Keep silence

Он не был уверен, находился ли в сознании, или же плыл бесконечно сквозь темные просторы беспамятства. Было страшно по той причине, что он слышал, что творилось там, за тяжестью прикрытых век. Крики, деловые причитания… Всхлипы и тонна вопросов, заданных подрагивающим от злости голосом. Ему хотелось сказать, что с ним все в порядке, и ему просто следует подремать в тепле и спокойствии, но конечности налились таким свинцом, словно его прибили к земле гвоздями без шанса на свободу. Голову в клочья рвали два не дающих покоя чувства. Первым из них было волнение. Причем не столько за себя, сколько за людей, которым он доставил проблемы. Скорее всего, Антон немало шуму навел… И беспокойства о нём были. Думать об этом не хотелось, но это разъедало голову, и он мучился от того, что не мог проснуться там, где ему уже давным-давно следует быть. Открыть глаза, объясниться и успокоить каждого, кого он заставил поволноваться. Второе чувство превосходило волнение в разы. Оно разрасталось в нем, не давало простора для остальных мыслей, и от него даже будто дыхание перехватывало. Холодная и черная, как деготь, ненависть. Она вела Антона к пробуждению, к желанию скорее посмотреть в глаза человеку, что провоцировал эту реакцию. Но все шло так медленно, что Антон вскоре попросту потерял счет времени, пока рвался к свету. Неизвестно, сколько он пропадал, бродя в подсознании, но пробуждение было далеко не самым приятным. Головная боль и мерзкий привкус во рту было первым, что он ощутил, раньше, чем открыл глаза. Там, где он находился, было не слишком светло, но глаза слезились, скользя из стороны в сторону. Антон протяжно выдохнул, с дрожащим, тихим стоном и попытался восстановить хронологию событий, которые могли бы привести его в это место. Взгляд выхватил пару пустых кроватей, а вернувшееся обоняние защекотал запах спирта и затхлого постельного белья. Больница. События калейдоскопом закружили в его памяти, но прежде рыхлые фрагменты, наконец, обрели четкую форму. Антон начал вспоминать, как все развивалось. Как ему было дурно, как он заплутал в белой роще, не имея возможности найти выхода, как склонялась над ним перепуганная Полина и каким был взгляд Ромы перед беспамятством… Едва чужой взгляд всплыл перед ним, голову прошила неприятная резь, и он, зашипев, откинулся на подушки и устремил свой взгляд на чистый потолок, стараясь отвлечься на него и успокоить забурлившее сознание. Его очень терзало беспокойство о том, знают ли родители и Оля о том, где он. Не переживают ли они, или, может быть, уже давно поставлены в известность и едут к нему? Знать бы, сколько времени он находится в больнице. За окном вечерело, и стены желтели в свете закатных лучей. Уже сумерки. Вряд ли сегодня понедельник. Когда Полина нашла его — уже начало темнеть. Сколько же дней он был без сознания? Антон ощутил острую необходимость в наличии врача или хоть кого-нибудь, кто мог бы ему объяснить, что вообще происходило. Как сквозь толщу воды до ушей доносились звуки по ту сторону двери. Обрывки голосов, шарканье обуви… Скорее всего, сейчас к нему никто не придёт. Он с трудом подавлял в себе желание выйти в коридор — просто решил дождаться, когда его навестят. Ему пришлось подождать и, не кривя душой, подождать пришлось немало. Прошло примерно с полтора часа, прежде чем в палату зашли. До того момента Антон успел ненадолго задремать, но не крепко. Он с таким трудом проснулся, что не хотел снова так намертво застрять в собственной голове. В палате стоял холод, поэтому он, выныривая из дрёмы, натягивал одеяло повыше… Успело окончательно стемнеть, и ему даже сделалось несколько жутко, одному