Keep silence

— Подожди… — Полина жестом руки остановила его сумбурное повествование и уточнила, — Ты поругался и с Олей, и с Ромой… В один день? — Ну… — Антон постучал пальцами по парте и пробормотал, — Не совсем уверен, что с Олей я ругался. Просто так вышло, что я её, скорее всего, сильно задел… — он повертел карандаш в руке и выдохнул, — Перегнул палку. Оля за весь прошедший день с ним так и не заговорила. Её хмурое лицо не сильно порадовало маму, и она удалилась вместе с ней в её комнату. Антон не знал, о чём они говорили наедине, но за обедом хотел слиться со стеной. За столом ещё никогда не стояла настолько гробовая тишина. Ни родители, ни он с Олей, вяло ковыряющей свою порцию вилкой, не могли подобрать темы для разговоров. Какие-то нелепые фразы, за которые каждый время от времени пытался ухватиться, не улучшали ситуацию, и Антон поспешил быстро расправиться со своей тарелкой, прежде чем покинуть кухню. Приближение Нового года скорее вгоняло его в уныние, нежели радовало. Полина поджала губы, скорее всего, в знак неодобрения и качнула головой. — С одной стороны… — начала задумчиво она, — Ты, может, и перегнул палку… Но не со зла же. Оля, скорее всего, испугалась. И мальчик этот тоже наговорил лишнего… Она могла близко к сердцу принять. Не думаю, что все настолько плохо. Вы ещё помиритесь. — Только вот когда… — он подпер щеку рукой, и, услышав сбоку смешок Полины, повернулся к ней с озадаченным выражением лица. — Антон, — Полина приобняла его за плечи и посмотрела вперед вдохновленным взглядом, словно демонстрировала ему все красоты мира, — Сейчас не пугайся, возможно, я открою тебе глаза. Есть такое невероятное, удивительное простое слово — «прости»! — она встряхнула его, — Представляешь? Почти всегда работает! — Хватит издеваться, — он скинул её руки и поправил очки, нахмурив брови. — Ох-х, а не кажется ли тебе, что ты утрируешь происходящее? — поинтересовалась Полина, — Я понимаю, что с близким ругаться тяжело. Особенно, если вы обычно не ссоритесь, но почему ты не хочешь… — она пощелкала пальцами в воздухе, словно слова сами прилетят ей в руки, — По-другому посмотреть? Ну, вот случилось так… Что вы поругались, — она посмотрела на него уже серьёзным взглядом, без толики веселья или насмешки в глазах, — Когда-нибудь это опять случится. Особенно, пока она расти будет. Так что лучше не жалеть, — Полина сделала акцент на последнем слове, — А подумать, как ситуацию исправить. Извинись перед ней. Может, просто поделай с ней рутинные дела — поиграй, почитай… — В том-то и дело, что я даже не знаю, с чего начинать… Такого ещё не было. — Попытаться всегда можно, — Полина мягко улыбнулась, — Тем более она тебя любит. И сто лет обижаться не будет. Лучше, конечно, тебе помириться с ней пораньше. Я думаю, без тебя ей грустно. Полина была права. Антон думал о её словах остаток дня. Даже перед сном. Но следующий день не приготовил ему приятных сюрпризов. На дворе было двадцать шестое декабря. Всего лишь один день прошел с этой дурацкой ситуации, а Антон был готов выть. Он не чувствовал прибытие праздника, не чувствовал себя счастливым, приходя домой. Молчание там не шло ни в какое сравнение с поездкой в машине в гробовой тишине вместе с папой. Полина вздохнула, разглаживая пальцами уголки лежавшей на парте тетради: — А вот, — она запнулась, — С Ромой дела посложнее. Я бы хотела тут на твоей стороне быть, — Полина выдохнула и посмотрела на него взглядом, в котором читалось и сочувствие, и осуждение одновременно, — Но тут ты палку точно перегнул. Антон опустил взгляд вниз, выслушивая Полинин упрек. Его вина не была секретом, но внутренне он все равно опасался её неодобрения. Давно он не чувствовал себя таким глупым, вспыльчивым и недалеким. Антон любил преувеличивать или драматизировать излишне. Но в тот момент ему определенно казалось, что ситуация складывается хуже некуда. Он в этом посёлке три недели. И, как бы ни пытался быть прилежным, ничего не улучшалось. Он даже близко не мог предположить, что ему делать. Помимо Оли он по новой испортил отношения с Ромкой, который на самом деле вступился за Олю и за него потому, что хотел справедливости, а не глумления. В итоге Антон, неоправданно взбеленившись, провёл грань между собой и Ромкой. «Ты мне не товарищ, не друг и не брат!» Вспоминая сказанное, Антон едва справлялся с желанием закрыть лицо руками и в них же и закричать. Как едко он произнес ту фразу… Антон практически на физическом уровне мог ощутить, как его с головы до ног сжигает сожаление. Хотелось забрать свои слова назад. Или не доводить до такого. — Я действительно хреново поступил, — глухо произнес он, и Полина сочувственно потрепала его по плечу. — Здесь всё не так понятно, конечно, как с Олей. Но, Антон, — она взглянула на него очень внимательным, острым взглядом, — Я тебе настоятельно рекомендую все же извиниться. Конечно, Антон знал, что должен попросить прощения. Любой дурак это знал. Утром, когда день только начинался, он все же был убежден, что сможет стерпеть вновь воцарившееся между ним и Ромкой отчуждение. Он заверял себя, что точно готов ко встрече. И он был готов. До появления самого Ромки. Когда он зашел в класс, Антона покоробило от чужой походки, от голоса. Внутри забилось чувство тревоги — привычка, оставшаяся с первых дней в этой школе. Когда он чувствовал себя вынужденным отстаивать себя. Только сейчас не с кем было биться. Ромка даже не полоснул по нему взглядом — лишь тихо произнес слова приветствия Полине, сел за свою парту и хлопнул Бяшу по плечу, здороваясь. И все. Не то, чтобы Антон был разочарован — напротив, он был рад быть обделенным вниманием. После того, что случилось, он искренне стыдился себя. Но извиняться, несмотря на все перипетии, все равно не хотел. Сам на себя злился и не понимал — неужели он настолько бесхребетный, чтобы быть ответственным? Где-то внутри, на подсознательном уровне, он попросту опасался последствий. Раскаяние — это действительно уязвимый шаг перед Ромкой. Антона кидало в холод, стоило ему представить раздражённое «Иди нахуй». Как бы ни было велико сожаление, Антон так не хотел ставить себя в такое положение. Он не был уверен в том, стоит ли идти на такие риски: просить прощения с риском быть посланным подальше. Полина на все его доводы реагировала явно неодобрительно. Причем, демонстрировала она это безо всякого прикрытия. Резала без ножа. — Антон, — возмущенно обрезала она все его рассуждения, — Как ты можешь так говорить? «Я ставлю себя под удар»? — она сурово глянула на него, — Уж прости, но это по-детски. — Ну, Полина, — устало протянул он, — Постарайся меня тоже понять, — он подпер щеку ладонью, — Как ты себе это представляешь? Как я могу прийти к нему с извинениями? Да он же даже всерьез это не воспримет! Просто пошлет, и дело с концом. Она скептически оглядела его: — Знаешь, ты мне порой кажешься таким умным. А иногда самого себя так путаешь, сил моих нет! — Полина страдальчески возвела взгляд к потолку, словно стараясь разглядеть там невидимого слушателя, который мог бы поддержать её, — Антон, он так не сделает. Я тебе говорила: Рома человечный. И если он за тебя вступился… Даже не имеет значение, перед кем — ты уже не пустое место, понимаешь? И извинения не будут просто словами на ветер. Он к ним прислушается. — Иногда мне с трудом верится в то, что ты говоришь, — искренне признался он. — Как жаль, что ты не веришь в здравомыслие, — Полина показательно покачала головой, — У меня для тебя неутешительные новости. — Перестань, — буркнул он, — Ты прекрасно знаешь, о чем я. Полина сухо усмехнулась. — В любом случае, — он распрямился, — Пока я бы не хотел никуда торопить события. — Да-да, конечно, — Полина закатила глаза, — Куда спешить? Аж до следующего Нового года время есть. — Полина, ну хватит, — взмолился Антон, и она, вздохнув, продолжила без толики сарказма: — Я не пытаюсь тебя задеть или оскорбить. Просто удивляюсь, что тебе не было страшно с ним враждовать, — Антон посмотрел на неё с укором, — Но сейчас ты трусишь попросить прощения. Хотя провинился сам. — Я боюсь не извиняться, а того, что будет потом. Полина потерла переносицу и спокойно обратилась к нему: — Антон, ты стал экстрасенсом? Или гадалкой? Или ты скрыл это от меня? — попыталась ободряюще улыбнуться, — Иначе как ты понял, что тебе скажут? Ну возьми ты и попытайся. Ничего не потеряешь в таком случае. Наоборот, хотя бы совесть мучить не будет. — Это стоит того, — пробормотал он. Первый урок Антон провел как на иголках. Присутствие Ромы и Бяши позади него беспокоило. Все время казалось, что вот-вот должно что-то произойти. Только Антон не учел, что «вот-вот» следовало ждать не от тех двоих. На перемене перед вторым уроком в класс ввалился Семён. Антон стиснул зубы, как только его увидел. Сразу вспомнился и холодный склеп, и роща, из которой он не мог выбраться. В нём мгновенно всколыхнулось все то нехорошее, что погрузилось в спячку неделю назад: целый спектр негативных эмоций. Антон, смотря в тот момент на Семёна, сдерживался от того, чтобы не оскалить зубы. Его напряжение ощутила и Полина. — Не обращай внимания, — тихо шепнула она, сжав рукав его рубашки. Поняв, что он едва её слышит, она шепнула чуть громче, уже вполголоса, — Антон, отвернись от него. Антон попытался внять её совету, насколько мог: расслабился, силясь отделаться от навязчивого желания вскочить из-за парты и выйти из класса. Уйти из школы сейчас на самом деле хотелось. Но это было глупо. И вряд ли возможно в его случае. Оставалось молча сидеть и наблюдать из-за своего места за Семёном, стоящим в проходе. Тот практически никак не изменился за прошедшие дни. Только вот ушло с лица вездесущее злобное веселье. Хмурый и недовольный, он резанул Антона гневным взглядом и прошагал к своей последней парте, куда и уселся с таким видом, будто каждый ему обязан. Антон не видел, как на его появление отреагировали Бяша с Ромой, однако они не удостоили Семёна даже обыкновенным «привет». Полина нахмурила брови, её лицо сделалось холодным и безучастным. Антон, ощутив с её стороны поддержку и поняв, что никто в этом классе не встречает Бабурина с распростертыми объятиями, как героя, выдохнул, позволив напряжению, сковавшему все тело, рассеяться. Оставшийся день Антон особо не фокусировал своё внимание на учебе: будто плыл по вязкой речке, а над головой простиралось серое, облачное небо. Голова ощущалась, как полый сосуд. Он и сам не понимал, с чего вдруг такая усталость. Но вечные думы изматывали голову раньше, чем он успел досидеть до третьего урока. Сидел на стуле, будто дряхлый старик. И не мог ни о чём думать, кроме как о желании лечь спать. Полина видела это, но не сильно дёргала. И он был бы благодарен за это, не будь слишком занят собой. Она ушла с последнего урока: учитель поставил ей скрипку пораньше, поэтому, оставшись в одиночестве, Антон остался один на один со своей головой. Едва прозвенел звонок, он поднялся с насиженного места, осточертевшего за день, и направился к выходу из душного класса. Хотелось пойти в туалет и остудить лицо. Антон не стал отказывать себе в этом и направился в уборную. Уже там он с облегчением выкрутил кран и подставил лицо под холодную воду, слегка приходя в себя. В коридоре была какая-то возня, и Антон поначалу не обратил на неё внимание. Но когда до ушей донёсся голос Ромки, прорезающийся сквозь остальные звуки, пришлось напрячь слух. За дверью говорили злобно, с шипящими интонациями. И помимо голоса Ромки был ещё один: запыхавшийся и возмущённый. Семён. Антон аккуратно выключил воду, прислушиваясь к происходящему за дверью. И когда понял, что голоса приближаются, то встрепенулся, судорожно озираясь по сторонам. Дурацкие перегородки между унитазами и близко не могли послужить ему укрытием, а если сейчас они зайдут внутрь и увидят Антона, неловкой сцены не избежать. Спасение пришло в виде кладовой со швабрами и хлоркой. В этот раз судьба, очевидно, была на стороне Антона, потому что дверка оказалась открытой. Видимо, техничка начала убирать этаж. Он юрко скользнул в темное, тесное пространство и, согнувшись, чтобы уместиться туда полностью, потянул дверь на себя. Как только она плотно прикрылась, и Антон очутился в полной темноте, двери туалета протяжно скрипнули, и заслышались чужие шаги. Сердце стучало, как бешеное, и Антон всеми силами старался быть бесшумным или хотя бы не дышать так громко. — Посмотрите-ка! — язвительно протянул Ромка, и у Антона заледенели внутренности: на какую-то секунду он ошарашенно уставился перед собой — его всё-таки увидели? Только потом он облегченно закрыл глаза, понимая, что обращались уж точно не к нему. Антон сквозь грохот сердцебиения услышал глухой стук о кафель и кряхтение, — Кто у нас тут явился! — он понял, что Ромка, походу, впечатал Семёна в стенку, — Кто носик высунул из-под бабкиной юбки! — Да свали ты! — голос Семёна окреп. — А я поговорить хочу, разобраться! — в Ромином голосе была слышна улыбка, пока он напевал эти гневные слова. Антон был немного удивлен тем, что Бяши рядом не было. Судя по всему, Ромка решил разобраться один на один. — Чё я сделал-то?! — зашипел Семён, — Пусти! — Чё сделал? — переспросил Ромка, — Чё сделал? Ну так я тебе скажу: много на себя берёшь! — Да пусти ты, блять! — заорал Семён. Затем зазвучали шорохи, будто он пытался вырваться, — Я, сука, не виноват, что он в больницу слег! Откуда я знал, что он больной?! — Ты, блять, именно и знал! — гаркнул Ромка, — Я прямо в рыло твоё свинячье говорю: тебя этого делать не просили! И ты это знал! И в склеп тебя, говнаря, толкать его тоже никто не просил! — Ебануться! Так ты же сам говорил, чтобы дверь в склепе этом… — Я это