уроке, упёршись взглядом в тетрадь, но почему-то у него не получалось это сделать. Возможно, от того, что Ромка не сводил с него взгляда. Антон бы перехватил чужой взор, посоревновался и попытался бы понять, что до него хотят донести. Но он был опустошен. На сегодня так точно. По мере приближения физкультуры, Полина беспокоилась всё больше. Она время от времени оглядывалась на Антона, покачивала головой и вздыхала так, что у Антона на душе скреблось сомнение. А такое ли здравое решение идти сейчас, в мороз, на урок? Сквозь белый шум в голове, настойчивый и мерзкий, эта мысль время от времени пробивалась к нему, будоража уголки сознания, в которых ещё оставался здравый смысл. Но почему-то Антон размышлял об этом пассивно и тупо: пока шел в гардероб, пока нес в руках ботинки и куртку, пока переодевался в раздевалке. Ему приходилось прикладывать усилие, чтобы не морщиться, поскольку одноклассники в раздевалке свои будничные дела обсуждали бурно и громко, и у Антона было чувство, что он находится в самом центре кишащего муравейника. Эхо голосов резонировало от стен, и, едва одевшись, он поспешил выйти в коридор, к спортзалу. Там уже столпилась небольшая кучка одноклассников, и Антон, найдя взглядом Полину, ободряюще кивнул ей. Из памяти как-то стерся тот промежуток времени, что учитель объяснял им, что нужно делать. Возможно, это было из-за того, что Антон выпал из разговора, возможно — из-за того, что одна из дальних лампочек помигивала, и это действовало на нервы. Единственное, что он все-таки уловил — сегодня они будут объезжать окрестности леса за пределами школьного стадиона. Он еле двигал свое тело по лыжне, и Полина, постоянно поглядывающая на него, тоже это замечала. Руки и ноги не слушались. Ослабевшими пальцами было тяжело перехватывать палки покрепче, но он старался, как мог. От усилий в горле пересохло, а над губой появилась испарина, которую он поспешил утереть варежкой. Антон был благодарен Полине за то, что она не стала давить на него и позволила сделать все самому. Более того — она, не передвигаясь в том же гробовом темпе, что и Антон, не была рядом. Но всегда, даже с самой дальней части стадиона, старалась найти его взглядом, чтобы знать, все ли у него в порядке. Антон время от времени кивал ей и усмехался, чтобы дать ей знать: дела идут отлично. Практически. Через минут десять он действительно почувствовал слабость. Ту же, что и в субботу. Разгоряченность, с которой он взялся за лыжи, схлынула, и теперь Антон ощутил жуткий озноб. Он уже успел пожалеть о своем глупом решении, но деваться было некуда, к тому же большая часть урока так или иначе прошла, и Антон до последнего старался утешить себя тем, что осталось совсем чуть-чуть. Когда Андрей Владимирович объявил, что они начинают объезд леса, то Антон разрывался между желанием прекратить и двинуться с остальными. Он лишь покорно последовал за остальными к тропе, где начинался лес. Земля впереди не казалась ухабистой на первый взгляд. Значит, ездить на территории вряд ли будет сложнее, чем на стадионе. Тем более, что лыжню любезно проложили. Эта мысль его так обрадовала, что даже не расстроился, увидев, что крепление на правой ноге расстегнулось. Полина оглянулась на него, а он махнул ей, намекая, что она должна идти. Увидев её вопросительно приподнятую бровь, он кивнул на свои лыжи. Полина, глядя на него, поколебалась пару секунд, а потом вздохнула и скользнула к ждущей её Кате. Антон, стараясь сохранять равновесие, присел на одно колено, и, сняв варежки, принялся возиться с устройством своими вмиг продрогшими пальцами. Поначалу ему казалось, что он быстро с этим справится, но потом его все больше и больше начинало одолевать раздражение. Руки не справлялись c ремешками, и Антон уже был готов зарычать от негодования, но — о чудо! — застежка поддалась. Облегченно выдохнув, он уже хотел распрямиться, но ему не дали этого сделать. Толчок