Keep silence

«Петров» Антон развернулся на другой бок, мешкаясь в темноте с прикрытыми веками. Сон упорно не шел, и это было на редкость досадно — Антон был бы очень рад ненадолго отключиться. В лесу ему казалось, что так оно и будет. Но стоило улечься, как дрема выветрилась из головы. «Я долг вернул» Мало того, что ему не спалось поздней ночью, так ещё и самочувствие было поганое. Желудок горел огнем, тошнота спазмом скручивала горло, кожа на руках и лице обветрилась от уличного холода и нещадно трещала, а что самое неприятное — он чувствовал, как распухают глаза после слёз, которые он позволил себе на крыльце. «Но тебя не тронут» За окнами хлестала вьюга, и завывания ветра эхом разносились по дому, вызывая мурашки на затылке. Даже будучи завернутым в теплое одеяло лежащим в кровати, Антон все равно чувствовал себя продрогшим. «Я обещаю» Он осел на кровати, с силой отирая лицо. Вместо желаемых грез в сознании звучали только последние Ромкины слова, которые он сказал, прежде чем уйти. Тогда Антон, все ещё находившийся под впечатлением от ссоры с родителями, не придал его словам особого значения. Но только теперь, оставшись наедине с собой в полной тишине, он, наконец, понял, насколько важное значение имело сказанное. Это буквально было открытое заявление о мире и о том, что Ромка берет на себя задачу отвода опасностей от Антона в школе. Слова, которые на подсознательном уровне хотелось услышать практически с самого начала их знакомства. Возможно, Ромка и сам осознал бессмысленность этой вражды, устал от неё. Или же уважил Антона. От этого внутри возникал едва заметный, но всё же подъём. Создавалось впечатление, что этот путь к перемирию не был односторонним. Ромка мог бы с радостью согласиться с тем, что он вернул долг. Всё возобновилось бы, но Рома выбрал путь, требующий от него больше терпимости. Хотя мог бы и не делать этого. Антон откинул одеяло в сторону и встал, подрагивая от холода. Он прошёл к окну, понимая, что вряд ли сейчас уснет безмятежным сном. Мыслей в голове роилось столько, что они буквально жужжали, как помехи сломанного телевизора, и не давали ему покоя. Когда Рома ушёл, Антон не помнил, сколько стоял посреди улицы. Горячее из-за слез и злости лицо понемногу остывало, и он, чувствуя, как плавятся на красных щеках и снежинки, опирался на забор, дав себе возможность успокоиться. Ему было стыдно думать о том, что Ромка, возможно, слышал его истерические вопли, адресованные родителям, или же рыдания на крыльце. Когда он вернулся домой, родителей не было, а потому Антон с великим облегчением пошел к себе в комнату, стараясь не поскрипывать лишний раз половицами. Дом был погружен в тишину, но на кухне горел свет — родители были там, из-за двери доносились приглушённые голоса. То, что они не говорили на повышенных тонах, вызывал у него облегчение с каплей злости. «Ах, вот теперь, когда всё уже случилось, вы можете говорить без криков» Антон не был вообще до конца уверен, сможет ли заставить себя говорить с родителями завтра, после всего случившегося. То, что их может объединить только пропажа их маленького ребенка в лесу, не вдохновляло на позитивные перспективы. Их семья держалась на каких-то щепках из дурных ситуаций: сотрясение мозга у Антона, их пропажа с Олей в лесу, его выговор родителям… Только тогда мама и папа видели, как они нужны ему, Оле. И только тогда вспоминали, за кого ответственны. Антон не понимал, как выбраться из этого. И его очень печалил тот факт, что родители, скорее всего, тоже этого не знали. Он заходил к Оле в комнату, узнать, как она себя чувствует и все ли в порядке. Но она уже уснула неспокойным сном, ворочаясь в постели. Её вещи, в которых она убежала, были небрежно повешены на стул. Скорее всего, она очень торопилась лечь спать, чтобы не отвечать перед родителями, если они все же заявятся к ней. В отличие от неё, Антон так быстро не уснул. Он был уверен на сто процентов, что в школу пойдет в понедельник непременно, и мнение родителей на этот счет для него не имеет значения. Особенно после случившегося. Главные опасности, которые поджидали его в школе, теперь отсутствуют. Судя по спору родителей сегодня, они остаются в поселке ещё на некоторое время, так что прикрыться тем, что «мы тут ненадолго» — уже заведомо провальная затея. Никто не удержит его дома, так что вопрос закрыт. Более менее проанализировав все произошедшее за сегодня, Антон, в последний раз мазнув по занесённому снегом дереву взглядом, вернулся в кровать и, укрыв себя практически полностью, позволил мыслям понемногу растворяться и оставить в покое голову. И как только это случилось, он с облегчением крепко заснул. Но тебя не тронут. Я обещаю.