в палате, тихой и обледенелой. Лишь когда медсестра шагнула в помещение, он почувствовал облегчение, пусть и дёрнулся из-за открывшейся двери. Включенный свет так резанул по глазам, что Антон не сдержал возгласа. Медсестра обратила внимание на то, что Антон в сознании. — О, — ровно выдала она, подойдя к нему, — Проснулся, живчик, — заметив, что он ни слова не произнес, она нахмурилась и озадаченно спросила, — Чувствуешь себя нормально? — дождавшись неуверенного кивка, она задумчиво промычала. Её ладонь опустилась Антону на лоб, отчего он вздрогнул, — Так, температуры вроде нет, но сейчас узнаем точно, — она встряхнула градусник и требовательно вскинула брови, — Ждем чего? Ручки поднимаем, — Антон, тупо уставившись на неё, приподнял конечности и тут же зашипел, почувствовав, как градусник обжигает холодом тело, которое он так усердно грел под одеялом. — А я… — он заговорил, и, ужаснувшись от того, какой у него каркающий голос, поспешил прочистить горло, — А я тут давно? — выдавив это из себя, он выжидающе уставился на медсестру, которая, уперев руки в тучные бока, ответила: — Второй день пошел. Вчера как тебя привезли, бездыханного, так и не просыпался, — она подошла к окну и пробурчала, — Вот гадюка, продувает… — А что со мной было? — Антон лишь мысленно порадовался, что не слишком долго находится здесь. Возможно, все ещё не так плохо. — Сотрясение, субчик, — пожала она плечами, проходя через всю палату и направляясь к выходу, — Сейчас позвоним твоим родителям. Скажем, что ты в порядке. Почему-то от мыслей о родителях внутри все заскреблось, будто отчаянно воспротивилось их появлению в стенах больницы, но ничего нельзя было поделать. Антон должен был столкнуться с тем, что они, скорее всего, будут страшно обеспокоены и, наверное, даже немного злы. Мама абсолютно точно примет решение забрать документы из школы и продолжить обучение Антона дома. Он обнаружил себя на том, что поддерживает эту мысль. Антон очень устал. Ему надоело вечно участвовать в Роминых планах, вставать напротив него на шахматную доску и ходить по заранее продуманным не им ходам. Бессмысленно и глупо, разве стоит этому посвящать время, калечить себя и переживать за свою безопасность? Может, на самом деле стоит уже свалить из этой школы? На Антона напала какая-то тоскливая апатия вперемешку с каким-то притупленным раздражением. Хотелось дать себе хотя бы один день, когда он сможет не беспокоиться ни о чем. — Так, родителям мы твоим позвонили, — медсестра снова вошла в палату и направилась к Антону, — Они скоро к тебе приедут, — он немного поморщился, но она, к счастью, этого не заметила, только вытащила градусник и прищурилась, вглядываясь в цифры, — Температуры нет, вот и прекрасно, — удовлетворенно кивнув, она поинтересовалась у него на ходу, — Самочувствие как? — Тошнит, — пожаловался он, прикладывая руку ко лбу, — И голова все ещё побаливает. — Видать, сильно ты приложился, раз уж до сих пор болит. Антон предпочел смолчать о том, что это самочувствие сопровождало его с самой пятницы, и просто кивнул, согласно промычав. Медсестра чертыхнулась себе под нос, пока возилась рядом с ним. — Ничего, к завтрашнему дню на ноги встанешь, — заверила она, вскрывая конвалюту с таблетками и вынимая одну. Она поднесла ему стакан, — Пропей-ка. Антон послушно проглотил лекарство и запил водой, чуть поморщившись, когда таблетка проехалась по горлу, оставляя горький след. Сразу попытался перебить вкус водой, но лучше не сделалось. Видимо, его скуксившееся лицо развеселило медсестру. — Уже взрослый, чтоб морщиться. — Так ведь горько, — возразил он. — Горько голове будет, если не лечиться, — отчитала