был таким сильным, что он не удержался и рухнул в снег, как подбитый. Падение пришлось ему на правый бок тела, и он тут же зашипел, почувствовав, как холод обжигает лицо. Руки, ещё не облачёнными в варежки, сжали снег. Его снова сотряс озноб. От падения голова закружилась, и перед глазами начали летать вертолеты, гораздо более страшные, чем в последний раз, когда Антон был действительно пьян. Тошнота подкатила к горлу, но он все-таки сдержался и попытался приоткрыть глаза, внутренне закипая от смешка, долетевшего до ушей. — Ты что делаешь? — агрессивно выдохнул он, смотря на лицо Семёна, склонившееся над ним. — Как самочувствие, Антошка? — Семён радостно оскалился, и почему-то Антону стало холодно совсем не от снега: в этот раз Бабурин застал его врасплох, но что удивило ещё больше: он был один. Ромки и Бяши рядом с ним не было. Уже уехали? Или ждут неподалеку, наблюдая, как Семён пытается загнать его в угол? Приподнявшись, Антон колко усмехнулся: — Один теперь действуешь? — Семён нахмурился, — Мне Ромка говорил, что ты много на себя берёшь… Уже огрёб? — И ты ему поверил? — Семён улыбнулся совсем не озорно. Под ложечкой засосало, — Ну тогда ты точно дурик конченный! — Семён отдышался, а затем, натянув шапку-ушанку на голову поплотнее, бросил на последок, — Чтоб под ногами у нас больше не путался, а то многовато тебя стало. Антон, с трудом опершись на лыжные палки, наблюдая, как Семён съезжает по тропе, оставляя его на пустующем стадионе. В голове все звенело, а руки до сих пор подрагивали. Толчок оказался несоразмерно мощным, это было больше, чем Антон мог снести. Он и сдачу Семёну вряд ли бы сумел дать. Кое-как распрямившись, Антон провожал взглядом тучную фигуру Семёна, которая свернула на тропу и заскользила в направлении, которое он запомнил. Поняв, что ему осталось совсем немного, чтобы полностью отстать от класса, он заспешил, заелозил ногами, чтобы добраться до дороги на одеревеневших ногах. Мысленно он вернулся к последним словам Семёна. Правду говорил? Или все-таки блефовал? Все-таки не похоже на ложь, ведь на первый взгляд они трое по-прежнему общаются вполне хорошо, хотя Ромка вряд ли бы простил Семёну целый час, проведённый в склепе. Так было ли все-таки это спланировано или нет? Вопрос оставался открытым, и Антон действительно изнывал от интереса и желания узнать: а не поспешны ли были его выводы о том, что Ромка не последний человек? Или он только зря накручивает себя, а Семён попросту старается поддеть его посильнее? Решив пока не грузить себе этим мозг, Антон занял себя более приоритетной задачей — добраться до класса в кратчайшие сроки, иначе он точно ничего не успеет. Скользя по дороге вслед, Антон старался ехать как можно быстрее. Получалось хреново — он тупо елозил палками по земле, перемещаясь рывками. В ногах ещё было немного сил, и они каким-то образом двигали его тело сквозь начавшийся снегопад. Он честно пытался, но вскоре один и тот же пейзаж заснеженной рощи начал нагонять на него раздражение. Кто вообще водит учеников ездить на лыжах в такую глушь? Снежинки холодили ему лицо, на некоторое время заставляя его прийти в себя, но вскоре ему стало казаться, что он ходит одними кругами. Прошло не больше пяти минут, а к ногам будто гири прицепили. Полина наверняка уже беспокоится. Ну ещё бы, Антон черт знает сколько возился с креплением… И ещё эта перепалка с Семёном… И все-таки, что он пытался донести Антону? «Стал слишком заметным…». Обвинение будто высосанное из пальца. Бабурин, возможно, просто искал повод поиздеваться. А это смехотворное «…не путайся у нас под ногами…» вызывало порывы расхохотаться. До чего же трогательно! Семён до сих пор хочет доказать свою принадлежность к шайке, стараясь изо всех сил. Но где в этот момент могли находиться Бяша с Ромкой? Могло бы быть так, что Семён просто выполнил грязную работу и косвенно донес слова Ромки до Антона? Антон