***

Дом молчал. Ни одна из догадок Антона не претворялась в жизнь. Следующий день не начался ни с обвинений, ни с извинений и даже не с будничного поведения, будто бы ничего и не случилось. Хотя, последнему варианту Антон вряд ли бы обрадовался. Напротив, в доме воцарилось безмолвие. Все, что Антон смог понять из собственных наблюдений — родители избегают его взглядов. Непонятно только было — их мучило чувство вины, или же напротив — они хотели наказать его молчанием? Что ж, если второй вариант был правдой, то Антона начинала захлестывать злость. Разум упорно отвергал мысль, что родители действительно считают его виноватым. Он отрицал это несмотря на то, что причина могла быть какой угодно. Вот кому на самом деле было некомфортно среди всеобщего партизанства, так это Оле. Она, может, и не была так же разговорчива, как обычно, но не могла участвовать в этой холодной войне с ними на равных. Антон был слишком выгоревшим на первое время, чтобы помочь сестре. Он не знал, как помочь даже самому себе, не то что Оле. Но, спасибо ей за это, она будто это понимала. Сидела у себя, тихо играя или же просматривая кассеты. Было очевидно, что это ей уже приелось до оскомины в зубах, но Оля, так же как и Антон, проглотила своё негодование и вела себя так, как следовало бы. Антон надеялся на скорое решение или хотя бы итог, но ему дали понять, что так быстро все не уляжется. Молчание под мерное тиканье часов на кухне густело, как кисель, становясь таким невыносимым, что Антону оставалось лишь стиснуть зубы и уходить в свою комнату, признавая собственное поражение. Антон перед сном робко полагал, что в воскресенье всё будет иначе, но уже по наступлении следующего дня был вынужден взять свои слова назад. Не изменилось ровным счетом ничего. Хотя, возможно, это звучало слишком категорично, и стоило бы дополнить, что кое-что все же начало показываться. Например, начали появляться будничные фразы по типу «принеси Оле тарелку», «всем пока, я на работу», «не ешь быстро, горячий», и… НЕТ. Это было СОВЕРШЕННО не то, что ожидал увидеть Антон после всего того, что случилось в пятницу. Хотелось бы поставить точку в конфликте, однако родители, по каким-то своим собственным причинам почему-то не особо стремились это сделать. Это угнетало Антона и разжигало в нём злую апатию. Он мог бы и пожалеть, что самолично развязал такой бойкот и не стремился его останавливать. Но Антон не хотел создавать видимость, будто для него всё было незначительным. Они уже проходили через это. Антон хотел заставить родителей запомнить, где находится край, за который не стоило перешагивать по отношению к нему и Оле. Воскресенье проходило в унылом ритме, и он был готов хоть кожу содрать, лишь бы нашлось хоть что-то, чем он мог занять себя. Единственным, что вызывало внутри отзвуки какого-то облегчения, был приближающийся понедельник — он пойдёт в школу. Хоть там будет возможность продохнуть. Под конец выходных Антон и вовсе ужаснулся, поняв, что с вечера пятницы торчал у себя в комнате, как рак-отшельник. Хоть он и всласть нагулялся по лесу в поисках Оли, но в выходные ему во всех смыслах не хватало пространства и воздуха. Антон не видел снов в ночь воскресенья, но почему-то тяжелые чувства, засевшие с выходных, схлынули к утру понедельника, когда он встал с кровати. Будто знал, что жизнь войдет в правильное русло, как только он займет себя рутиной, даже учебной. Зимний воздух хлестко прошелся по щекам, носу, забрался в рот при вдохе, отрезвляя и придавая чувство бодрости. Антон даже почувствовал себя как-то поуверенней и зашагал по протоптанной дороге в школу. Он старался не думать о том, как его встретят в классе, что скажут ему учителя и одноклассники. Он лишь знал, что Полина, скорее всего, будет ему рада, а Семён ничего не сделает ему, если верить словам Ромки. Меньше всего хотелось думать о родителях. Уже на подходе к зданию желудок начало одолевать знакомое чувство опасности, как в первый школьный день, когда совершенно не знал, что преподнесёт ему новый класс. А в последующие дни — неизвестность от встреч с Ромкой. Антон клюнул носом, чувствуя нагоняющую его усталость. Бодрость, с которой он подорвался с кровати и которая вела его через лес, понемногу отступала. Особенно едва Антон шагнул в школу и оказался в тепле, разморившем его голову. Мысли стали какими-то глупыми, ненавязчивыми и больше напоминали лепет пьяного, нежели осознанные доводы. — Что ж вас всех в школу так рано тянет? — пробормотала уборщица, прошедшая мимо него. Он не нашёлся с ответом. Да и вряд ли от Антона он требовался. Оставалось смирно повесить куртку, переобуться и двинуться по тихим коридорам. Чувство предвкушения немного схлынуло, когда он понял, что понадобится прождать ещё с двадцать минут, прежде чем подтянутся первые одноклассники. Ох-х… Дожить бы до этого момента! Он с обреченностью прошагал в класс, который, к его великому счастью, оказался открыт. Антон скользнул в дверной проем, тут же окинув помещение быстрым взглядом. Никого. Даже на учительском столе нет ни сумки, ни тетрадей. Но ему особо не было до этого дела. Буквально-таки проплыв к своей парте, Антон уселся за стул и, вздохнув, положил голову