его она, забрав поднос со стаканом и таблетками, — Сейчас немного в сон начнет клонить. Родителей дождись. Антон счёл, что проблемой это не будет — весь вчерашний день прошёл в отключке, вряд ли его снова разморит. Но совсем скоро он стал зевать через каждые пять минут, а спустя ещё недолго — через минуту. Антон заставил себя выпутаться из одеяла и сидеть в прохладе, которая не дала бы ему уйти из реальности так быстро. Отрубиться хотелось неимоверно, сон обещал быть очень сладким. Тех пятнадцати минут, пока он приводил себя в порядок, видимо, хватило для того, чтобы родители пронеслись сквозь поселок в больницу и немедленно оказались у него в палате. Вместе с юркнувшей туда перепуганной Олей. Антон не успел даже и слова вымолвить, как мама тут же подлетела к его кровати. — Тоша!.. — от волнения в её голосе Антон поджал губы, вспоминая, что виновник всех этих переживаний, через которые она прошла — именно он. — Мам, — прохрипел он, и она тут же сжала его. Краем глаза он заметил, как папа шагнув последним, обвил их обоих руками. Антон, сжатый в объятиях их обоих, внезапно ощутил самую настоящую безопасность, пусть и на фоне маячило чувство вины. Отстранившись, он заглянул в мамины глаза, подозрительно блестевшие. — Как ты нас напугал… — на выдохе проговорила она, огладив ладонями щеки Антона, и на мгновение ему стало горько. Она всегда была такой строгой — Антон время от времени попросту забывался, что всё ещё её ребёнок. И не может нести ответственность за всё и вся. — Прости, я не хотел, чтобы так вышло, — глухо произнес он. — Тебе уже лучше? — Оля преданно прижалась к нему, уже не сдерживаемая ни папой, ни мамой, и Антон подтянул её к себе, тронутый её искренним, почти взрослым переживанием. — Гораздо лучше, Оль, — мягко произнес он, легонько чмокнув её в макушку. — Как твоё состояние? — спросил папа, до того момента не произносивший ни слова. В нём не было и намека на какую-то мягкость, он выглядел суровым, серьёзным, словно готовым прямо сейчас пуститься на поиски обидчика Антона, и, как папа выражался только в крайних случаях, «рожу ему набить». — Со мной все хорошо, — Антон чуть улыбнулся, пытаясь свести на нет их переживания, — Мне дали таблетку, головная боль прошла. Мама, будто только сейчас пришла в себя, посмотрела на него, выискивая даже крошечную толику лжи в его словах. — Антон, — её голос менял окрас, переходя с обеспокоенно-теплого на стальной, холодный и очень серьёзный. Первая волна заботы накрыла мамину строгость, а потом, омыв, удалилась прочь, — Что с тобой происходит? Оля застыла в руках Антона, ожидая, чего он скажет. Стараясь совладать с голосом, взглядом и мимикой, он произнес обречённо: — Ты про что?.. — Что происходит с тобой, — повторила мама, теряя последние крохи ласки. Теперь даже её рука на плече казалась какой-то холодной, неродной, — Что дело дошло до больницы? — Я же тебе сказал, что со мной случилось, — по сравнению с маминым суровым тоном, Антон говорил и в половину не так уверенно, — В пятницу ещё. — То есть ты с пятницы ходишь с сотрясением? — папа успел задать вопрос прежде, чем его озвучила мама, уже открывшая рот. Он присел на кровать, так же, как и мама, только с другой стороны. — Я… Нет, я не знал, — попытался собраться с мыслями он, — Мне было плохо, но я думал, что простудился… Или вроде того. Судя по маминому прищуру, она заведомо не была готова верить его словам. — Антон, — сдержанно произнесла она, и это почему-то будто сорвало последний вентиль. — Почему ты мне не веришь? — он холодно глянул на неё. Радость от прихода семьи притупилась очень быстро. Её быстро сменила злоба, которую он не мог подавить