Keep silence

Карандаш порхал над бумагой, рождая небрежные линии из-под грифеля. Линии складывались в силуэт, и Антон, даже приглядываясь со стороны, чувствовал в некотором смысле удовлетворение. Он наметил все: от выражения лица до деталей волос и цветов, обрамляющих его. Ему нравилась мысль, что его подарок получается действительно неплохим. До Нового года оставалось не так много, но Антон в принципе успевал. Он сумел купить немного сладостей для Полины, которые были бы приятным дополнением к презенту, кассеты тоже были у него, а портрет уже вовсю рисовался, так что он довольно предвкушал Полинину радость, когда она все это получит. В школе все тоже постепенно налаживалось. С одноклассниками Антон понемногу находил общий язык, перебросился парой фраз с Ромкой или Бяшей. Что-то вроде «Привет», «Ага» или «Да». Полина не наседала активно, но все же старалась сделать обстоятельства такими, чтобы Антон мог взаимодействовать с парнями мирно. Он не совсем понимал, что в понимании Полины значит «мирно»? Если сравнивать с событиями трехнедельной давности, то они общались практически как лучшие друзья. Ромка в этом непонимании сошелся с Антоном. Он тоже не мог просечь, что от него хотят. «Я ему в жопу дышать должен или что?» — возмутился он, и Полина, не выдерживая напора его искреннего, раздражительного непонимания, взрывалась смехом, прижимая ладони к губам. «Нет, Ром, в жопу, так сказать, дышать не обязательно, можешь и на воздух. Просто лишнего не говори» — искренне веселилась она. Школа не сильно нагружала голову. В последние дни перед новогодними каникулами учителя дали им возможность немного отключить голову, и позволить предметам проплывать мимо, особо не цепляя. Родители все продолжали вести невидимую борьбу, сами не зная с кем: с ним и Олей, между собой, или внутри самих себя. Но факт оставался фактом: угрюмая атмосфера дома начинала давить на Антона, что уж там говорить про Олю. Она в последние дни перед Новым годом была хмурой, замечая, что никто не подхватывает дух праздника. Ещё никогда их дом не был таким мрачным, даже в период самых тяжелых времен родители делали им праздник, а сейчас Антон и Оля сидели по комнатам, как в бочке — зажато и без движений. Хорошее настроение временами возвращалось к Оле, когда они шли в школу. В целом, Антон был солидарен с ней по этому вопросу. В классе сестру ждали её подружки, а его — Полина, так что хотя бы там можно было чувствовать, как удавка на шее ослабевает. Пока Антон вырисовывал карандашом линию подбородка, вспомнилось, что нужно немного подождать Олю с продлёнки, прежде чем пойти с ней домой. Потом надо будет закончить портрет там… Карандаш дрогнул в руке, когда Антон вспомнил, что вопрос о поездке с классом все ещё остаётся нерешенным. Хорошо бы и это прояснить. Лилия Павловна сказала, что у него ещё есть время, чтобы согласиться и внести деньги. Это, в целом, играло Антону на руку. — Что делаешь? — радостный Полинин голос из-за спины заставил Антона подскочить на месте и аккуратно прикрыть портрет учебником. — Да задумался просто, — он старался ответить максимально невозмутимо, — А ты разве не собиралась в столовую пойти? — Да я только что оттуда, — Полина потянулась и положила на парту завернутую в салфетку булочку, — Ты весь день ничего не ел. Самое время, — её лицо сменилось с довольного на обеспокоенное, — Антон, ты чего? — Все хорошо, — он и сам растерялся от того, как растрогался от такой будничной мелочи. Даже засмеялся, — Спасибо, это очень мило… — Ой, вот хули ты такой Нюник? — раздраженно произнес из-за спины Ромка, не отрывая головы от сложенных рук. Антон нахмурился. Но не потому, что дурацкая подколка его задела, а потому что его будто подловили на чем-то постыдном. Или личном. Уж точно не Ромке следовало совать нос в дела Антона. — А ты чего уши греешь? — процедил он, оборачиваясь вполоборота к Ромке. — Там и греть ничего не надо, ты ж прям над душой сопли и слюни пускаешь. — А может, тебе