на сложенные руки. Коридоры звенели гулкой тишиной, стены резонировали пустотой. Поначалу вокруг было настолько… никак, что когда за дверью зазвучали первые шаги, голоса учителей и школьников, Антон против воли дрогнул. Сквозь подступающий сон он улавливал звуки, долетающие до его ушей. В какой-то момент он действительно провалился в дрему, невзирая на затекшую шею и немного неудобное положение. Раздавшийся щелчок двери не особо всколыхнул его. Но вот резко раздавшееся «Ой!» показалось таким истошным, что Антон резко распрямился, морщась от ударившего в глаза света и развернулся с недовольным лицом к двери. В проеме стояла Катя, которую сейчас Антон был не особо рад видеть. Сейчас он казался себе особенно помятым и всклокоченным. А её отутюженный вид только лишний раз напоминал об этом. Но что удивило больше: обычная выдержка на Катином лице не наблюдалась. Сошло оценивающее выражение, холод в глазах. Она казалась больше растерянной. — Ты чего тут делаешь? — осторожно поинтересовалась Катя, решившись разрезать неловкую паузу. — Я ждал урок… — Антон надеялся, что спросонья он ответил не слишком невнятно. Катя хлопнула глазами непонимающе и нахмурилась — Урок не здесь будет. Он в двадцатом. Скоро начнется уже. Антон тупо уставился на неё, потратив с несколько секунд на обработку услышанного. Видимо, Катя истолковала это по-своему и сделала пару шагов в его сторону, спросив вкрадчиво: — Ты точно в порядке? — Да все нормально, — отмахнулся Антон, тряхнув головой. Чтобы как-то перенаправить этот некомфортный диалог в другое русло, он поинтересовался, — А что ты здесь делаешь тогда? — Мне ведомость подписать надо, — вскинув нос, Катя прошествовала к учительскому столу, склонившись над выдвижными ящиками. — А что за ведомость? — он мог выглядеть как угодно со стороны, но даже Катя после безвылазных выходных виделась ему отрадой. Да и не хотелось, чтобы ситуация с сотрясением за ним закрепилась. И Антон старался поддерживать эту невозмутимость, чтобы лишний раз не заострять на себе внимание. Однако взгляд Кати, адресованный ему, говорил, что его попытка выглядеть непринуждённым не увенчалась успехом. Хотя, её можно было понять: Антон наверняка сейчас смотрелся более, чем нелепо. — Посадка в классе, — Катя сказала, как отрезала. Вот тогда он, готовый уже согласно промычать на её ответ что-то в стиле «Ах, вот оно что», замер в непонимании. — Подожди, что значит посадка… — запоздало осознав, что бубнит себе под нос, Антон озвучил погромче, — Нас меняют?.. — Боже, не взвивайся так, — Катя закатила глаза, — Ты так же сидишь с Полиной, просто вас отсадят на другую парту. Признаться, Катя неплохо понимала что к чему. Даже если всё и началось налаживаться, от такого соседа, как Полина, Антон не хотел отказываться. Особенно сейчас, когда так хотел её увидеть. — Да я не из-за этого… — запоздало отмахнулся он, в смятении подбирая слова. — Как же, — Катя усмехнулась, но чуть более добродушно, чем обычно, и выражение её лица стало непривычно мягким. Антон даже слегка растерялся. Она закончила с подписями и распрямилась, — Ты тут до завтрашнего дня проторчишь? Пойдём уже! Антон поправил очки на переносице и тут же поднялся с насиженного места. Ноги сильно затекли, и он поморщился, когда стопы будто сотней маленьких иголочек закололо. — Ты в порядке? — до него донесся голос Кати, который звучал… на удивление обеспокоенно. Он поднял на неё взгляд. Она уже сделала шаг по направлению к нему и чуть вытянула руку, будто бы была готова подхватить его, если Антон упадет. Почему-то именно этот жест показался ему трогательным, и он даже на секунду ощутил признательность. — Все нормально, — Антон выдохнул, а потом, слегка потянувшись, произнес практически нараспев, — Запереживала уже? — Обязательно, — беззлобно фыркнула Катя, скрестив руки на груди, — Меня же на ковер позовут, если ты прямо здесь повалишься. Антон, будто бы оценивая, оглядел пространство вокруг себя: — Мог бы, но не здесь. Даже если у тебя будут проблемы, чего очень хотелось бы. — Мне кажется, что язык у тебя уж слишком развязный, — Катя направилась к двери, но даже отходя от него, она мельком бросала взгляды, точно пытаясь понять, пытается ли он язвительностью перекрыть плохое самочувствие. Она действительно побеспокоилась за него, и Антон, ожидавший встречи с классом, даже порадовался, что первым делом пересёкся с ней. Она его конкретно успокоила. — А по-моему, в самый раз, — он поднял свой портфель и пошел к выходу из класса, произнеся последнюю реплику уже гораздо мягче. Просто потому что он не мог плеваться сарказмом в сторону Кати, которая оказалась неравнодушна к тому, что он мог чувствовать себя хреново. Пропустив её перед собой, Антон вышел вместе с ней в коридор. У двадцатого кабинета уже собралась горстка одноклассников, среди которых Антон успел выцепить Ромку и Бяшу, одетых в теплые свитера, немного пестревшие среди школьной формы остальных. Как только он пересекся с Ромкой взглядом, в глазах второго промелькнул спектр эмоций: от узнавания до настороженности. Антон, не зная, куда себя деть, кивнул головой в знак приветствия и расслабленно выдохнул, потому что Ромка моментально ответил