в себе: на маму, за то, что она не верит ему, на папу, который, скорее всего, поддерживает в этом её, на Олю, которая оказалась здесь и слышит, как мама пытается топить Антона с его оправданиями… Даже на эту медсестру, которая взялась за треклятый телефон, чтобы дозвониться до родителей. На Ромку, по вине которого он оказался здесь. По вине которого в целом вся его жизнь катится не в ту сторону. Мама видела все это в его глазах, он был перед ней открыт, как и перед отцом. Но воздаяния за искренность он не получил. Мама заговорила спокойно, с расстановкой: — Я бы поверила, будь ты действительно убедительным. Хотя бы наполовину. — Ты думаешь, мне это надо? Говоришь с таким осуждением… Думаешь, мне это нравится? — он огрызнулся, желая укрыться одеялом или оказаться хотя бы в паре метров от родителей. — А ты думаешь, мне нравится смотреть, как эти звери тебя калечат? Мой ребёнок… — она запнулась, — Ты мой ребёнок. Считаешь, мне нравится гадать, каким ты придёшь со школы: побитым или нет? Думаешь, мне нравится по телефону слышать, что ты сознание потерял? Невесть как, невесть с чем? А сейчас на меня честными глазами смотришь… Прикрываешь этих сволочей, — мама начинает говорить с запинками, словно пытаясь подавить ярость, — Говоришь: разберусь, случайно упал, ушибы — не от драки. Что, думаешь, я охотно в твоем театре участвую? Он замолчал, глядя на неё так, словно увидел впервые в жизни. — Антон, — папа произнес мягче, однако каждая реплика родителей наждачкой проходилась по ушам, — Мы дали тебе время решить все самому. Ты сказал, что проблем больше нет и всё в порядке. Как ты думаешь, мы должны себя чувствовать, когда нам звонят и говорят, что ты в больнице? — Хватит уже этого, — приказной тон улетучился из маминого голоса, и там заслышалась чуть ли не мольба, — Забери документы из этой школы. Ну так нельзя уже… Антон молчал. У него больше не осталось доводов, почему ему стоит продолжить обучение в школе. Раньше он бы поступился таким простым и разом убиравшим все проблемы решением, ведь так хотел избежать вывода остальных, что он трус. Он хотел создать видимость, что для него ничего не значат конфликты с Ромой. Хотел поверить в эту видимость со временем и зажить непринуждённо. И он хотел этого даже в те моменты, когда был побит. Но теперь все иначе. Антону уже наплевать. Тот факт, что Рома действительно оказался полным мудаком, свело все потуги на нет. Какой смысл был тягаться с ним, если Антон все равно останется в дураках? Если ему все равно запудрят мозг и заставят думать, будто все хорошо, а следом будет поджидать другая подстава? Ему надоело бороться против соперника, половина действий которого для него оставалось загадкой. Ему уже наплевать, что скажут Ромка или Семён, как отреагирует Полина, какие слухи побродят по школе пару дней, а то и меньше. Ему просто хотелось спокойствия. Антон с какой-то горечью про себя подумал об этом. Узнай он об этом неделю назад, то скорее всего, воспротивился бы такому решению, но сейчас все иначе. Его, кажется, все-таки сломали. Мама, заметив его долгое молчание, поняла, что ей все же удалось заставить Антона задуматься о домашнем обучении и выдохнула, произнеся уже чуть более тихим голосом: — Послезавтра мы вместе с тобой пойдем к директору, — она чуть вымученно улыбнулась, — В конце концов, вряд ли мы здесь задержимся, — в этот момент взгляд её метнулся к папе, словно он должен был подтвердить её слова, но папа был непроницаем и молчалив, — Так что нет смысла оставаться в этой школе. Антон выдохнул, чувствуя, как горло сжимается, сохранил спокойствие и кивнул. Кажется, его покорности оказалось достаточно, чтобы