должен был делать САМ, хуйло ты недогадливое! Одно дело припугнуть, а другое — толкать в крысу из-за спины. Чтоб расхуярило его на лестнице этой, да?! Чтобы мусора пришли, на учёт тебя ставить, — запальчиво сыпал претензиями Рома. — Ромка, ты чё, берега попутал? Ты впрягаешься ещё за него?! — Да, впрягаюсь! Я тебе говорил его не трогать больше?! Я тебе, сука, говорил! А ты, я смотрю, совсем зарвался! — Вам с Бяшей мозги отбило последние?! — вспылил Семён, — На какого-то пидрилу мыльного меня променяли… — Ой, блять, невелика потеря! — процедил Ромка, — На пидрилу, если честно, ты канаешь куда больше. Семён на секунду замолчал, а потом заговорил, елейным и мерзким голосом, буквально выжимая из каждого слова яд: — Да что ты говоришь, Ромчик! Рыбак рыбака? — Ты охуел что ли совсем? — непонимающе произнес Ромка. Он был даже не столько теперь зол, сколько изумлен. — А чего? — продолжал гнуть своё Семён, — Тебе уже приспичило, поди, а тут пришёл к нам этот, педиковатый… Не переживай ты, Ромыч, я-то не скажу никому. Мы же не хотим, чтоб как со Славочкой было. Ну не даёт Полинка, куда деться! Последняя фраза стала маслом, брошенным в разбушевавшийся огонь, и Антону на полном серьёзе пришлось бороться с непреодолимым желанием выйти из этой драной каморки и всыпать Семёну по полной. Ромка, судя по тому, что дал всему этому прозвучать аж до конца, был в ступоре. С его стороны была сплошная тишина, и лишь спустя несколько секунд раздался глухой вскрик Бабурина и звук удара. Очень сильного и ощутимого в достаточной степени, чтобы Антон вздрогнул, чувствуя на себе почти осязаемую боль. — Сука! — заорал Семён, — Ты совсем озверел, уебок?! Я же щас встану… — Мне насрать, — спокойно произнёс Ромка, — Я всё сказал: если ещё раз тронешь его… Или даже подумаешь, что ты тут, блять, король и можешь делать и говорить, че в башку твою взбредет, я тебе по одной кости ломать буду. Сказав свое, Ромка вышел из туалета. Дверь хлопнула. — Ебанутый, — выдохнул с яростью Семён и включил воду, — Крышняк конкретно сорвало… — умыв, судя по всему, своё лицо, он постоял немного, а затем вышел из туалета, напоследок шарахнув дверью так, что уши заложило. Антон остался один и, выждав примерно полминуты и позволив себе, наконец, выдохнуть, вышел из кладовки, чуть поморщившись от света. Он прошёл к раковине и снова судорожно умылся — за эти пару минут в кладовке и духоте лицо сделалось раскалённым. Умывшись и небрежно вытерев лицо рубашкой, он прислонился к холодной стене и выдохнул. На то, чтобы успокоиться, требовались некоторые усилия, потому что он вздрагивал и оборачивался на каждый звук, доносящийся из-за двери. Внутри будто ледяная глыба вырастала при мысли, что кто-то из них, Ромка или Семён, а ещё хуже — оба, зайдут в туалет. Антон сглотнул и, отряхнув руки от капель, провел пальцами по волосам, чуть поправляя их. Он стал свидетелем этой потасковки без собственного желания. Но, возможно, по счастливой случайности. Хоть и не дало Антону практически ничего нового, но однозначно утвердилась в голове: у него была Ромина протекция. Это не косвенные слова, переданные Антону через левые лица. Не собственные догадки или слухи. Он услышал это из первых уст. Пусть и не обращённые к нему слова, но достоверные. Уже подходя к хмуро ожидающей его Оле, Антон все продолжал об этом думать. В папиной машине они ехали все так же молча, но тишина уже не так сильно давила на Антона, потому что он был полностью погружен в свои мысли. Что же тогда делать? Получается, несмотря на все вчера произошедшее, Ромка не вынашивает в мыслях свои намерения сделать Антону плохо, более того: он даже запретил делать это Семёну. Есть ли тогда гарантия того, что извинения Ромка воспримет положительно? Теперь Антон чувствовал отчаяние из-за того, что не сумел поймать Ромку сегодня и поговорить с ним. Он сомневался, хватит ли ему решимости сделать это завтра. Деревья, покрытые снегом больше, чем за последние дни, бежали за окном.

***

— Ты решила по поводу поездки? — спросил Антон, опираясь о дверной косяк и с выжиданием глядя на маму, пока она мыла посуду после обеда. — Ещё нет, — произнесла она с долей удивления, и легкого раздражения, — А что, это такой срочный вопрос? — Да нет, я просто… — он вздохнул и произнес очень ровно, — Я бы не хотел затягивать. — У нас есть время, Антон, — терпеливо заметила она. У них нет времени. Полина уже вовсю рассказывала о том, какой Екатеринбург большой, как Антону понравится театр в том случае, если они поедут на спектакль. Антон, слушая её, криво улыбался и кивал, и на её вопрос о поездке размыто отвечал в стиле «Да, родители уже будут звонить Лилии Павловне, чтобы оплатить». Но факт того, что родители даже близко не дергались, изводил Антона. — Скажи честно, пожалуйста, — он почувствовал, как внутри закипает обида, — Ты не хочешь, чтобы я ехал? — Конечно, не хочу. Ты не знал? Я люблю делать людям гадости, — буркнула мама, толком не глядя на него. Сидевшая за столом Оля непонимающе смотрела на них обоих, даже перестала пить чай, чтобы не отвлекаться от диалога Антона и мамы. Он вздохнул. Бороться с мамой в такой ситуации было невозможно, она стояла на своем, как баран. Как никогда подходящее сравнение, однако ему сейчас было совсем не до веселья. Казалось, что из-за влияния мамы он упускал единственную возможность выбраться куда-то погулять одному. Это было ему так необходимо. Особенно, когда возвращение домой каждый раз было испытанием. И теперь, когда Антон понимал, что сейчас он зависим от решения мамы, его кидало в злобу. — Слушай, ты что, издеваешься надо мной? — произнес он уже с разгорающимся в интонации гневом. — Антон, да что с тобой такое? — спросила мама, обернувшись к нему, — Что за детское поведение? Он, выдержав её взгляд, постарался ответить холодно. — Ты делаешь это специально? К чему тянуть так долго? Практически все из класса едут. Кроме меня. Я чем-то других хуже? Или я настолько провинился, что не заслуживаю праздника нигде: ни дома, ни в поездке? — Антон! — прогремела мама, и по её интонации было ясно, что затишье намеревалось превратиться в бурю. Бесполезно. Он пулей вышел из кухни, борясь с желанием пробить стенку кулаком. Мама точно делала это специально: Антон был уверен в этом как никогда. Пыталась оттянуть время, чтобы потом быстренько его бортануть. От несправедливости и злости хотелось завопить, и он, прислонившись к стене, стиснул зубы в жалкой попытке утихомирить внутренний пожар. — Мама, а что случилось? — подала голос Оля, и Антон навострил уши. После их стычки она, по всей видимости, устала от одиночества и очень быстро оттаяла по отношению к родителям. Она старалась говорить с ними, проводить время, что-то смотреть. Ей важно было как можно меньше времени быть одной. Антон её за это не винил: ему и самому было несладко. Но то, что