тем же жестом, безо всякого раздражения, а потом развернулся к Бяше, продолжая разговор. Антон даже не успел толком подумать об этом, потому что его быстро заключили в крепкие объятия. — Быстро же ты меня нашла, — он улыбнулся и сжал Полину в ответ, — Доброе утро. — Ну ещё бы, — она отстранилась, оглядев его, словно проверяя на наличие мало-мальского урона и с нежностью протянула, — Как я рада тебя видеть! — А если я скажу, что я тебя не очень рад? — вкрадчиво начал Антон и истерически захихикал, когда Полина легонько ткнула его пальцем в ребра. — Мне кажется, что ты не хочешь этого делать, — миролюбиво произнесла она, — Думаешь, что если только из больницы выписался, то никто тебя не тронет? — Какой ужас, — Антон прислонил ладонь к губам, — Ты сейчас произнесла это знаешь в чьей манере? — он стрельнул взглядом в Ромку, и Полина, вначале непонимающе глядящая на него, смекнула, что к чему и громко усмехнулась. — А ты ведь прав! Знаешь, чего не хватает только? — Полина резко вскинула брови, растянув рот в чудовищном, совершенно непохожем на Ромин оскале, — Че, думаешь тебя никто не… — Полин, перестань! — оглядываясь по сторонам, судорожно шепнул Антон, и они синхронно прыснули от смеха, пытаясь сохранить крупицы хоть какой-то невозмутимости, — Это было вообще непохоже, — переведя дыхание, заметил он. — Поэтому ты так хихикал? Научись врать! Они встали к стене, чтобы не стоять посреди коридора. Теперь Антон чувствовал себя уже гораздо лучше. Стоило лишь немного подурачиться с Полиной, вернуться в школьную атмосферу, как вновь все вошло в колею. Когда он склонился над портфелем, проверяя, взял ли все с собой, то услышал слева от себя смешок, замаскированный под фырканье. Он озадаченно повернул голову в сторону и, к своему удивлению, понял, Ромка, прислонившийся к стене, был источником звука. Он даже не пытался скрыть усмешку, и Антон, поняв по его взгляду, что Ромкино веселье направлено на него, спросил с осторожным любопытством: — Что смешного? — У тебя вся рожа смятая, — хмыкнул Ромка, и Бяша, стоявший неподалеку, залился смехом. Антон моргнул. Что? Это было все, что смог произнести Ромка спустя какое-то количество времени? И после того, что произошло за ту неделю? Антон тупо уставился на него: — О чем ты? — Я говорю рожа у тебя помятая, — Ромка ткнул пальцем в собственную щеку, словно демонстрируя, где конкретно у Антона «рожа помятая», — Как из жопы, — он заржал вместе с Бяшей на пару. Антон еле подавил в себе желание хлопнуть себя по лбу ладонью. Ну точно же! До прихода Кати в класс он спал, уложив лицо на руки — на щеках остались следы от рубашки. Но неужели этой глупости оказалось достаточно, чтобы вызвать у Ромки приступ веселья? — Шутки у тебя, как из жопы, — закатил глаза Антон, но его раздражение ничего у этих придурков не вызвало, кроме смеха. — А никто и не шутит, на, — хихикнул Бяша. — Что? Прям помятый? — Антон развернулся к Полине, растерянно смотря на неё. Она мягко улыбнулась и покачала головой: — Все в порядке у тебя, не обращай внимания. — Ага, так и сказала она ему правду, — сказал Рома Бяше, но до ушей Антона его реплика все равно дошла. И до Полининых тоже. — Ромочка, а мне напомнить, какой помятый был ты на выпускном в девятом? — голос Полины был практически медовым. Она миролюбиво склонила голову, с интересом наблюдая, какой эффект воспроизведет её реплика. Видимо, ей удалось нащупать рычаг давления, поскольку Ромка, будто бы поперхнувшись, посмотрел на Полину таким взглядом, которого Антон прежде не видел: растерянным и возмущенным, тем самым вызвав у неё искренний и беззлобный смех. — А что было на выпускном? — поинтересовался Антон в первую очередь машинально, а во вторую — уже из любопытства. О чем он не подумал, так это о том, что Ромку его невольный интерес выведет из себя. — Рожа была твоя смятая, Петров, — гаркнул Ромка, скрестив руки на груди. — О, на. Точно ведь, на выпуске ж было, — подал голос Бяша. Видимо, вспомнив, как это все было, он засмеялся во весь голос, — Мы потом эту ебулду с неделю стирали, на! — Ну-ка на ноль ебало, хер ты мыльный! — Ромка, оскорбленный тем, что даже лучший друг за него не вступился, злобно оскалился на него, но Бяше от этого было ни жарко, ни холодно: — Ну, не стесняйся, Ромыч! — сквозь приступы смеха выговорил он, — С кем не бывает все-таки, на! — Рома переборщил, — продолжила повествование Полина и прочистила горло, пытаясь сдержать смешки, — С чачей Тихона, так что… — Полин, — предупреждающе произнес Ромка, и она, раскинув руки в стороны, ответила так, будто все происходящее не зависело от неё: — Так у кого там «рожа смятая»? Теперь Антон всё узнает, — последние слова она буквально шептала вполголоса со страшными глазами. — Да понял я тебя, понял, — раздраженно отмахнулся Ромка и, прислонившись к стене. Он посмотрел на все ещё посмеивающегося Бяшу и процедил раздраженно, — Прикуси. Антон усмехнулся, глядя на них. Несмотря на то, что его участие в разговоре было минимальным, это было приятно — стоять и непринуждённо болтать, будто у них были какие-то совместные воспоминания или шутки. — Ты идешь? — Полина обратилась к нему, и Антон, выйдя из прострации, понял, что учитель