усмирить мамин гнев, и она расслабилась. Оля, всё ещё находясь у Антона в руках, подала голос: — Мама… — Что такое? — А если Тоша не будет ходить в школу, то как мне быть? Я не хочу там без него… — тут у Антона в голове пронеслись обрывки воспоминаний, связанных с этим… Беловым из её класса, и как Оля, судя по всему, была затравлена им. И даже сейчас она говорила с читающимся страхом, будто её опоры больше не будет. Оля, скорее всего, тоже поняла, как это звучит со стороны, и поспешно исправилась, — Ну, как мне без него ходить туда и возвращаться? Не буду же я дома учиться? Я же только… — Я думаю, папа сможет возить тебя в школу и забирать оттуда, Оль. Или Тоша, если что, будет за тобой приходить… — мама ответила ей мягче. Антон ощутил притупленное из-за таблетки недовольство. Вот ещё! Возвращаться в школу после того, как он уже покинул её… На выручку поспешил прийти папа: — Этот вопрос мы ещё успеем решить, — он посмотрел с беспокойством, — Антон, ты сонным выглядишь. Ты точно в порядке? — Это лекарство, — первая волна злости схлынула, и он понял, что пока все ещё слаб. Он утер глаза под очками и невнятно пробормотал, — Мне таблетку дали, а от неё сонливость. — Ох, — мама растерялась, — Что ж ты не сказал? А то я сразу… Со школой этой… — Все в порядке, — Антон озвучил поперёк, и мама, на удивление, даже не нахмурилась, как всегда, когда её перебивали. — Я думаю, нам пора ехать. Оле тоже завтра в школу, — все трое поднялись с кровати Антона, и мама кивком головы указала на плотный пакет, который она опустила на прикроватную тумбу. — Там книга… И альбом. Здесь же делать толком нечего. А если есть захочешь, там яблоки… Папа шоколад принес, — на лице мамы мелькнула скромная улыбка, незаметно посланная отцу. — С чаем выпьешь, — отец раздулся от гордости, вспыхнувшей от маминого одобрения, — А то я сто лет его не покупал. — Ух ты… — Антон выдохнул, удивленный и даже немного обрадованный не столько шоколадом, сколько родителями, которых его плохое состояние внезапно объединило, — Спасибо большое… — Проси медсестер звонить нам, если что, — наказал отец, и Антон кивнул, крепко обняв родителей и сестру. — Спасибо, что пришли, — кинул он на прощание. Медсестра, подошедшая вскоре после ухода родителей, погасила свет и пожелала Антону сладких снов. Он лежал на больничных подушках и всматривался в окно, за которым разыгралась метель. Под одеялом было тепло, и тело купалось в предоставленном комфорте. Внутри, напротив, поселилась какая-то пустота, словно он лежал, измотанный после рыданий. В некотором смысле чувства были схожи. Сколько проблем его уход из школы мог бы решить. Он бы был дома, в комфорте, тепле и спокойствии. Он мог бы проводить больше времени с Олей, помогать маме, может, даже смог бы помочь им с папой помириться… А с другой стороны… Сколько их с папой ругань уже длится? Четыре года? Пять лет? Сколько времени он проводил с ними? Сколько ездил по разным городам: от Иркутска до Омска, до Москвы, до Красноярска… Всегда в дороге, всегда в переездах и всегда — в ссорах. Толку от его присутствия дома? Опять быть меж двух огней? В школе были и проблески хороших моментов. Связанных в большинстве случаев с Полиной, конечно… Но на посиделках с одноклассниками всё начало меняться к лучшему. В конце концов, Полина столько оберегала его для того, чтобы он просто ушел? Интересно, что она сейчас делает? Приходила ли она к нему после того, как его привезли в больницу? Скорее всего, да… Она так переживала, когда нашла Антона. Её слезящиеся глаза врезались ему в память. Как раз в этот момент ласковые путы сна настигли его убегающее сознание, и Антон крепко сомкнул веки.