на лицо наплевать? — выдал Антон, не ожидая такое от самого себя. Он даже потянулся немного вперед, словно на самом деле намереваясь это сделать. — Фу, съебись! — Ромка внезапно резко отклонился назад, подскочив на своем стуле. Антон вначале был немного удивлен такой молниеносной реакцией на глупую реплику. А потом вспомнил, что Рома дружил с Бяшей, и они вполне могли на полном серьёзе проворачивать это. — Да что ты, не бойся! — безжалостно ехидничал Антон, — Мне не жалко! — На тебя мозгов было жалко, — огрызнулся Ромка, и, все ещё находясь на безопасном расстоянии от него, буркнул, — Отвали. — То-то же, — хмыкнул Антон и развернулся обратно к Полине, которая с трудом сдерживала смех, — Спасибо за булочку. Как раз в этот момент в класс зашел Бяша, отряхивающий руки: — Че ты орешь, как свинья, на? — поинтересовался он у Ромки, усаживаясь за парту. — Забей, — мрачно отрезал он и вновь уронил голову на сложенные руки. Бяша пожал плечами и, вынимая помятый учебник из рюкзака, поинтересовался: — А че ты жрать не пошёл-то? Там даже котлеты сварганили. — А че б и нет? — буркнул Рома. — Ну и хер с тобой. Все равно я твою порцию заточил, на, — Бяша хмыкнул. — Мудила прожорливая, — Ромка закатил глаза. Бяшу это оскорбление только больше развеселило, и он отвесил другу подзатыльник, со смехом уворачиваясь от немедленно последовавшего ответа. Антон следил за этой сценой краем уха и пребывал в каких-то странных чувствах. На грани растерянности и веселья одновременно. Когда в класс зашел учитель, он в смятении развернулся к своему месту и уставился в тетрадь. Все сорок пять минут прошли мимо него, как будто на это время его погрузили в воду. В тетради остался конспект, но Антон не был уверен, сможет ли он вспомнить его содержание, даже если напряжет голову. Когда прозвенел звонок, он на автомате поднялся с насиженного места, сложил учебники в портфель и, дождавшись Полину, вышел из класса. — Ты сейчас домой? — спросила она, когда они шли по лестнице. — Ну да, — отозвался Антон, — Только Олю подожду. За нами либо папа приедет, либо пойдем пешком. — Хотите, я вас провожу? — предложила Полина. — Ха-ха, ну уж нет, — Антон издал смешок, — Не хотелось бы, чтобы ты шла потом в потемках и заглохла в яме. — Петров, — возмущенно прогремела она, — Это вообще хамство. — Я просто излагаю факты, ба. — Ба? — кажется, Полина была почти в ярости. — Ну конечно, кто вообще говорит «хамство»? Я только от бабушек его и слышу. — А второе сотрясение не хочешь? — Полина с угрозой кивнула на лестницу. — А вот этого не надо, — Антон в мирном жесте выставил руки, — Я всего лишь назвал тебя взрослой не по годам. Это даже комплимент. Он понесся по лестнице, смеясь во все горло, когда Полина кинулась в его сторону, намереваясь дать ему подзатыльник. Они сбежали по ступени, как первоклассники и в результате оба были отчитаны уборщицей самым жестоким образом. — Плут вонючий! — ворчала Полина, и Антон зашелся в новом приступе смеха от абсурдности её ругательств, — Нет, посмотрите на него! Ты просто видишь во мне интеллигента и тащишь меня на свой уровень! — она ладонью обозначила, насколько «низкий» у Антона уровень. — Ну да, теперь мы валяемся на дне, — с сарказмом произнес он, забирая куртку с крючка. — Кошмар, так и дружи с новенькими, — хмыкнула Полина, надевая пальто. Время от времени вступая в словесные схватки и переговариваясь, они вышли из школы, и Антон коротко оглядел школьный двор и крыльцо, пытаясь выцепить в кучке резвящихся детей Олю. Где-то там она точно была. — Ладно, — Полина расправила складки пальто, — Пойду я, наверное. — Да, конечно, — он обернулся к ней и, слегка улыбнувшись, обнял её, — До скорого. — Давай, пока! — она махнула рукой на прощание и, сбежав по ступенькам, ушла в своем направлении. Антон немного посмотрел ей вслед и вернулся к детям. Их было немало. Кто-то играл в догонялки, кто-то в снежки. Олина куртка никак не находилась среди вороха прочих. Неподалеку