уже давно подошел и все потихоньку заходили в класс. — Да, пойдем, — пробормотал он, входя с Полиной внутрь, — Я только переживаю немного… — А что случилось? — Я вообще домашнюю работу не делал, — Антон сконфуженно поправил очки на переносице и прошелся быстрым взглядом по одноклассникам, которые уже рассаживались по своим местам. — А-а, — беспечно протянула Полина, и Антон, подумав, что она равнодушно отнеслась к его проблеме, хотел быстро перевести тему. Но она продолжила, — Домашней работы почти ни по каким предметам не задали. Разве что, кое-что по тригонометрическим штукам задали сделать, но я могу дать списать, если что. — Ох… — с облегчением усевшись за парту, он сладко потянулся, — Спасибо, очень выручишь… — Правда? Блин, надо было промолчать, — с сарказмом кинула Полина и засмеялась, заметив его едкий взгляд, — Ну все-все. Больше не буду, — она сложила руки в примирительном жесте. — Очень разумно с твоей стороны, — хмыкнул Антон, и Полина, издав смешок, качнула головой. День получался достаточно сносным, надо будет позже заглянуть к Оле в класс, чтобы она подождала его после продлёнки. А уже потом, дома, предстоит объясняться перед родителями. Встреча с ними была единственной оставшейся проблемой. Это и радовало, и огорчало. Копошение сзади вперемешку с тихими ругательствами привлекло внимание Антона, и он, чуть повернув голову назад, оторопел, увидев Ромку, небрежно и злостно копающегося в своем рюкзаке. Тот, поняв, что на него смотрят, вцепился в него хмурым взглядом. — Че зырло точишь? — процедил он. Антон сглотнул и произнес, пытаясь сохранить в голосе хотя бы толику такого же наезда, с которым говорил Ромка. — А ты тут чего делаешь? — Теперь, блять, живу тут! — фыркнул тот. — Роман! Что за гадости опять я слышу от тебя? — возмущенно подняла голос преподавательница, и Ромка, тут же стушевавшись, раскланялся: — Ольга Ивановна, мой большой пардон… — а потом, понизив голос так, чтобы услышать его было уже сложнее, пояснил Антону, — Сижу я здесь теперь. По посадке. — Точно, я забыл, что посадку поменяли, — понятливо произнес Антон, взъерошив свободной рукой волосы, и Ромка, проследив за этим жестом внимательным взглядом, развернулся в сторону Бяши и произнес быстро: — У тебя ручка есть, да, нет? — Хламидиям привет, — пробубнил Бяша, и, потянувшись, качнул головой отрицательно, — Не. Ромка приглушенно ругнулся, и коротко шепнул: — Полин, выручай, а? — Сейчас, может, у меня найдется та, что пишет… — Полина склонилась над своим портфелем и стала внимательно копаться в содержимом. Антон пересекся взглядами с Ромкой и почему-то понял, что может помочь. Полина всё ещё возилась с рюкзаком. А вот Антону ничего не стоило потянуться к пеналу, который он бережно складывал со вчерашнего вечера. В глазах Ромки пусть и была немая просьба, но Антон хотел дождаться момента, когда его попросят. Это не было чем-то значительным, но было скорее любопытно. Антон внимательно глядел на Ромку, и тот, прикрыв глаза, спросил с заметным неудовольствием и раздражением в голосе: — Ну, у тебя-то ручка есть? — Есть, — Антон кивнул и вытащил из пенала принадлежность, протянув её Ромке, — Только не грызи. — Завтрак через два урока, умник, — закатил глаза Ромка и небрежным движением забрал ручку из пальцев Антона, — Я найду, че погрызть. — И слава Богу. — Давай-ка не выкобенивайся. — Ну-ну. — Баранки гну, — Ромка быстро находился с ответами, и Антон фыркнул: — Я уж думал, ты поумнее вывернешься. Ромка посмотрел на него долгим взглядом. — Я тебе не подружайка, Петров. Пиздеть буду, как мне хочется. — Тогда отдавай ручку. — Нахер иди, не отдам, — буркнул Ромка и уселся за парту, раскрыв небрежным движением свою исписанную тетрадь. Скачущие по строчкам буквы выглядели… своеобразно. Антон поспешил отвернуться, чтобы не привлекать лишний раз внимание и не схлопотать за то, что он откровенно пялится в чужие записи. Урок проходил в очень неспешном, спокойном ритме. Оттого всякий дискомфорт, который он поначалу ощущал, исчез безо всякого следа. Изменения в посадке тоже никак не отразились ни на учебе, ни на душевном равновесии Антона. Бяша с Ромой, к его удивлению, вели себя достаточно спокойно. Перешептывались время от времени, иногда тихо посмеивались, бубнили, если надо было что-то дописать, когда они отставали за учителем. Но в остальном они сидели очень мирно. Антон ввиду своей глупости ожидал каких-то тычков или подколок, но… Видимо, сюрпризов много не бывает. — Ты участвуешь в поездке? — спросила его Полина во время перемены, когда Антон сидел, положив голову на сложенные руки. Он озадаченно нахмурил брови: — А что за поездка? — Антон, ты откуда вылез? — она не сдержал смешка, и Полина пояснила, — Всех родителей же обзванивали. Позавчера ещё. Антон, поначалу хотевший оправдаться тем, что не был в школе, проглотил все свои доводы. Мама не могла случайным образом пропустить звонок. Позавчера Антон слышал, как звонил телефон и как трубку брала именно она. Значит, решила промолчать и ему ничего не говорить. Может, надеялась, что Антон об этом точно не узнает? Эта догадка действительно подпортила ему настроение, но ещё хуже стало, когда он подумал: а что, если