он буквально остался единственным воином в поле, неприятно резало по сердцу. — Ничего, Оль, — отмахнулась мама, — Не можем никак с братом твоим решить вопрос этот. «Ах, да что ты говоришь, — язвительно подумал Антон, стискивая зубы практически до крошева, — Не можем решить или это ты время тянешь?» — А почему не можете? — Всё сложно, Оль, — мама вздохнула. «Сложно… — следом повторил Антон, — Если бы все было вполовину сложно, как ты мне расписываешь, то ты бы сказала мне об этом» Папа, услышав его мысли, сравнил бы это с упрямством и своенравием. Но Антону так четко виделось, что его попросту водят за нос без права потребовать объяснения, что он не мог вести себя иначе. — Я тебе потом расскажу, хорошо? — мама очень изящно и ловко вывернулась из череды расспросов, — Сейчас неудобно это объяснять. — Да… Хорошо… — Олин рассеянный голос перекрывался водой, льющейся из крана в мойку. Молчания не хватило надолго, поэтому Оля, ощутив себя дискомфортно в тишине, поинтересовалась, — Может, мы сериал пойдем посмотрим? — Милая, я сейчас не могу, — устало вздохнула мама, — Мне нужно приготовить что-нибудь на вечер, я совсем не успеваю. Мама действительно в последнее время была постоянно в делах. Антон постоянно видел её на кухне, будто она и вовсе не выходила за порог на шаг и весь день проводила за плитой. Холодильник понемногу наполнялся едой и продуктами, которые привозил папа. Родители, несмотря на царящую в доме холодную войну, старались готовиться к Новому году. Антон уже не знал, стоит ли ценить такие усилия, если они были приложены уже постфактум. Тяжелые события наваливались одни за другими, и у него не было праздничного настроения. Оля вздохнула и произнесла с обидой: — Почему со мной никто не хочет провести время? — Ну, почему же? — мама хмыкнула, — Твой брат уже, наверное, ускакал на второй этаж. Поднимись к нему, поиграете. — Не хочу, — внезапно стальным голосом отрезала Оля, и этот практически молниеносный ответ, произнесенный без малейшего колебания, задел Антона. Отторжение сестры укололо сильнее, чем он мог подумать. Антон поджал губы. — Оля, что случилось? — на этот раз мама говорила серьёзней, чем за весь прошедший день, — Тебя раньше от него отдирать надо было. А теперь ты вообще ни ногой. Что такое? — Ничего, — хмуро произнесла Оля. Мама, зная её упрямый характер в таких вопросах, вымаливать или требовать информации не стала, однако Антон догадывался, насколько она была недовольна их разборками. Вздохнув, он уныло поплелся к лестнице, мрачно уповая на то, что завтра станет полегче.

***

Легче не стало. По крайней мере, заметного эффекта утром Антон не наблюдал. Он, несмотря на предложение папы поехать с ним, отказался и пошёл пешком через лес. Вышагивая между деревьями, думал про свои задачи на этот день. По-хорошему, следовало бы извиниться перед Ромкой, особенно после вчерашних разборок в туалете. За Антона вступились, и после этого он не мог оставить все просто так. Сегодня было очень холодно. Ледяной воздух колко щипал разрумянившиеся щеки, и Антон, выпуская клубы пара, подрагивал под зимней курткой. По глупости он не взял с собой перчатки, поэтому окоченевшими пальцами сжимал карманы с внутренней стороны. Попасть в школу хотелось как никогда. Он уже потихоньку приближался к выходу из леса как услышал за спиной тявканье. Вначале он был уверен, что ему показалось, но потом он удостоверился в обратном, когда лай повторился вновь, но уже погромче. За его спиной. Обернувшись, Антон непроизвольно улыбнулся, увидев крутящуюся под его ногами Жульку. Он не знал, как долго это будет длиться, но при виде дворняги каждый раз вспоминал эпизод с Роминой шайкой. Тогда он думал, что обречён постоянно искать себе место под солнцем, чтобы его не задавили. Иронично, что не все из этого оказалось правдой. Маленькая собачка встала на задние лапки и затявкала, и Антон с грустной нежностью заметил, что доверия к людям в ней не уменьшилось, и она продолжала оставаться открытой и незапуганной. — Да уж… Прости ты этого дурака, — бормотал он, отсылаясь на Ромку, — Ты голодная, наверное, да? Жулька посмотрела на него блестящими глазами-пуговками, видимо, давая молчаливое согласие. Он наклонился, сел на корточки и выложил перед ней своё скудное угощение, состоящее из наспех сделанного бутерброда. Жульке, правда, и этого было достаточно. Она с удовольствием принялась уминать еду, отданную ей. — Прости, я с тобой посидеть не могу, — вздохнул Антон, погладив её, — Опаздываю уже. Жулька негромко тявкнула, как будто понимала его, и он, поднявшись, бросил последний взгляд на неё, маленькую и похожую на черную кляксу на снегу, зашагал в своём направлении.

***

После вчерашнего дня возвращение в школу не было таким знаменательным, как виделось Антону перед сном. Более того, зайдя в класс и проходя к своему месту, он был удивлен тем, насколько мрачным выглядел Ромка, который даже не посмотрел на него. Антон мысленно вздохнул, усевшись за свою парту безо всяких приветствий или коротко брошенных фраз. Немногим позже внутрь зашёл Бяша, в более приподнятом настроении, чем Ромка, конечно. Но все равно, сквозившее напряжение между партами Антона с Полиной и Бяши с Ромкой можно было собрать пальцами. Антон смотрел на свои сцепленные в замок руки и чувствовал, как все тело сковывает. Он не мог заставить себя пошевелиться, потому что чувствовал, словно каждое его движение находится под прицелом, и лучше не дёргаться лишний раз. Ромка с Бяшей толком даже не говорили: он слышал лишь какие-то неясные обрывки фраз, и в течение времени на него нападала гнусь. «Трус. Даже двинуться не можешь» Он так скрупулёзно и внимательно планировал этот день, искал методы решения, однако сейчас, столкнувшись с тем, что Ромка все равно не собирается делать ему поблажек, Антон резко стушевался. Полина, зайдя в класс, слегка изменилась в лице, и Антону стало грустно из-за того, что он подводил её. Она качнула головой и, молча сев рядом с Антоном, достала из портфеля свои принадлежности. Спустя пару минут к Антону придвинули тетрадь, открытую на последней странице. На строчках виднелись буквы, и Антон, склонившись, вчитался: Вы не поговорили? Ты в порядке? — Ромыч, и чё с Бабуриным делать будем, на? — услышал он тихий Бяшин вопрос, практически полностью перебиваемый шумами в классе. Антон тут же напряг слух, отвлекаясь от ответа Полине. — В пизду его, — процедил Ромка, — Он не с нами больше. Мне такая крыса нахер не нужна. Антон сглотнул. Ему стоило огромных усилий, чтобы разобрать, о чём они говорят. Но поняв, о чём шла речь, он, вопреки всему, никакого облегчения не почувствовал. Он коротко глянул на Полину, заметив, что она не услышала этот короткий диалог за их спинами. А потому, пододвинув к себе тетрадь, он размашисто чиркнул по листу. Да, все так же. А насчет себя не уверен.