***

Утро началось не с самых приятных моментов. Например, с ударившего в глаза света лампы и голоса медсестры, буднично напевающего «Подъем-подъем». Антон хотел по привычке накрыться одеялом, как если бы он был дома, но сделать ему это не позволила медсестра, подошедшая к его койке. Антон, недовольно сморщившись, смог осесть на матрасе и растерянно покоситься на медсестру. За окном все ещё было темно, а самого Антона пробирало дрожью от того, что в палате было прохладно. — Вставай, голубчик, — бодро произнесла она безо всякой жалости, и он хмуро пригладил вихры волос, не найдясь с ответом, — Сейчас приведем невролога, проверим, как у тебя состояние. — Я сегодня поеду домой?.. — произнес Антон с потаенной надеждой в голосе. — Пока нет. Тебе понадобится поспать ещё раз, а потом за тобой приедут родители. — Хорошо… — скромная радость немного сдулась, но он прилежно сложил руки, ожидая прихода врача. Процедуры у невролога были самые стандартные: постучали молоточком по коленям и рукам, посветили фонариком в глаза и напоследок громко хлопнули в ладони. Антон чуть вздрогнул и недоуменно покосился на него, но врач, кажется, остался доволен. Приговаривал, что ни светобоязни, ни сильной раздражимости к звукам нет. Он здоров. Ему дали ещё одну таблетку и уложили спать, что его очень обрадовало — с утра глаза ещё слипались. Он крепко уснул и проспал вплоть до обеда. Ему даже не снились сны, или, может быть, он их попросту не запомнил. В любом случае, как выключило. После пробуждения приятнее всего оказалось почувствовать себя бодрым, отдохнувшим. И здоровым. За эти дни он отвык от этого ощущения. И оно сделало его почти счастливым. Вернулся потерянный аппетит. Он с удовольствием съел яблоки, запакованные бутерброды и на конец оставил самое сладкое — плитку шоколада, на которую он буквально бросился. Сытый желудок довольно урчал и с физической стороны он был полностью удовлетворен. Ну… Почти полностью. Выйти в коридор в поисках туалета оказалось не так сложно, как найти этот загадочный туалет. За то время, что он лежал, будучи в отключке, ноги успели отвыкнуть от движений, так что он чувствовал себя ещё более неуклюжим, чем обычно. По пути он наткнулся на медсестру, которая была вчера вечером и будила его сегодня утром. — Уже проснулся? Чего по коридорам ходишь? — тут же осадила его она. — Да я это… — он осекся, даже не поняв, почему так растерялся перед ней, — Уборную найти не могу… — Прямо идешь, последняя дверь справа, — понятливо закатила глаза она, и Антон кивнул с благодарностью, — Кстати, Петров, чуть не забыла! — он обернулся, — К тебе девочка пришла. Мы ей сказали, что ты пока спишь, но скоро тебя будить будем. Попросили подождать. — Полина? — выдохнул он. — Алёна! — раздраженно пробормотала она, — Мне что ль знать ваших Полин? Тёмненькая такая… — Да, это Полина! — он почувствовал непонятное волнение и трепет тела, точно от предвкушения, — Пустите её, пожалуйста! — Да уж куда денемся. Дела свои иди делай, Донжуан, — буркнула медсестра, и Антон, стушевавшись, засуетился, подходя к туалету. В зеркале он показался себе больным и не очень приятным на внешний вид. Либо Антон измотал самого себя. Либо с ним это сделал Ромка. Он старался не думать об этом, когда заходил в палату. И в целом, ему это далось даже с относительным успехом, поскольку Полина, сидящая на стуле рядом с его кроватью, вмиг сменила курс его мыслей. Она заулыбалась и тут же шагнула к нему, заключив в объятия, которые он принял с охотой и готовностью. От волос Полины пахло холодом и свежестью. Он был так рад, что она неизменно переживала за него. — Как ты? — негромко произнесла она, отстранившись и позволила Антону присесть на койку. — Гораздо лучше, чем вчера, — его ответ вызвал мягкую улыбку на её лице, и Антон непроизвольно изогнул губы в ответной улыбке. — Уроки же не кончились… Как ты ушла. — Сказала, что себя плохо чувствую. Ты же знаешь, это не очень сложно, — Полина усмехнулась, и Антон поймал себя на том, что успел заскучать по ней. Как раз в тот момент она махнула рукой, — В школе такой переполох… Все очень волнуются. — Прям что ли все? — Антон захихикал. — Конечно. Лилия Павловна отказалась вести