мама отказалась, ссылаясь на то, Антон переходит на домашнее обучение? Этой мысли было достаточно, чтобы с тяжестью вздохнуть. Он постарался стряхнуть с себя всё негативное и беспечно произнес: — Ну, не знаю. Может, мы не услышали телефон. Но я думаю, в таком случае нам позвонят ещё раз. — Скорее всего, — задумчиво ответила Полина. Надо отдать ей должное: вряд ли поверила ему на слово, но докапываться не стала. На самом деле, ему не очень хотелось чтобы она знала о конфликте с родителями, уходе со школы. И что в принципе вся его семья держится на каких-то щепках, и одного щелбана хватит, чтобы снести все напрочь. — А что вообще за поездка? — ну, в этом вопросе Антон был искренен. — Мы хотим съездить до Екатеринбурга, — Полина чуть улыбнулась, — После Нового года планируется. Хотят вместо учебного дня поставить. Лилия Павловна сказала, что, скорее всего, поедем в кинотеатр, или, может быть, даже на спектакль какой-нибудь пойдем. И потом, после всего этого, ещё и в кафе, здорово, да? — Ох… — Антон поначалу думал, что «поездка» под собой наверняка подразумевала поход в какой-нибудь музей монетного двора, с крошечными экспонатами, с датами и текстом… Но то, что описывала Полина, виделось ему замечательным, — Это так здорово, Полин, — на секунду он даже ощутил зависть. Просто потому, что он, скорее всего, никуда не поедет. И это его грызло. Сам Антон не был в кинотеатре, наверное, уже лет сто, про кафе уже и вспоминать не стоит. В последний раз он туда ездил как раз с родителями. — Конечно, — Полина улыбнулась, — Мне кажется, тебя пустят с нами. Вообще, это не очень дорого, — она задумчиво нахмурилась, — По крайней мере, дедушка не стал долго думать. — Ну, тогда проблем точно не должно возникнуть, — Антон слегка улыбнулся, и Полина практически мгновенно отзеркалила это действие. — Я в театре не была уже лет сто, — прокомментировала она, — А вот тебе куда больше хочется: посмотреть спектакль или фильм? — Ну… — замялся Антон, — Наверное, я бы хотел все-таки пойти в кинотеатр, — и тут же поспешил оправдаться, — Ты, наверное, точно предпочла бы спектакль. Все-таки человек искусства. — Ха-ха, да нет, я бы тоже хотела сходить на фильм, — засмеялась она, и Антон сконфуженно усмехнулся. — Ты застала меня врасплох. — Все в порядке. Я знаю, что по мне так не скажешь. Но кино — это правда очень здорово. А вот Бяша, например, — Полина понизила голос, — Спектакли любит. К нам даже когда детский сад приезжал сценки ставить, Бяше так понравилось — до самого конца просидел. Что уж про реальный театр говорить, — она заулыбалась, а Антон не верил своим ушам. Бяша-то? По нему вообще не скажешь, что он имеет хоть какие-то хобби кроме шатаний по лесу. А тут… спектакли. Такое чувство, будто бы он и не учился здесь вовсе, а только-только начинал прозревать. Но это, на самом деле, радовало. Теперь-то он точно знал, что никто в этом классе и в половину не такой однобокий, каким бы мог показаться изначально. Бяша, судя по всему, вполуха слышавший разговор, тут же встрепенулся, когда по мимолетному и осторожному взгляду Антона понял, что речь все-таки шла о нем. — Полинка, — обиженно произнес он, и она сразу же сделалась виноватой. — Прости… — произнесла она с искренним сожалением, — Прости пожалуйста. Я ничего плохого в виду не имела. Я просто… — Полина замялась, силясь подобрать аргумент, но Антон продолжил вместо неё: — Я не знал об этом. А в театре ты спектакли видел? Интерес в его голосе насторожил Бяшу, уже готового изойтись возмущениями. Прищурившись, он внимательно посмотрел на него с Полиной, и произнес с большой долей осторожности: — Было дело, на. — Давно? — полюбопытствовал Антон. — Конечно, давно! А я что, выгляжу так, будто по театрам шатаюсь, на? — ощетинился Бяша. — Я не это имел в виду, — оправдался Антон, — Просто… — он взъерошил волосы, — Не хочу, чтоб ты думал, будто я смеюсь над тобой. Я бы не стал. — Я понял, Петров, — сухо ответил Бяша. — В любом случае, — попыталась сгладить ситуацию Полина, — Я говорила о том, что между кино и спектаклем все выбирают совершенно по-разному. Не обижайся на меня, пожалуйста, хорошо? — она попыталась примирительно улыбнуться, — Я никогда не скажу про тебя плохо. Видимо, такие искренние заверения Полины смогли растопить неприступность Бяши. Немного зардевшись, он фыркнул и произнес нарочито небрежно: — Было бы за что обижаться. — Ну, тут уж да, — внезапно подал голос Ромка, до этого лежавший на парте головой на сложенных руках. Он приподнялся и сверкнул едкой усмешкой, обратившись к Бяше, — Раз уж любишь мужиков в колготках — твои проблемы, — он заржал, получив подзатыльник от смутившегося друга. — Ой, дуло залепи своё, — проворчал Бяша, — Там вообще-то разные костюмы бывают. — Ой, да-да, — протянул Рома, — Расскажешь. — А сам-то че? — взбелениться Бяше не составило усилий, — Сам вечно сопли жуешь, если фильмы смотришь, на! — Хорош пургу гнать! — реакция Ромки последовала незамедлительно, от возмущения он даже хватал воздух ртом. Антон про себя отметил, что с изменениями в посадке он стал видеть и слышать Рому с Бяшей гораздо чаще, чем до этого. И трудно было сказать, радовало ли это его или все же больше огорчало.