***

Чувство неловкости и отчуждения, до этого зудящее внутри, к третьему уроку не давало Антону спокойно думать. После того, как он перестал перебрасываться даже короткими фразами с Ромкой, стало заметно, насколько с трудом выбитое Антоном перемирие было ценным. И насколько утрата заметна сейчас. Он даже толком не говорил с Полиной, только переписывал записи в тетрадь, менял учебники в соответствии со следующим уроком и думал, думал, думал о том, как подступиться и что делать. За всеми этими мыслями настойчиво пробивалась одна, крошечная, но заметная. Антона упорно не отпускало чувство ощутимого, тяжелого взгляда на своем затылке. Давно забытое и безвозвратно толкнувшее его в панику первых дней в школе. Антон, сглотнув, все же обернулся назад. К Ромке. При мысли о том, что взгляд ему почудился, Антона сглатывал. Любопытство было сильным, и он поздно подумал, как странно будет выглядеть, если он без причины обернется к Ромке. Что следует сказать или сделать. Посмотреть на стену, словно Антона интересовала именно она? Попросить стёрку? Как только он увидел мрачный взгляд и неподвижную позу, Антон почувствовал и облегчение, и напряжение одновременно: за ним наблюдали задолго до того, как он развернулся. Антон даже и слова вымолвить не смог. Сдавленное «прости» в такой ситуации было бы совершенно не к месту, все звуки застряли в глотке, а рот как зашили. Он мог лишь растерянно смотреть на Ромку, на подкорке надеясь, что тот смог понять хоть толику его переживаний хотя бы через взгляд. В него Антон вложил все, что его терзало: усталость, гнев, стыд, смятение. Но Ромка вряд ли понял, что до него пытались донести — только продолжил смотреть глазами, темными из-за освещения. Антон, поняв, что его положение выглядит уже странным и время вышло, вернулся в прежнее положение. От стыда лицо вскипело, хотя Антон, в общем-то, и не сделал ничего дурного. Однако в голову упорно лезли мысли о том, что произошедшее выглядело безумно глупо. В груди зияла дыра.

***

На перемене он заставил себя подняться на третий этаж, чтобы проверить, все ли у Оли хорошо. Как только он услышал целую россыпь детских возгласов: от визгливого смеха до плача, захотелось уйти. Обилие звуков вывалилось на него так неожиданно, что он, поморщившись, попытался откопать Олю взглядом и сразу же уйти. Она нашлась практически сразу. Вместе со своими подружками, к радости Антона. И у неё, судя по всему, было неплохое настроение. Она не смеялась во все горло, но улыбалась и живо что-то обсуждала. Антон с облегчением подметил, что всё нормально. Тут ей было комфортно. Однако, как только Оля увидела его, лицо её быстро изменилось — стало загнанным, мрачным. Судя по всему, вспомнила недавние события, и ей это не очень понравилось. Так что она сделала то, что он ждал от неё в последнюю очередь: отвела взгляд и попыталась продолжить разговор с одноклассниками. Он бы не стал винить её. Толку-то стоять и переглядываться с разных концов холла, если все равно очевидно, что здороваться никто не будет. Однако это не сильно спасло ситуацию. Он бы в жизни не подумал, что Оля будет вести себя так. Антон успел пожалеть вообще о всякой инициативе со своей стороны. Особенно, когда вступился за Олю перед Беловым. Как только он вспомнил о Ромке, стало ещё хуже.

***

Полина жутко расстроилась, когда Антон понуро сообщил ей, что сегодня не его день, чтобы идти извиняться. Они стояли в пустом коридоре, где разговорились после последнего урока. — Антон, хватит бегать! — возмущалась она, потряхивая его, как тряпичную куклу. Будто хотела все из него выбить. От такого сравнения Антон даже криво усмехнулся, — Чего улыбаешься? — походу, его выражение лица её только подстегнуло отчитывать его дальше, — По-моему, веселого здесь мало. — Полин, — он взял её руки, покоящиеся на его плечах и мягко отстранил, — Я не собираюсь бегать. Я извинюсь перед ним, правда. Но не сегодня. Она вздохнула и осмотрела его очень цепко и внимательно. — Я не давлю на тебя… Ну, стараюсь не давить. Просто тебе бы стало легче, — она примирительно улыбнулась и с грустью заметила, — Я переживаю за тебя. В последнее время ты очень изнуренный. Из тебя будто жизнь выкачали. Антон едва не пошатнулся, но смог сохранить равновесие. Духота плавила его мозг, но он изо всех сил старался слушать, что говорит ему Полина. — Мне кажется, ты мне и половины своих проблем не рассказываешь… Я не знаю, все ли у тебя хорошо. Поэтому я и говорю про извинение. Самому полегчает… А не потому, что я праведница такая… — она посмотрела на него, — Мне даже сейчас кажется, что ты не очень здоров. Ты себя хорошо чувствуешь? Полина будто щелкнула каким-то выключателем. Антон так не любил жаловаться. Его так трогала забота Полины, хотя она знала его от силы несколько недель. Её искренняя расположенность была заметна невооружённым глазом, и Антон не знал, чем заслужил это. Он будто потерялся. Антон со страшным подозрением подумал, что чувствует себя несчастным. От того, что не был вовсе хозяином своей жизни. А там, где был — умудрялся поганить картину. Его семья понемногу разваливалась, родители не говорили друг с другом, Оля отводила от него глаза, будто стыдилась. Поездка с классом, единственная отдушина, отменена. А человека, который попытался вывести ситуацию к перемирию и вступиться, Антон бортанул самолично. — Ох… Полин, — у него даже голос чуть-чуть дрогнул. Особенно от осознания того, что он действительно устал. Страшно. За неделю скопилось так много стресса, что его не получалось толком переварить, — Я… — в горле жутко пересохло, — Стараюсь, чтобы всё нормально было… — Я бы не хотела, чтобы ты мучился, — с сочувствием заметила она. — Ха-ха… — он потрепал затылок ослабевшей рукой, — Я бы тоже этого хотел. И чтобы ты не переживала за меня. Не стоит оно того, правда… Прозвучало так, будто он попытался свести её честные слова на нет… Хотя и ей наверняка было не так легко быть вечной помощницей в его проблемах. Когда он вообще интересовался делами Полины? Он вообще был ей хорошим другом? Антон, прочистив горло, оттянул воротник рубашки, который сегодня ощущался особенно туго… Полина, проследив за ним, вздохнула и, перекинув свою сумку через плечо, произнесла осторожно. — Думаю, что мне пора. Мне надо будет помочь дедушке с готовкой. — Уже готовите? — туманно отозвался Антон. Спина под рубашкой покрылась холодным потом. — Да… — она вздохнула и запричитала, — Нужно холодец сделать, дедушка его любит очень, и ананас купить, где достать его только… Может, даже к папе поеду, куплю… — Полина, обратив внимание на его выражение лица, осеклась и застыла. Лишь спустя несколько томительных секунд она произнесла тихо-тихо, — Антон… Ты чего? А он и сам не понимал, что. Не понимал, что с ним происходило. И почему всё вокруг выглядело, как ненастоящее. Антон хотел сказать Полине хоть