от школы курили старшеклассники, которым преподаватели устали говорить, что возле детей, да и около заведения курить нельзя. Они лениво о чем-то переговаривались, стряхивая пепел с сигарет. Антон глянул, как к высокой кудрявой девушке и тощему парню подошли особенно храбрые парнишки с классов третьих-четвертых и попросили дать закурить. Это вызвало у старших только приступы несдержанного смеха. Антон среди них увидел и Олиных одноклассников. Дуралеи. Он спустился по лестнице и подошел к двум девочкам, которые, вроде бы как, были из класса Оли. — Девочки, — мягко обратился он к ним, и они вытаращились на него с испуганным интересом, — Оля Петрова в вашем классе учится? — дождавшись робкого кивка, он продолжил, — А где она? — Ну, там вроде… — одна из них махнула рукой в направлении небольшой полянки. — Хорошо, спасибо, — он слегка им улыбнулся и, не дожидаясь ответных улыбок, зашагал в указанном направлении. Вначале он не видел Олю. Вглядывался в бегающих детей, но не различал среди их лиц знакомое. Антон старался не тяготить себя беспокойством. Мысленно подшучивал над собой из-за такой дурацкой, ненужной тревоги, но почему-то все равно не мог взять себя в руки и переместить мысли в позитивное русло. Ещё больше не давало покоя, что он ничего не может разобрать среди бесящейся толпы. Но потом в толпе мелькнула вспышкой яркая куртка Оли, и он пошел быстрее, стараясь не упустить её из виду. И с каждым шагом, пока он приближался к сестре, внутри все сильнее вскипала чистая злоба. Оля сидела в снегу, безуспешно пытаясь подняться, в то время как над ней кружил какой-то уродец в желтой куртке и раз за разом пихал её или кидал в неё слепленные снежки, из-за чего каждая её попытка встать была все неувереннее, заранее обречённая на провал. Она что-то выкрикивала, словно пытаясь достучаться до одноклассника, но он не особо разменивался на слова. Её подружки пытались добраться до неё и помочь ей, но их держали другие мальчишки. Возможно, друзья Олиного обидчика. Антон, чувствуя, как глаза наливаются кровью, направлялся тараном, прямиком к этому говнюку, который, вне всяких сомнений, был Беловым. Где-то внутри была раздраженная мысль, что Оля так и не решилась рассказать об этом Антону, но она быстро заглохла. Какая вообще разница, если сейчас какая-то сволочь обижает его сестру? — Сань! — неуверенно рявкнул один из друзей Белова, уже особо не держа Олину одноклассницу. Видимо, он не решился пойти против кипящего гневом старшеклассника. Но Белов был так увлечен, что пропустил реплику друга мимо ушей. Это только сильнее раззадорило раздражение. Белов заметил его в последний момент, так что Антон, добравшись до него в три широких, стремительных шага, с силой толкнул его двумя руками в плечи. Саша полетел в снег, растерянно вскрикнув, и Антон без особых усилий поднял его, схватив за шкирку, пока Оля растерянно смотрела на происходящее. Он встряхнул Белова и пихнул ещё раз. И раздражённо проговорил: — Ты страх последний потерял? В чём дело? Белов нервно облизнул губы, растерянно переводя дыхание. Взбешенный, он явно поубавил пыл, с которым измывался над Олей. Теперь ему было не до веселья. — Антон, ты чего тут… — полузадушенный голос Оли раздался за спиной Антона. Впервые за очень долгое время она назвала его не «Тоша». Он проигнорировал её реплику, не сводя глаз с начинающего понемногу отходить Белова. — В чём дело, я спрашиваю?! — рявкнул Антон, уже переходя на повышенную интонацию, — Ты с концами оборзел?! Самой сложной задачей было сдерживаться от того, чтобы не пуститься в безудержный поток брани, который хотелось обрушить на этого засранца. Мысли резко оборвались, когда Белов, внезапно поверив в себя, пихнул его в ответ, да с немалой силой. По крайней мере, для ребенка. Антон растерянно шагнул назад и доли секунд смотрел на Белова в полном изумлении. Потом удивление сменилось на досаду. Бить ребёнка — последнее дело. Даже если тот заслуживал. Вместо этого Антон