урок без тебя — очень плакала, — причитая, веселилась она. — О, ну, ради неё я обязан явиться, — Антон сердобольно приложил руку к сердцу. — Явиться и утешить её, — подметила Полина. — С цветами. — И с конфетами. Будь практичнее. — А серенады петь? — Ей достаточно будет просто взглянуть тебе в глаза и почувствовать… — Все, прекращай, а то я слягу по-новой, — усмехнулся Антон, вторя Полининому смеху. Удивительно, но за пару недель их знакомства он очень полюбил их непринуждённые разговоры. И Полина была… Действительно была, как друг. Неподдельно. Все могло бы продолжаться в таком прекрасном ключе, но первой на опасную тропу шагнула Полина. Выдержав паузу, она серьёзно посмотрела на него и произнесла осторожно: — Антон… — Что такое? — он честно взглянул на Полину. — Я бы хотела разъяснить кое-что, — она суетливо разгладила свою школьную юбку. Он промолчал, и она, увидев в его взгляде немую готовность отвечать на все, произнесла негромко: — Ты помнишь, что было, когда мы тебя нашли? Что ты говорил? Он напрягся. Да. Конечно он помнил. Как это вообще можно было забыть? В памяти отложилось не то, что он говорил. Скорее как. С каким презрением. Он все помнил, но для него оставалось непонятным, к чему Полина решила поднять этот вопрос. Надеясь не отвечать на него слишком развернуто, Антон кивнул ей. Полина истолковала его напряжение как волнение. — Прости, тебе и так тошно, я с этим… — она сложила пальцы в замок, — Просто я бы хотела, чтобы ты знал, что… — Полина, — он её перебил, устало потирая переносицу, а потом произнес — ровно, спокойно, медленно, — Тебе Рома что-то говорил после этого, да? Она растерянно замолчала, отводя взгляд, и Антон едва ли не простонал обреченно. Прекрасно. Рома, находясь за тридевять земель от этой больницы, умудрился своим напоминанием испортить визит Полины. По сути, единственного человека, которого Антон ждал. Так ещё и наплел что-то ей, пытаясь хоть как-то оправдать себя. Неужели она действительно поверила ему? — Антон, пока ты себе ничего не напридумывал, сразу скажу — это не Рома мне что-то сказал. Это я его заставила объясняться, — выпалила Полина, и свою задачу — вытащить Антона из стога его мыслей и обратить его внимание на себя — она выполнила с блеском. Он отбросил терзавшие его до этого думы и тупо вытаращился на неё. Заставила объясняться? Как это понимать? Объясняться в чем? В конце концов, Ромка продумал всё с расчётом на Семёна. Ему было, за что оправдываться? — Как это? — переспросил он недоуменно. Полина, увидев его заинтересованность, чуть облегченно улыбнулась. — Давай по порядку, хорошо? — он кивнул, и её голос окончательно обрел твердость и ясность, — Я в шоке была с того, что ты сказал… Вообще не могла поверить, что Роме духу хватило так вообще сделать. Я думала, что вы с ним… — она старалась подбирать слова, — …К миру пришли. Я была такая злая, не представляешь… Я не могла разборки на месте устроить, надо было тебя вытащить. И вот тогда Рома меня удивил, — Антон непонимающе выгнул бровь, и Полина пояснила, — Он действительно захотел тебе помочь. Указания раздавал, учителю объяснял, — она выдержала паузу, — И до школы нес тебя тоже он. — И что? Это его оправдывает? Мне-то какой толк с этого, дружбу ему предлагать? — Антон говорил едва ли не с возмущением. Будь он прежней рассудительной версией себя — ужаснулся бы такому поведению. Но пока что вся его жизнь будто по наклонной катилась, и держать себя в узде постоянно уже совершенно не хотелось. При этом его отчаянно душило какое-то постыдное смущение от того, что этот урод тащил Антона, отрубившегося, до школы. — Конечно нет! — горячо возразила Полина и продолжила, — Просто… Ну не вёл он себя так, будто хотел зла, понимаешь? — Антон скептически посмотрел на неё, и она терпеливо продолжила, — Когда тебя в больницу увезли — я уже его поймала. Спросила, зачем он это сделал… — Антон почувствовал, как внутри все, только было оттаявшее от появления Полины, вновь покрывается льдом. Это не было правдой. Полина сама не подозревала об этом, зато Антон — очень даже. Причина в ней. Ромка не стал говорить ей правду. Конечно же, не стал. Он ни за что бы не позволил своему образу очерниться в