что-то, но язык казался каким-то огромным и распухшим. Слишком неподвижным, чтобы произнести хоть одно слово. Глаза обожгло, и окружающий мир вместе с испуганным лицом Полины начали расплываться все больше и больше… «Я сейчас разревусь посреди коридора» Его хлестнуло этим. Взбудораженный, он обрадовался тому, что хоть что-то почувствовал. Даже если стыд. Потому что расплывающийся рассудок пугал его. Антон с трудом мог заставить себя стоять прямо. Полина что-то произнесла, но уши заложило. Все сознание сфокусировалось на том, чтобы не рухнуть сейчас на колени. В школе было невыносимо душно. Антона терзала эта мысль практически в течение всего разговора с Полиной, но сейчас не замечать это было просто невозможно. Он раскрыл рот в жалкой попытке глотнуть побольше воздуха, но именно это и стало отправной точкой. Колени подогнулись, и он упал на пол, который болезненно саданул по ладоням. Полина вскрикнула, а Антон почувствовал, как глотка буквально сжимается, не позволяя сделать вдох. Слезы уже катились по его щекам градом, а он ничего не мог сделать. Его накрывали самые отвратительные, самые кошмарные эмоции. Не так, как если бы он их чувствовал. А так, будто они рвали ему сердце. Будто сидели в засаде эту неделю, пока он строил из себя невозмутимость, а теперь разом бросились на него, отрывая куски побольше. Тревога, боль, ужас, стыд… После очередной попытки нормально задышать, он закашлялся, как астматик. И понял, что не может остановиться. Либо он вдохнет живительного кислорода, либо с минуты на минуту выкашляет собственные легкие. Полина тут же опустилась на колени рядом с ним и в панике вскрикнула: — Антон!.. Антон, ты меня слышишь?! — её лицо расплывалось за слоем слез, застилавших глаза. Он раскрыл рот, чтобы произнести, что он её слышит, но вместо этого его накрыл только новый приступ кашля, в разы сильнее. Он изогнулся, — Ты чего?! Господи… Помогите кто-нибудь! — голос Полины зазвучал эхом в его голове. Помогите! Хоть бы кто-нибудь… «Боже мой, я же сейчас просто задохнусь…» От этой мысли он почувствовал, что на самом деле начинает плакать уже не вынужденно, а по-настоящему. Он был так напуган, прислушиваясь к отчаянным крикам Полины, которая, судя по всему, тоже была на грани слез. Антон захрипел и, потянувшись к воротнику рубашки, начал судорожно рвать его, пытаясь хоть немного ослабить давление. Хоть немного. Пожалуйста. Ну пожалуйста. Хотя бы один полноценный вдох. Хоть клочок воздуха. Полина оставалась рядом с ним — не могла оставить и побежать к медсестре. — Сейчас… Сейчас, Антон, — в слезах шептала Полина, которая поняла, что он пытается сделать. Она пыталась ослабить воротник дрожащими пальцами. Ей удалось расстегнуть три верхних пуговицы, но Антон, поняв, что это не улучшило ситуацию, стиснул зубы и начал скрести ногтями собственное горло. Ну почему сейчас? Почему это происходит с ним? Неужели я умираю? — Помогите, пожалуйста! — Полинины крики зазвенели в его ушах, — Нет, не царапай, пожалуйста… — она отстранила его скрючившиеся пальцы от разодранной шеи, а потом резко вскинула голову вверх. — Полин! Полина! — раздалось позади Антона. Затем он услышал топот, словно кто-то бежал к ней через коридор, — Чего с ним? Вы чего вообще… Антона накрыл очередной приступ кашля, и он, согнувшись в три погибели, захрипел. Сквозь свет ламп он не мог разглядеть лицо подбежавшего, но уже по голосу он знал, кто это. Только не сейчас. — Ром, — с трудом выдавила из себя Полина, — Помоги нам, пожалуйста! Надо к медсестре… Ромка опустился рядом с ней и аккуратно обнял её за плечи, успокаивая. Только сейчас Антон смог увидеть его лицо. Ромка выглядел бледным, напряженным. Таким же испуганным, как и Полина. Как и сам Антон, которому было так страшно. И так мерзко за себя. Что это вообще случилось. Что сейчас, в присутствии Полины и Ромы. Что Антон не мог собраться даже чтобы встать. Что он лежал, как больной на смертном одре: со слезами, неровным дыханием и бешеными глазами. Что Рома это видел. — Он болел?.. — Нет, — растерянно пробормотала Полина, не отпуская пальцы Антона, — Он здоров… Ты знаешь что с ним? — Походу, — Ромка приблизился к Антону и посмотрел ему в глаза, — На приступ похоже… Паничка. Полина резко выдохнула. — Откуда ты знаешь? — Я знаю, как это выглядит, — грубее, чем следовало, ответил Ромка, но поспешил продолжить, — Успокойся щас… В руки себя возьми, — тихо произнес он, взглядом осматривая Антона, прикидывая что можно сделать и как начинать действовать, — Все, давай. Мне сейчас нужна будет твоя помощь, ладно? — Полина быстро кивнула, пока Рома перемещался к Антону, — Обхвати одну его руку, я вторую, поняла? — она быстро подошла к нему с другой стороны и обхватила его предплечье, — А теперь: поднимай, нам нужно поставить его на ноги. Так… Давай, поднимай! — Антон почувствовал, как его ставят на ноги. Угол наклона корпуса сменился, и стало чуточку полегче. Кашель ослаб, но слёзы не прекращались, а дыхание было рваным. Ромка выдохнул, а затем обратился к ней, — Теперь ты беги в медпункт, поняла? — А ты… — А я тут буду, чтоб он коньки не откинул. Беги давай, резче! — Да… Хорошо! — Полина стремглав бросилась к лестничному пролёту. Антона накрыло отчаянием. Сознание пробивалось к нему через приступ, и он понимал, что если сейчас она побежит в медпункт и его поведут к врачу, то без всяких «скорее всего» сообщат домой. Объясняться с родителями ему совершенно не хотелось… Его накрыло судорогой. — Петров… Петров, слышишь меня? — тихо обратился к нему Ромка, и испуганный Антон с трудом мог отловить взгляд его глаз, — Сейчас мы подойдем к окну… Тихо-тихо-тихо! — тут же затараторил он, когда они едва не завалились, — Щас… Щас полегче будет. Он медленно повел задыхающегося Антона в сторону туалета, где стояли раковины. А рядом с ними окна. Как только он подумал о холодном зимнем воздухе, у него появились силы передвигаться. Ромка крепко поддерживал его за бок одной рукой, а другой сжимал предплечье, перекинутое через его шею. Видеть и принимать от него такую помощь было более, чем непривычно. Сквозь слезы Антон видел его встревоженное лицо. — Быстро не иди, кому говорю! Старайся дышать глубже. Так… Опирайся… — Антон с трудом положил не сгибающиеся руки на подоконник, и Рома тут же потянулся к ручке и потянул окно на себя, — Блядь! — старая рама поддавалась с трудом. Антон почувствовал, как снова начинает задыхаться, — Сейчас, потерпи немного, ну… — Ромка одним резким движением открыл жалобно скрипнувшее окно, и морозный воздух окутал лицо Антона, — Что же ты все… — он оглядел стены школы, словно пытаясь там найти инструкцию, — …Задыхаешься, — Антона согнуло, и Ромка тут же подхватил его, распрямив движением руки, — Так… Дыши через нос. Через нос, понял меня? — уже громче, срываясь практически на крик, сказал Ромка. Антон поначалу не понял, к чему тот