схватил Белова за шкирку, как нашкодившего щенка, и тот начал извиваться и возмущенно вопить: — Пусти! Пусти меня, урод очкастый! — Да с удовольствием! — гаркнул Антон и бросил Белова в снег. Тот мгновенно вскочил на ноги, красный от злости и унижения, — Тебе кто разрешал мою сестру трогать? Тебе что, предупреждения мало было? — Иди нахуй! — от детского голоса Белова, дрожащего от переполняющих его эмоций, становилось немного смешно, но Антон старался не думать о том, что Саша такой же маленький и нерадивый ребенок, как и его сестра, — Тебе кто вообще разрешал меня трогать, а? Антон двинулся к нему, и Белов дернулся, однако далеко уйти не успел. Его схватили за грудки и слегка приподняли над землей. — То есть девочку обижать, так ты всеми руками и ногами! — Антон яростно его тряхнул, — А как сам огребаешь, так сразу ныть? — Ты сам младших!.. — Белов кинулся на Антона, — Ты и сам на младших кидаешься! Так что вообще рот закрой! Антон, не ожидавший стремительной атаки, задохнулся, когда чужая голова резко впечаталась ему в живот. В голове не укладывалось, с ним вступил в потасовку ребёнок младше его на шесть лет. Антон уже потянул руку к Белову, как вдруг за спиной раздался свист, которого он не слышал с самого первого дня в школе. Резкий и предупредающий. Они оба остановились, в то время, как позади зазвучал голос, хлесткий и резкий: — Салажня! Вы че тут развели? Антон обернулся в сторону, откуда исходил голос, и увидел Ромку как раз в тот момент, когда он подошел к сидящей на снегу и оторопело смотрящей на него Оле. Друзья Белова уже не держали девочек, так что они стояли, обняв себя за плечи, и наблюдали за всем происходящим с любопытством и ужасом на лице. Ещё бы — второй старшеклассник в потасовке. — Поднимайся, — Ромка взял Олю за руку и одним сильным, но не резким движением поставил её на ноги, стряхнув комки снега с её плеч, — Чего расселась-то? Оля продолжала растерянно молчать, в то время как Белову появившийся Ромка внезапно открыл глаза на кое-какие аргументы, о которых он не подумал до этого. Его глаза расширились, на лице засверкала восторженная и злая одновременно улыбка. Белов подошел к Роме и указал на него пальцем: — Вот же ж он! Торжествующий голос Саши не внес ни капли объяснения происходящему. И Антон, и Рома уставились на него с явно читающимся непониманием в глазах. Но Белов был настолько взбудоражен тем открытием, за которое он сумел зацепиться, что продолжил, невзирая ни на что. — И че ты, урод очкастый? — Белов оскалился, глядя на Антона, — На меня кидаешься?! Себя побереги! — Что? — Антон переспросил, не совсем понимая, к чему тот ведет. Но внутри почему-то, словно осознавая, что дальше собирался приводить Саша, поднимался холод, от пяток до кончиков волос на макушке, скрытых шапкой. Антон сглотнул. — Не понимает он! Да мы с пацанами в лесу видели, как тебя избивали! — Белов указал пальцем на Рому, — Их трое было. Чурка и жирдяй ещё. И че ты сделал? Возможно, что-то в глазах Антона заставило Ромку растеряться, когда они пересеклись взглядами. Он поджал губы, а затем открыл рот, словно пытаясь что-то произнести. Он тоже понимал, насколько отвратительная вырисовывается ситуация. Антону было бы ни жарко, ни холодно от тупых подколок Белова, если бы не получалось так, что все это видела Оля. Ему вообще не хотелось, чтобы никогда в жизни ей не приходилось узнавать, что у него вообще существуют какие-то проблемы. Она и так была очень нестабильна. Особенно сейчас. Особенно дома. Только к Антону она всегда могла прийти, напуганной или грустной, потому что он просто был. Опекал её почти всю жизнь, с самой колыбели. До нынешнего момента. И для неё это было данностью. И сейчас, когда она наблюдала за происходящим, единственное, что было стабильным в её голове — и то давало трещину. Теперь все было не так. Конечно, Белов мог блефовать. Мог рассказать лишь одну свою фантазию, придуманную, дабы унизить Антона за публичное оскорбление при своих