её глазах. Но от чего было только горьше — она ему верит. Смехотворно, но грустью пробирает до костей. Она ему верит, и даже больше — пришла сегодня, ушла с уроков. Впрягаться за него. — Полина, — он тихо произнес, боясь, что не сможет совладать с гневом в голосе, — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но не верю — не тебе, а ему. Я просто не могу поверить. И не хочу. То, что он наговорил… Тебе-то хоть откуда знать, что это правда? Полина нахмурилась, и Антон впервые за все время общения с ней увидел, как грозно темнеют её глаза: — Антон, — её голос был твердым, — Я его всю жизнь знаю, да и… Ты не хочешь в это верить? — Прости — нет, — Антон прикрыл глаза, чувствуя, что на душе опять погано, опять холодно и сыро, проклятье. Как избавиться от этого? Сейчас, когда Полина была на стороне Ромки, он чувствовал себя как никогда одиноко, — Взять хотя бы то, что он не здесь, — Полина растерялась на мгновение, и уже с готовностью распахнула рот, чтобы ответить на это, но Антон продолжил, — Если бы жалел — первым заявился. Вместо него здесь ты. Оправдываешь его, — он глубоко вздохнул, — Но я ему не верю. Мог бы. Но не буду. Почему-то после произнесенных слов стало паршиво. Он не отказывался от своих слов, но все равно чувствовал себя так, будто теряет её. Полина помолчала недолго, а потом произнесла — глухо и немного отстраненно: — Антон, если ты не хочешь об этом говорить, я не стану, конечно… — он измученно посмотрел на неё, и она выдохнула, — Прости, просто я хотела хоть немного разрешить эту ситуацию. — Ты не виновата, — она тем более не заслуживала того, чтобы попасть в его немилость, — Это я вспылил. Не обижайся на меня, ладно? Полина едва заметно улыбнулась, присев на кровать и обняв его: — Конечно, я не обижаюсь на тебя. Это мне должно быть стыдно. Ты даже не выписался, а я тебя опять тащу в это пекло. — Все в порядке, — он вздохнул, умалчивая о том, что в это «пекло», возможно, не вернётся. Они поговорили ещё немного, сменив тему. И это дало ему возможность прийти в себя и согнать гнев, которым он пропитался, пока Полина убеждала его касаемо Ромки. Оставалось лишь надеяться, что его недовольство для неё неведомо. Уже прощаясь, Полина ещё раз обняла его и произнесла будто бы мимолетом: — Если ты все же захочешь узнать, о чём был разговор… То ты всегда можешь спросить у меня. Я понимаю, что ты не веришь… Просто вдруг захочешь, — она улыбнулась едва заметно, словно с опаской наблюдая за реакцией Антона. Но он не стал раздувать из мухи слона, как сделал это в тот раз. Ему просто не хотелось в очередной раз так грубо обрубать её предложение. Из-за незнания Полина не делалась виноватой. Вряд ли она подозревала, как обстоят дела. Не стоит винить её за это. Он кивнул, и Полина, махнув на прощание рукой, покинула палату. Антон обреченно прикрыл глаза, откидываясь на кровать — он был сыт всем этим по горло. Хотелось отстраниться от мира. Временно. Придержаться своего и ни о чём не думать. Он позволил себе задремать ненадолго.

***

Сны были не самые приятные. Непоследовательные, бредовые. Порой пугающие. В конце последнего видения прибавился отрывистый стук, который был таким назойливым и неприятным, что Антона подбросило на простынях. Голова все ещё немного кружилась, и он рассеянно понял, что жутко взмок. Затылок был влажным, одежда в некоторых местах налипла, и он с неприязнью откинул одеяло с себя, чувствуя, как прохладный воздух в палате тут же забивается под одежду. Когда он услышал звук, напоминавший глухой стук по стеклу, он испугался. Вначале Антон подумал, что рехнулся. Даже испугался этого, но нет — с ума он точно не сходил. Звук был слишком отчетливым и хаотичным, чтобы звучать только в его голове. Стук повторился. Прежде чем повернуться к окну, Антон судорожно припомнил, на каком этаже была расположена его палата. То, что этаж был первый, не принесло ровно никакого облегчения, потому что Антон все равно не понимал, что происходит. Он сглотнул и крайне медленно приподнялся с кровати, силясь совладать со страхом. И лишь медленно подойдя к окну, он почувствовал ошарашенное изумление, глядя в чужие глаза, полные раздражения. А вместе с тем — горечью. Ромка.