ведёт. Через нос? Такое вообще возможно, если к нему никакой воздух не поступает?.. Он испуганно дернулся, когда внезапно чужая и холодная рука приблизилась к его лицу. Приблизилась и накрыла рот. Полностью. Крепко и намертво, как вбитый в дерево гвоздь. Антон затрепыхался, как пойманное животное. Посмотрел на Рому глазами, полными животного ужаса от осознания того, что его чуть ли не душат. — Через нос. Через нос дыши! — шипел Ромка, вбивая ему эту мысль, как мантру. Страх подпитывал силу: Антон бился так, будто и в самом деле дрался за свою жизнь. И Рома, сильно морщась, навалился сверху, всем телом. И выглядел так… Будто самому больно было. И страшно. Как много страха в глазах. — Петров… Антон, — впервые в жизни произнесенное имя действительно привлекло его внимание. Он обратил свой взгляд на Ромку, и тот, медленно и внимательно глядя ему в глаза, произнес практически по слогам, — Через нос. Никогда ещё прежде Антон не видел его настолько серьёзным и встревоженным. Никогда ещё прежде Ромка не называл его по имени. Антон даже не знал, что тот вообще может так переживать за кого-то… Антон выдохнул. Кашлянул в Ромкину ладонь. Обмяк всем телом. Попытался успокоиться. Но как же сложно это было сделать, когда ему так четко виделось, что он вот-вот задохнется. Первая попытка не повлекла за собой удачу. Антон сотрясся в приступе удушья и вновь отчаянно рванулся, пытаясь оказаться на свободе, но Ромка всеми силами старался его удержать. — Тихо, ты! Тихо, кому говорю! Антон уже не мог вспомнить, было ли оно так, но, кажется, он ударял Рому. Хлестал раскрытыми ладонями по голове, рукам. Кулаками по спине. Удары наверняка были сильными, в панике он бил без разбору. И тот стерпел. Зашипел, когда Антон попал по щеке. Полоснул отчаянным взглядом. И навалился на Антона, перекричав внутренний рой мыслей. — Да встань ты, блять! ВСТАНЬ! Антон агрессивно затряс головой, словно пытаясь разубедить Ромку и заставить его одним только обезумевшим от паники взглядом отпустить его. Но тот был непреклонен. Слегка встряхнув Антона, он заговорил, быстро, с явно просачивающейся в голосе паникой, но очень терпеливо: — Аккуратно. Не получилось, и хер с ним! Только дыши… Очень осторожно, понял? Антон моргнул, словно в знак согласия. — Расслабься. Дыши. Старайся дышать. Антон действительно старался. Вначале, несмотря на давящие изнутри приступы кашля, он попытался задержать дыхание и хотя бы на мгновение отогнать ненужные мысли. Сфокусировал всего себя на Роминой команде. Успокоиться. Привести своё дыхание в норму. А потом сделать вдох. Совсем крошечный, едва ощутимый, но все же вдох. На секунду заледенеть от страха, что попытка оказалась провальной и приготовиться к новой серии приступов. А потом, отмерев, осознать, что дыхание крошечными, но существенными шажками приходит в норму. Кислород побежал по разодранному кашлем горлу и измученным легким. — Вот так… — Ромин голос был практически неузнаваем, — Попробуй ещё раз. Тихонько. Не вдыхай слишком сильно. Антон вновь втянул воздух. Очень осторожно, стараясь не закашляться, взяв слишком много. Аккуратно. Медленно. И ещё раз. И ещё. Вдох-выдох. — Вот так, молодец, — Рома отстранил от рта Антона свою ладонь, наверняка всю липкую, но даже слова не сказал и не пожаловался. Ромка был полностью сосредоточен на том, чтобы Антон не зашелся в приступе, — Дышишь? Громко не говори, а то опять разнесет, — предупредил заранее. Антон кивнул, отирая лицо рукавом, и на Ромкином лице появилось что-то вроде усталого просветления. — Все… — он подошёл к крану и сунул ладонь под струю воды, — Сейчас врачка тебя глянет разок… — Не… — Антон чуть было не кашлянул, настолько хриплым и надломленным был его голос, но, вовремя притормозив, произнес тише, — Не надо… медсестре. — Ты гонишь что ли? — Рома посмотрел на него с проявляющимся на лице неверием и раздражением, — У тебя паничка только что была. Лютая причем, а тебе насрать? — А откуда… — Антон кашлянул, и Ромка тут же шагнул к нему, подумав, что приступ начался по новой, но получилось продолжить, — Откуда тебе знать, что это она? Ромка ответил очень быстро, будто желая перевести тему. — Я видел, как это выглядит. У тебя все точно так же. Это именно паничка. Я знаю, что это она. Антон помолчал несколько секунд, а потом вздохнул и произнес: — Если медсестра решит позвонить домой… — он на секунду прикрыл глаза, представив такое развитие событий, — У меня будут проблемы. — Мать разнос устроит, что ли? — как-то невесело усмехнулся Ромка, потирая переносицу. — Нет… — Антон качнул головой, — Просто я не хочу, чтобы родители про это знали. — Мало ли, что ты хочешь, — Ромка посмотрел в окно, — Блять, Петров, это не болячка. И не температурка. Это приступ. Такую проблему на серьёзных щах решают, а ты всё никак не выкупишь? Антон мысленно задал самому себе вопрос. А почему вообще случилась эта паническая атака? Что стало последней каплей, которая окончательно добила Антона и повлекла за собой этот жуткий приступ? Неужели Антон действительно был настолько слаб духом, что череда обрушившихся на него неприятностей была гораздо сильнее его? — У меня приступов раньше не было, — Антон качнул головой, — Это только один раз. — Вот именно, что только один раз. — Этого больше не будет. — Ну и где гарантии? — Нет их… — Так с хрена ли я тебе верить должен? — язвительно усмехнулся Рома. Стало паршиво, что говорили за него. А с собственными доводами разворачивали. Антон поджал губы и отвернул голову. Внутри тлела тихая злость на Ромку, который, в общем-то, не был виноват в своем недоверии к Антону. Точнее можно было сказать, что он в принципе ни в чем не был виноват. За свои проблемы Антон должен был отвечать сам. И, как оказалось, даже на банальные извинения не был способен. Он на слабых ногах пошёл к крану и, включив его, погрузил руки в холодную воду. Всё это время он не отрывал взгляда от зеркала, в котором отражалось его белое лицо. Как у больного. Так противно. Он чувствовал, как сгнивал. Вся направленная на Ромку ненависть с первых дней, которую он загнал подальше и которая тлела внутри, обратилась против него же самого. Он был себе до того противен… За свою трусость, безответственность, тупость. За свой дурной нрав, который не давал ему жить и дышать полной грудью. Он действительно много где оступился. Многих он напугал, многим сказал плохих слов, многих обидел. Сейчас Полина судорожно пытается найти медсестру, чтобы в срочном порядке оказать ему помощь. Ромка, поставив многое на кон: своё время, свои нервы, сделал всё возможное, чтобы Антон избавился от приступа. Он обвинил Олю в молчании, сделавшись похожим на родителей, равнодушие к переживаниям которых он так не любил и порицал. И многое сказал родителям. Много того, чего не стоило. Он всегда думал, что брал на себя ответственность за их семью. Даже большую, чем