товарищах. Он мог бы. Но Оля видела, когда Антон приходил домой побитым, она видела, как в спешке собирались родители, когда неслись к нему в больницу, она видела Семёна, который говорил с Антоном так, что сомнений во вражде не оставалось. Она видела, но старалась думать, что травить могут кого угодно, но уж точно не её брата. А даже если и попытаются — им мало не покажется. Она сжала кулаки, растерянно посмотрела на Антона, и он словно увидел, как темнеет её взгляд. Как завитки черной краски в воде. Оля посмотрела на Ромку уже совершенно иными глазами. Увядшим, не напуганным. Презрительными. Господи, Антон никогда не видел такого выражения на её лице. Она развернулась и зашагала в направлении крыльца. — Что браток, что сестричка, — уже успокоившись и отойдя от своего триумфа, подытожил Белов, — Оба и огребаете… Саша повалился в снег с возмущенным криком. Руки Антона чуть подрагивали, потому что он понял, в насколько неудачной и неприятной ситуации оказался он сам. И насколько ему было странно смотреть, как Ромка толкнул Белова, заставив его упасть. — Ты охерел что ли, горбатый?! — завопил он, поднимаясь и желая броситься на Ромку, но тот просто схватил его за шкирку и таким движением, будто ему это ничего не стоит, сделал ему подсечку и вновь заставил упасть в снег. Белов был красный, вспотевший и дышащий, как паровоз. А ещё он был в ярости, потому что у него не получилось выйти сухим из воды, просто принизив Антона. — Я смотрю, это ты охерел, бляденыш мелкий, — выругался Ромка, держа извивающегося Белова, — Что, на девок руки поднимать понравилось? — А сам-то! — выплюнул тот, — Втроем на тощего навалились! — Тощий сумел, как мужик, разобраться! — рявкнул Ромка, вдавив Белова в снег, — А она тебе хер ответит! Я так погляжу, ты, блять, во вкус вошел. Так че сейчас как свинья визжишь? — Я учителям все расскажу! — завыл Белов, пытаясь найти хоть какой-то рычаг давления, но Ромка был непреклонен, — Тебя, суку, на учет поставят! — Ой, блять, расскажи! — Ромка с какой-то злой улыбкой тряхнул Белова, — Хоть на все село труби, поебать вообще. Только если я ещё раз увижу, как ты хвост здесь пушишь, петушара сраная — через все толчки тебя проведу по школе, нахлебаешься. Понял меня? — Белов продолжил дергаться в бесплодной попытке вырваться из захвата, — Я, блять, тебя спросил: ты меня понял? — уже агрессивнее рявкнул Ромка. — Да понял я, понял, съеби от меня! — крикнул Белов. Как только его отпустили, он перекатился и, встав на колени, злой и униженный, посмотрел на Антона взбешенным взглядом и удалился, бросив своим товарищам полузадушенное «Пошли!». Антон, поправив очки ледяной рукой, вдруг почувствовал себя опустошенным и глупым. Будто бы это было такой нелепостью — ввязаться в передрягу с этой шпаной, так ещё и быть обличенным в Олиных глазах. Он не хотел давать ей лишней ответственности. И переживаний. Скользнув напоследок по Ромке тяжелым взглядом, Антон побежал за Олей, которая не успела уйти далеко. Догнав её, он тронул рукав её куртки, и в тот же момент она поступила, как в жизни не делала: вырвала свою руку и посмотрела на Антона глазами, в которых читалось все вместе: и злость, и обида, и раскаяние. Взгляд был такой, что он почувствовал, как внутри что-то ноет. Ещё никогда Оля не вела себя с ним так. — Оль, — переведя дыхание, спросил он, с досадой чувствуя, как голос подводит и хрипит практически на каждом слове, — Ты мне почему ничего не сказала? Что этот урод тебя травит? Её губы поджались, а потом она произнесла, очень тихим, дрожащим голосом: как бывало всегда перед неминуемыми слезами: — Ты что, издеваешься? Антон даже не нашелся с ответом — Оля продолжила раньше него. — А ты чем лучше? Тебя даже избивали! — интонация повысилась, — Ты домой приходил и говорил, что все хорошо!.. — Оль, между тобой и мной есть разница! — перебил он её, — Я ещё могу как-то решить свою проблему, но ты — нет! Ты ребёнок! — Но и ты не взрослый! — крикнула Оля, и