***

— Ты не сказала мне о поездке. Мама скрестила руки на груди, и непреклонность её позы едва ли придавала смелости, чтобы говорить дальше. Он был вынужден приложить определенные усилия, заставившие его продолжить: — Настолько сильно не хочешь, чтобы я поехал? Такая догадка виделась страшной несправедливостью. Так что в глубине души он мечтал услышать, как мама это опровергнет и заверит, что поездка состоится. — Почему ты сегодня ушел? — вместо того, чтобы ответить на вопрос, мама перешла в наступление, и злость вспыхнула в Антоне. — Я ушел в школу, потому что не могу уже сидеть дома. Я забрал Олю, дошел вместе с ней до дома, какие теперь проблемы? — процедил он, и мамины брови сошлись на переносице. — А нам, значит, говорить ничего не надо? Ушел из дома, и поминай, как звали. — Мам, — Антон прикрыл глаза и вздохнул, пытаясь унять бушующий шторм, — Ты слушала, что я говорил? Почему я ушёл, можем поговорить. Ты можешь ответить на мой вопрос? Или не хочешь? Мамины глаза сверкнули недобрым огнем, как обычно бывало всегда, если кто-то решался ей как-либо возразить, но Антон предпочел напороться на её гнев, нежели оставить вопрос открытым. — Антон, — произнесла она холодно, проговаривая каждое слово, — Ты только что выписался из больницы, в которой лежал с сотрясением. Как я, по-твоему, должна отпускать тебя ещё и в другой город? — Конечно, ведь поездка всего через две недели, — с сарказмом произнес он, — Мам, ты смеешься надо мной? Если ты не хочешь платить за это, или… — он всплеснул руками, — Или, я не знаю, просто не хочешь, чтобы я куда-то ехал, лучше скажи прямым текстом. А не делай из меня больного. Он вышел из кухни, проигнорировав все, что мама собиралась ему сказать. Внутри скреблось раздражение, потому что он не знал, куда деть собственные эмоции. Хотелось накричать на маму, вытрясти из неё все, о чем она молчит, заставить её, в конце концов, дать ему возможность выехать из этого несчастного посёлка. — Антон! Он застыл посреди коридора уже на подходе к лестнице. Голос был папин, он звал его из зала. Поджав губы, Антон направился в комнату, впиваясь ногтями в ладони. Он уже был заранее готов к обвинениям, которые предсказуемо польются и с папиной стороны, однако тот не выглядел так, будто бы собирался ругать его. Напротив, он выглядел довольно-таки напряженным, поэтому Антон непроизвольно почувствовал волнение. Папа кивнул: — Не злись на маму. Она просто переживает. — Я понимаю, — выдохнул он, поправляя очки, — Что не надо было без предупреждения уходить. Но и она хороша, — тлеющие угольки внутри вновь опасно заискрили, грозя превратиться в пожар, — Ненавидит, когда недоговаривают, а сама о поездке этой… Надеялась, видимо, что это мимо меня пройдет. — Знаешь, — начал папа, — Учитывая, что она и в школу тебя отпускала с трудом, я не удивлен, что она не может отпустить тебя уже в другой город. — Я же сказал ей, что теперь все в порядке, — с тяжестью выговорил Антон, — И что я в перемирии с этими парнями. — А парни-то об этом знают? Или ты опять нам пыль в глаза пускаешь, а потом нам позвонят и скажут, что с тобой случилось что-то похуже? — Не будет такого, — возразил он, — Между прочим, когда Оля убежала, — папино лицо поморщилось, поскольку ему все ещё было тяжело слышать об этой ситуации, которая, фактически, случилась из-за него, — Именно эти парни и помогли мне отыскать её. Папа застыл. — Правда? — Ну, вроде шутки не шучу, — фыркнул Антон, — Когда Оля убежала, я встретил их в лесу, и они помогли мне её отыскать, потому что знали эту местность очень хорошо. Папа смотрел на Антона очень долгим взглядом, в котором читались смятение и неподдельное изумление: — Я этого не знал. — Да, вы решили сначала со мной поругаться, — Антон пытался говорить со злостью, но её уже и не осталось. Была лишь усталость, потому что отношения между ним и родителями напоминали глухую стену — не пробить ни послушанием, ни грубостью. Папа молчал примерно с полминуты, и за это время в голове пронеслась куча вариантов, что может быть дальше. — Я поговорю с мамой, — наконец, озвучил он, — Насчет поездки, — Антон облегченно выдохнул, но не слишком очевидно, чтобы не привлекать внимание со стороны папы, сидевшего в задумчивости, — И думаю, что нам стоит как-то отблагодарить их. Он нахмурился. Не шибко-то и хотелось представлять встречу его родителей с Бяшей и Ромкой. Антон тряхнул головой. Вначале следовало бы как-то внятно ответить отцу: — Посмотрим потом. Но, пожалуйста, — он вздохнул, — Поговори с мамой. Я правда очень хочу поехать. — Хорошо, — папа кивнул, и Антон почувствовал на мгновение какое-то крошечное, приятно кольнувшее его облегчение. — Спасибо, — с искренней благодарностью в голосе произнес он, и уже хотел уйти из комнаты, но папа внезапно продолжил: — Кстати, может, хоть это тебя обрадует, — он поднял со стола небольшую стопку, и, только приглядевшись, Антон, наконец, понял, что это, — Ты, вроде как, кассеты просил. Мне удалось кое-какие найти… Сказали, что музыка отличная. — Да, — Антон коротко улыбнулся, — Спасибо, они были очень нужны. — Я проверил, все звучит хорошо, — папа явно обрадовался тому, что Антон смягчился и даже позволил себе улыбку, пока протягивал стопку, — Если хочешь, можешь тоже послушать. — Хорошо, — Антон, аккуратно забрав из папиных рук, двинулся к лестнице. Учитывая, что он был свободен, у него действительно появилось время, которое он бы мог посвятить Полининому подарку. Он осмотрел кассеты, чтобы разглядеть подписи. На самом деле, названия на них не очень-то и много дали ему. Мельком он увидел выведенное витиеватым почерком Шуберт, и в целом был удовлетворен. Как минимум, любимый композитор Полины здесь имелся. Но все же хотелось убедиться лично, что за музыка содержится на кассетах.