потрясенно выдохнул. Он и сам не заметил, как преодолел рощу. И его бы это обрадовало, не выйди он к белой равнине, пустошь которой расстилалась на многие, многие километры вперед. И там не было ни души, ни единого даже намека на какие-либо жилые дома. Это была уже совершенно другая местность. Это абсолютно не то место, куда Антон должен был прийти. Он даже не слышал и намека на голоса своих одноклассников, а падающий снег делал тишину практически оглушительной. Где он? Где все? По спине пробежали мурашки. Что это за место? Он ведь следовал за Семёном, так? Он не мог пропустить ни одного поворота, дорога была прямая, и Антон шел точно по следам лыж, никаких других тропинок ему больше не встретилось. Или нет?.. «Успокойся» Нет, он шёл единой дорогой, по тропе, а значит, ошибки быть не могло… Так где же Семён? Светлая мысль промелькнула в голове, и Антон, вперившись взглядом в равнину, смог выцепить уже припорошенные снегом, едва заметные, но все же следы лыж, которые сворачивали совершенно в другую сторону. А значит, если он последует за Семёном, то, скорее всего, вернется к классу. Или нет? Ведь след только один, хотя должно быть по меньшей мере с десяток. Один единственный лыжный след на снегу. Антон зажмурился и едва ли не рухнул в снег. Голова заколола с новой силой, а сам он зашипел сквозь сжатые зубы. Ну какой же идиот! Вслепую последовал за Семёном, потратил кучу сил и времени, и теперь черт знает, сколько ещё ему ехать назад. Наверняка он разминулся с одноклассниками, поэтому и не нагнал никого, а вокруг такая тишь и белая гладь равнин. Потому что тут и не было никого из одноклассников. Первое, что он для себя решил — не идти дальше по следам Семёна, потому уже неизвестно, куда они приведут. Уж лучше пройти протоптанному пути. Мужественно перехватив лыжные палки, Антон выдохнул с тяжестью и двинулся в путь. Голова уже болела так, что он, забивая на холод, прикладывал обмёрзлую варежку ко лбу. Зуб на зуб не попадал, а ресницы, казалось, покрылись инеем. На равнине завывал ветер, поэтому в самой роще, среди деревьев, было чуть полегче. Его знобило. Вначале путь шел более-менее плавно, Антон, собрав все силы, вылавливал взглядом свои следы и продвигался по ним, будучи абсолютно уверенным, что скоро окажется на стадионе. Единственное, что нужно будет сделать — объясниться перед учителем и сказать, что он просто перепутал дороги, делов-то. Но по мере продвижения вперед все становилось сложнее и запутаннее. Снегопад усилился, и следы начало заносить. Антону казалось, что он и передвигался по ним, и вот-вот должен был выйти к повороту на стадион. В голове было муторно, и он с ужасом оглянулся по сторонам, на давящие на него кроны деревьев, на сереющее небо: нет, все очень, очень плохо. Он не должен был добираться обратно так долго. И шёл, возможно, по следам, которых и не было. Либо же он пропустил поворот или вообще перестал понимать, что происходит. Антон не помнит это место от слова совсем, и даже не может с уверенностью сказать, проезжал ли тут. Изначально он так бездумно шёл по следам Семёна, что не мог надежно запомнить путь… Но сейчас он был готов рвать на себе волосы, потому что никакое дерево или пенек не вызывали у него ощущения, проезжал ли он мимо или нет. Антон замер посреди рощи. Снег хлестал лицо, а сам он трясся как осиновый лист. У него слипались глаза, и почему-то внутри было стойкое ощущение, что дальше он не сдвинется. Лыжные палки больше не держались в его слабых пальцах, и он выпустил их, позволив приземлиться с глухим, хрумкающим звуком в сугроб снега. Он уже потянулся было к креплению, чтобы снять его, но ноги не выдержали, подогнулись, и он со вскриком рухнул на снег. Падение было мягким, но сверху будто прижало плитой. Прикрыв глаза, Антон попытался утихомирить чувство головокружения, но у него ничего не получалось. В этот раз он не просто чувствовал себя дурно — его