слезы все же побежали у неё по щекам, — Ты чем лучше? Так ещё и обвиняешь! Антон онемел. Он хотел сказать, что это не так, что ему бы в голову даже не пришло бы обвинять Олю в чем-то, что последнее, что он хочет сделать — это обидеть её, но она даже не стала слушать все его возражения и лишь продолжила: — Ты прямо как мама с папой! — вот это было зря, — Вечно все ругаются, вечно что-то… Ты тоже ничего не говорил про себя! А если у меня все так же, то и накричать можно?! Я не виновата! — последняя фраза прозвучала буквально как отчаянная мольба. — Оль, я и не обвинял тебя! — крикнул он ей вдогонку, но она не стала его слушать, направляясь к крыльцу, где скромно примостился её школьный рюкзачок и на ходу утирая залитое остывающими слезами лицо, — Блять. Антон почувствовал, как внутри закипает горючая злоба. Впервые за всю сознательную жизнь он поругался с Олей. Впервые за долгое время он обидел её, не прикладывая всяких усилий. Обстоятельства складывались хуже, хотя это трудно было вообразить. Теперь дома станет отчуждённее. Антон почувствовал, как его грызет гадкое одиночество. Хруст снега за спиной только подлил масло в огонь. Он обернулся и посмотрел раздраженным взглядом на подошедшего к нему Ромку. Тот крутил в руках незажженную сигарету и смотрел на Антона где-то с несколько секунд, прежде чем произнести, настороженно и хрипло: — Ну и че ты пялишься, как бешеный? Слова, срывавшиеся с языка, были топорные, злые, словно ему не принадлежащие: — Тебя просили лезть? — Нихуя себе претензии! — обозлился Ромка, — За сестру твою вступился и за тебя даже, а теперь, блять, ещё и виноват! — Тебя никто не просил! — огрызнулся Антон, хотя где-то в глубине души понимал, что Ромка на самом деле не виноват. Но его душила досада, хотелось выплеснуть её и забыть о произошедшем. — Да, не просил. Ты же сам отлично справлялся, — Ромка старался уколоть побольнее, — Просто тряхнул его пару раз, а потом стоял и слушал, как этот пиздюк поливает тебя говном. Что же это я? — он растерянно ощупал самого себя, вопросительно глядя на Антона, — Помог, вот мудак! — Ты мне не товарищ, не друг и не брат! Сдалась мне твоя помощь… Что, погеройствовать решил? Антон осёкся, вспомнив, что папа сказал ему то же самое, когда он нашёл Олю в лесу и вернулся. И вспомнил, какая реакция была у него на эти слова. Лицо Ромки изменилось. — Ты язык подальше затолкай, — терпение у него иссякло, — Если даже «спасибо» высрать не можешь, то хотя бы рот закрой! — теперь и он злился, каждое слово было пропитано ядом. — Мне не за что тебя благодарить. Если бы изначально ты не стал бы со мной драться, то… — Антон запнулся. — То что? Сам хуйню несешь полную и понимаешь это! То… То?.. То, блять, никакой разницы! Не он, так кто-то другой бы пришел и петушился бы на малявку! Не будь бы драки, он бы все равно прикопался бы до чего-то ещё! Что ты тупой, дрыщавый и очкастый или что-то ещё. Какая уже, нахуй, разница? Заебало твое нытье! Последняя фраза Ромы остудила пыл Антона до такой степени, словно он оказался в центре смерча, где среди бушующего ветра притаился островок гробовой тишины. — Да что ты говоришь? Голос Антона прозвучал ровно, он старался по максимуму себя утихомирить, продолжив: — Ныть я не собираюсь. Возрадуйся, — он холодно посмотрел на Рому, — Да и беседы вести с тобой, — Антон мерно выдохнул, процедив, — Надоело уже. — Да что, блять… — он развернулся и пошёл за Олей, и Рома крикнул ему уже в спину, — Что, сука, с тобой не так?! Антон не обернулся. Дождавшись папу, он сел в машину вместе с хмурой, уже отошедшей от плача, непривычно молчаливой Олей. И только там, сидя у окна и рассматривая засыпанные снегом деревья и дороги, пока сестра вяло отвечала на дежурные папины вопросы, наконец, понял, что с ним. Что за неприятное чувство оплетало все его внутренности, особенно концентрируясь на сердце, что не давало ему покоя с того момента, как он ушел от Ромы куда подальше. Его душило острое сожаление.