***

Всего было три кассеты, и, учитывая, что папа достал их в достаточно короткие сроки, этого было вполне достаточно. Три кассеты и три композитора. Антон решил начать с Шубертовского «Лесного царя» и вставил кассету в проигрыватель. Он совершенно ничего не смыслил в классике, поэтому с решительным скепсисом отнесся к светской музыке, которую ему предстояло прослушать. «Просто проверю…» Когда с первых же секунд агрессивно заиграли тревожные ноты, он вздрогнул на месте и запоздало выкрутил громкость немного пониже. Сев напротив проигрывателя, он подогнул к себе колени и прикрыл глаза, вслушиваясь в музыку. Он даже сам не обратил внимания на то, что дослушал до конца — произведение оказалось довольно коротким. Он прослушал произведение «Палладио», которое ему запомнилось и показалось достаточно современно звучащим на фоне классики. Антон рос в интеллигентной семье, но всё равно считал себя дилетантом, когда речь заходила о музыке: не мог поддержать разговор о композиторе. Или об их произведениях. И музыка не всегда была ему близка. Но тут, надо было признать, подобрали универсально. Последним шел Рахманинов, о котором Антон что-то более-менее знал — хотя бы то, что им обоим довелось пожить в одном веке. Он вставил кассету в проигрыватель и облегченно выдохнул, понимая, что эта — последняя. Ему понравилось в достаточной мере все, что принес папа, так что даже если третья окажется не впечатляющей, то смысла для огорчений не будет. Появилось знакомое шипение, и, будто понемногу просачиваясь из темноты, тихо зазвучали аккорды. Все громче, и громче… К последним перезвонам, таким громким и похожим на колокола, Антон почувствовал, как содрогается его сердце. Музыка, к которой он по обыкновению был практически равнодушен, заставила его встрепенуться, и он не мог объяснить этого. В голове возникли тысячи образов, и они проносились перед глазами, сменяя друг друга. И даже не все из них были связаны с тем, что происходило сейчас. Он представлял перед собой заснеженные дали, берег Байкала, на который папа отвозил их с Олей совсем маленькими. Промозглую, тихую площадку возле одной из их временных квартир. Набережную Иркутска — он так скучал по этому городу… Вспомнилась мама, выкрикивавшая проклятья в папин адрес, первая их крупная ссора, к которой Антон совершенно не был готов, будучи десятилетним. Он вспомнил, как ревел один в комнате вместе с Олей, которая не совсем понимала, что происходит, но плакала вместе с ним. Тогда он прижимал её к себе и хлюпал носом, слушая, как гремит весь мир за стеной, в комнате родителей. Вспомнил, как он еле успевал бежать за папой к машине вместе с мамой, бледной, как смерть, и прижимавшей к себе Олю, когда пьяные соседи в Омске устроили страшный дебош и чуть не вломились к ним в дом. Он вспомнил, как с каким-то шоком разглядывал крошечное, немного сморщенное, красное Олино лицо, когда увидел её впервые, будучи шестилетним. Как он не верил смеющемуся папе, что это его сестра, потому что не может этот комок в одеялах быть сестрой. Как она будет бегать? Или разговаривать? Антон не мог избавиться от этих образов, возникавших в голове. Как он потерялся в гастрономе и ревел посреди отдела, до смерти перепуганный. Как сцепился с Олей, и она вопила так, что в ушах стоял перезвон. Как после самой страшной ссоры родителей мама слабо улыбалась ему на кухне на следующий день, и, когда зазевалась и забыла одернуть рукава, Антон увидел синяки на её запястьях, напоминающие хватку пальцев. И как в тот же день он впервые в жизни услышал, как папа плакал, заходясь в невнятных извинениях, хотя он не плакал даже когда бабушка умерла. Все пять лет, проведенные в скандалах, спонтанный переезд… Внезапно в голове, словно высеченное на камне, очертилось суровое Ромкино лицо, с сочащимся во взгляде презрением. Глядящее на Антона, лежавшего на снегу. Холод ножа бабочки, надрезавшего его щеку, был столь ощутимым, что Антон даже вздрогнул и рассеянно провел пальцами по щеке. Возникло лицо Полины, мягко улыбающееся ему. По коже словно пробежал мороз, когда он вспомнил ледяную ночь в лесу, когда пропала Оля, как он бродил по роще и не мог выбраться оттуда на физкультуре… Все это перерабатывалось в голове, переосмыслялось по новой, и когда первая часть концерта закончилась, и музыка остановилась, Антон почувствовал себя космонавтом, оказавшимся на земле. Он не ожидал, что музыка так затронет его и заставит вспомнить те события, которые привели к тому, что Антон, будучи тем, кем он был, сидел на ковре возле проигрывателя. Музыка немного, но вылечила тяжелые чувства, которые он протаскивал за собой уже долгое время. Он вытащил кассету из проигрывателя и ещё раз вгляделся в подпись, словно впитывая и навсегда запоминая буквы, составляющее имя композитора и произведение, которое он услышал. С.В. Рахманинов. Второй концерт. Исп. Ван Клиберн. Он сухими губами прошептал написанное, проводя пальцами по буквам, будто пытаясь найти что-то ещё, что осталось незамеченным. — Тоша, а завтра… — Оля зашла в комнату, и судя по всему у Антона действительно было печальное лицо, потому что она практически сразу спросила обеспокоенно, — Ты чего?.. — Да, Оль, все в порядке, — он ободряюще улыбнулся ей, но Оля выглядела так, будто не очень ему поверила. Антон поинтересовался, — Ты что-то хотела узнать? — Я… — Оля нахмурилась, поджав губы, а затем простонала, — Ох-х, я уже не вспомню… Он подумал о том, что Оля, в отличие от него, в хаосе из родительских ссор, отъездов, смен школ и друзей была практически с самого начала. И ничего из этого не помешало ей растерять и толики любви, которую она щедро отдавала каждому в семье. Антон преисполнился сильной признательностью. — Оль, — она перевела растерянный взгляд на него, и он, слегка улыбнувшись, произнес, — Пошли чай попьем.