тело, которое Антон эксплуатировал без отдыха, нещадно в течение всех выходных и особенно сильно — сегодня, дало сбой, и настало время платить по счетам. Все, что беспокоило Антона всё это время: тошнота, головокружение, жуткая боль в висках и ребрах, слабость — все это просто обрушилось на него и пригвоздило к земле. Антону абсурдно подумалось, что он замёрзнет здесь насмерть. Сквозь тишину он не слышал ничего. Ни голосов, ни хруста снега, никаких звуков чужого присутствия. Он просто лежал в мягком, леденящем снегу. Один, среди громадной пустоши. Ветер завывал где-то над ухом, снежинки оседали ему на лицо, и Антон вдруг с ужасом осознал, что находит эту обстановку крайне убаюкивающей. Захотелось просто закрыть глаза, съежиться поплотнее и забыться сном. Папа говорил, что спать на морозе ни в коем случае нельзя — можешь не проснуться. Такое ненужное воспоминание раздражающе жужжало где-то на задворках сознания, и у Антона даже не было сил, чтобы прогнать его прочь. Какой смысл пытаться не засыпать, если это всего лишь вопрос времени? Вряд ли кто-то найдет Антона за это время, а если и найдут, то скорее всего, уже ничего не сделаешь. Так что он решил не бороться. Антон сделал уже достаточно. Все, что мог. Поэтому просто позволил метели убаюкать его… Как только он забудется, станет лучше. Сон укутает его теплым, успокаивающим одеялом, а снег накроет его тело. И не останется ни боли, ни страданий, ни переживаний. — Господи, вон он!.. Быстрее! Эхо донеслось до него, как сквозь толщу воды. Крик, полный вселенского облегчения и паники одновременно. Он почти заснул, позволив забытью накрыть себя, но та часть рассудка, что ещё сопрягалась с реальностью, решительно откликнулась на этот возглас. Каким-то чудом глаз приоткрылся, и Антон сквозь снежное марево увидел бегущие к нему со всех ног силуэты. — На помощь зовите, быстрее! Скажите, что нашли! Уже другой, более хриплый голос зазвучал там, по другую сторону. Силуэты, которые в сумерках напоминали ему жутких зверей, наконец, настигли его, и Антон в конце концов смог рассмотреть их и распознать. Если бы у него были силы на это, он, возможно, не смог бы подавить возглас облегчения при виде склонившейся над ним перепуганной до смерти Полины. Боль в голове била его наотмашь, но он за эти секунды будто бы пережил все самое страшное, что только могло случиться. До него только в тот момент дошло, в каком же жутком, притупленном из-за его состояния, ужасе он пребывал все это время. — Антон, ты меня слышишь? — её голос дрожал, но она пыталась контролировать себя, насколько это было возможно. Он, продолжая подрагивать от холода, который стал гораздо сильнее после дремоты, смог слабо кивнуть. В её глазах было очень, очень много страха… И, кажется, застыли слёзы. Она плакала из-за него. Или за него… Антон бы сказал ей не грустить и не волноваться, но язык будто затолкали в глотку. С возвращением в реальность наступила и тошнота. Ему было бы стыдно, или страшно, или неловко. И он бы проконтролировал это. Но в тот момент держаться просто невозможно. Выгнувшись неестественным образом, Антон все же смог перевернуться на бок, и в тот же момент приступ накрыл его с головой. Едва удерживаясь в таком положении, он выворачивал скудное содержимое своего желудка на снег, чувствуя страшный стыд, страх и слабость. Полина что-то проронила от неожиданности, но без лишних слов придержала его за плечи, помогая держаться и не завалиться обратно на спину. Чувство благодарности забилось в груди, и как только рвота прекратилась, он посмотрел на неё слезящимися глазами, стараясь вложить во взгляд все слова, которые не смог бы озвучить. — Все хорошо, ничего страшного… — шепнула негромко она, пригладив ему нависшие на глаза пряди, и он бы расслабился, если бы не силуэт позади Полины. Тень второго человека, что вместе с Полиной пришла на выручку. Он стоял чуть поодаль, и Антону понадобились усилия, чтобы приглядеться. И усмехнуться неверяще. Если бы не одежда, не резкие, грубые черты лица и не глаза, которые даже сквозь тундру отсвечивали зеленью, Антон бы в жизни не узнал его. Потому что чего-чего, но выражение тревоги ему ещё наблюдать не доводилось. Иррациональное переживание, страх, беспокойство — было всё. Только вот Антон не испытал от этого тревожного взгляда ничего, кроме злости. Потому что эта была тревога за свою шкуру. Догадка настигла его в считанные минуты, и воспаленный мозг принялся за работу. Семён сказал правду. Для Ромки это было безупречное положение. Чуть — легко прикрыть себя. Ведь это Бабурин лишился тормозов, и сталкивать Антона в тот же склеп Ромка вовсе не собирался. Это бы выставило его в хорошем свете перед Полиной, и, возможно, он догадывался, что Антон заступится за него и заявит о перемирии, тем самым дав Ромке шанс возвыситься ещё больше в её глазах. Более того — Антон должен был оказаться в этой пустоши. Ведь это было частью плана. Мысль об этом возникла, когда Антон понял, что заблудился. В голове сразу же всплыл фрагмент с самого первого урока лыж. И то, что сказал ему Рома. — Вот значит как? — губы Ромки изогнулись в надтреснутой улыбке, а брови сошлись на переносице, придавая лицу насмешливое выражение, — Ну тогда удачи на лыжне, умник, — он спокойно закрепил лыжи на себе и, перехватив палки, произнес напоследок, — Я посмотрю, в какие ебеня ты забредешь, — а потом практически шепнул, — Надеюсь, там и приморозишься. И опять же, вся грязная работа была выполнена Семёном, чтобы Ромка оказался не при делах. Вот только он сам выдал себя, пожелав Антону заблудиться среди тундры. И всякая его человечность — просто придумка самого Антона. Ромка и не был никогда осознанным, честным или справедливым. Он просто прикрылся Семёном, поручив ему столкнуть Антона в склеп, заманить его в таежную равнину… Сделать всё, о чём он попросил, а самому использовать возможность запудрить мозг Антону и стать чуть ближе к своей безответной любви. Теперь можно объяснить, почему Семён был так страшно доволен сегодняшним утром. Он прекрасно знал, чем должен завершиться для Антона урок физкультуры. И теперь можно понять, почему его не выгнали из шайки. Потому что Семён безупречно выполнил то, что ему было приказано сделать. А вот Ромка теперь явно переживал. Вряд ли он думал, что все зайдет так далеко, и что риски для жизни Антона имелись. Но от его скорчившейся в страхе рожи что-то клокотало внутри… Антон в отвращении скривился, глядя на Ромку и потом, каким-то чудом, смог прохрипеть: злобно, глухо и выцеживая каждое слово: — Твоя идея? Рома потрясенно уставился на него, а взгляд Полины застекленел. — Ты сказал Семёну в тайгу меня завести? Антон яростно стиснул зубы и выдохнул, в то время, как ни Ромка, ни Полина не произносили ни слова. Однако молчание первого раздражало, буквально выводило из себя. Он — виновник многих проблем, случившихся с Антоном, и сейчас его ни на что не хватило, кроме молчания… Ещё и так безупречно играл изумление, что от отвращения и злости ехала крыша. — Блять… — Антон буквально простонал это — как же больно… Он с трудом перекатился на спину, чуть не вызвав ещё один приступ рвоты, и, прикрывая глаза, произнес, выплевывая по одному или два слова, — Ну какой… Ты же просто… — у Антона ломался голос, и он понял, что близок к тому, чтобы прямо сейчас потерять сознание. С трудом собравшись, он выдавил из себя слабым, дрожащим голосом, — Господи, я тебя ненавижу. Голос пропал, веки налились тяжестью, и Антон все же не смог остаться в реальности надолго. Последнее, что он запомнил, прежде чем погрузиться в забытье под громкие возгласы, был взгляд Полины, в котором плескалась паника. И Ромка. Его лицо, которое, несмотря на все его притворства и подстроенные планы, почему-то буквально воплощало собой самую беспощадную растерянность и настороженную тревогу.