должен был нести, как их ребёнок. Но, как оказалось, он слишком себя превознёс. Слишком многое взял на себя. Антон снял очки, положил их на раковину и начал агрессивно умывать своё лицо, пытаясь согнать это подальше. Безуспешно. На каком-то физическом уровне захотелось сделать себе больно. Надев очки, он ещё раз взглянул на себя в зеркало. В памяти всплыли все моменты, начиная от самой больницы, где он капризничал, злился, обижался. Где вёл себя, как ребёнок, где не умел держать удар, был обидчивым и истеричным… Кто ты такой? Антон в ужасе взглянул на себя, замызганного, загнанного. Что с ним стало? Он вспомнил себя в первые дни здесь. Гордый, несгибаемый. Хоть и неуверенный в моральной правильности своих решений, но хладнокровный и расчетливый. Он умел загонять в угол, умел выходить сухим из воды. Не боялся столкновений с проблемами и искал выход, буквально пробивал непокорную стену. А что с ним сейчас? Ему хватило недели? Чтобы он просто сгорел и даже пепла за собой не оставил? Ненавижу… Антон поднял дрожащие ладони на один уровень со своим лицом. Посмотрел на дрожащие пальцы. И ударил. Ударил себя по щекам, хлестко и сильно. Не церемонясь и желая себя покалечить. И ему, несмотря на абсурдность поступка, стало легче. Хотелось сделать себе больно, разодрать, отбить, хлестнуть, избить. — Ты чё делаешь? — раздалось слева, и Антон, не слушая и будто находясь в прострации, ударил снова. Уже по голове. А потом ещё раз. Его не отпускало то тёмное, загнавшее в угол рассудок. Опутывало чувство неподъемной злости и печали. Ненавижу… Он начал буквально избивать самого себя. Под раздачу попадало все: щеки, голова, нос, виски. Он бил, не жалея. Так хотел нанести себе вред, чтобы потом и рта не раскрыть, что совершенно не распределял силу, с которой наносил удары. Он хлестал, драл, щипал и царапал: лицо, собственные руки. И становилось легче, от того, что это делает Антон. Именно ОН причиняет себе боль. Пускай огребёт не меньше. Пускай получит обратно всё, что изливал на других. Пускай хоть как-то вразумит себя… — У тебя, блять, крыша упорхнула?! Ты чё делаешь?! — Ромка перехватил его руки и заломил за спиной, тяжело дыша, — Не рыпайся, какого хуя ты творишь?! Глаза начали наполняться горючими, настоящими слезами. — Сука, отпусти! — Антон рванулся из хватки, но его вновь пригвоздили к месту. — Хуй там плавал, чтобы ты себя вообще переебал? Антон обмяк, чувствуя, как заканчиваются последние силы. — Блять… — он выдохнул, чувствуя, как кривится в болезненной судороге рот, — Просто убери руки, ладно? Пожалуйста… — Зачем? Ты чё собираешься делать? — Да тебе какая разница?! — Антон рванулся из Роминой хватки и, высвободившись, посмотрел на него злыми, влажными глазами. — Сука, что с тобой… — озверевший было Ромка уже приготовился разразиться оглушительной тирадой, но тут заметил выражение лица Антона, отчаянное, мрачное, практически полностью лишенное здравого смысла, и осекся, — Петров… Да что с тобой? — Я и сам не знаю, что… — дрожащим от стыда голосом произнес он и, беспомощно посмотрев на Ромку, прикрыл глаза и зарылся руками в волосы, сжав их до мушек перед глазами, — Ненавижу. Чужой взгляд сделался растерянным. Огорчённым. Рома подумал, что это о нём? — Что вообще со мной… — он прикрыл глаза, — Ненавижу себя, Господи, лучше бы я… Лучше бы меня вообще… «Не было», так и не сорвавшееся изо рта, напугало Антона до дрожи. Его отвращали собственные слова и мысли. Возможно, его слова про смерть и были блефом, но Антон не знал, куда его несло. Мысли путались, и среди них была только одна, темная, сильная, острая. Ненавижу. — Эй, — Рома схватил его за плечи и встряхнул, — Тебя понесло, что ли? Что за хуйню ты несёшь? Антон растерянно посмотрел на него, и Ромка, изучив его лицо быстрым взглядом, решил, что простыми словами эффекта не добиться и дал ему пощёчину. Легкую, но хлесткую. Сделанную для того, чтобы привести Антона в чувство. — Блять! — Антон, озлобившись, рванулся вперёд, но силы быстро его покинули, — Ты зачем!.. Ромкина ладонь жестким движением вплелась ему в волосы, и пальцы сомкнулись на прядях, сжав их. Антон болезненно зашипел, оказавшись буквально глаза в глаза с Ромкой, который, не меняя положения, процедил: — Я не для этого тебя откачивал, чтобы ты здесь кони двинул по новой. Антон пошатнулся, но Ромка удержал его, буквально пригвождая к земле, как и физически, так и взглядом: злым, предупреждающим. — Я думал, что ты умный. И что не будешь нести эту хуйню, Петров. Ромка выглядел оскорбленным. Видимо, это действительно задело его. Непонятно только, каким образом. Не очень хотелось слышать о том, как кто-то жалеет о своём спасении… Или причина крылась в другом? В любом случае, Антон чувствовал себя слишком истощённым, чтобы сейчас думать об этом. — Хорошо… — он прикрыл глаза, и, попытавшись вернуть себе хотя бы немного светлого ума, произнес медленно и с расстановкой, — Можешь меня, пожалуйста, отпустить? — несмотря на все усилия, голос дрожал, как канатоходец. — Могу и без «пожалуйста», — фыркнул Ромка и, подведя его к подоконнику, отпустил. И стоило заметить, что несмотря на грубоватость, с Антоном он действительно обращался достаточно осторожно. Ромка, даже если и злился, то не тяготил этим Антона. Был терпеливым и внимательным. Антон никогда его таким не видел. Он, вдохнув воздуха, попытался очистить сознание от дурных мыслей. Уставился на деревья, ветви которых были плотно засыпаны снегом. А сквозь них прорывалось начинавшее розоветь небо. Сумерки брали бразды правления в свои руки, и школа стояла в полумраке. Справа раздалось шуршание, которое на секунду сместило фокус внимания. Повернувшись, он увидел Ромку, который, цокнув языком, пытался вытащить из кармана спортивной куртки пачку сигарет. Антон поёжился, и, стараясь занять свою голову чем-то другим, сипло поинтересовался: — Как ты понял, что делать надо? — Чего? — переспросил с легким раздражением Ромка, поворачиваясь к нему. Дрожащими руками он вытаскивал сигарету из пачки, а затем, чиркнув колесиком зажигалки, с силой затянулся. До втянутых щек и побелевших губ. Проследив за этим движением, Антон с силой отер рукавом свитера мокрое от слез лицо. Самому себе это казалось каким-то неправильным — наблюдать за кем-то так долго. — Откуда ты знал, что нужно делать, чтобы у меня приступ прошёл? — тщательно подбирая слова, терпеливо уточнил он, — Ты что, уже так делал? Ромка, помедлив несколько секунд, произнес: — Было дело, — выпустив дым изо рта, он добавил, — Как-то раз. Антон решил не уточнять, при каких обстоятельствах и когда. Возможно, это было лишним. Однако теперь он не мог выбросить из головы факт собственного везения. Насколько судьба была к нему благосклонна, раз уж из всех людей в школе ему попался именно Ромка, который знал, что делать. Антон растерянным взглядом посмотрел на посыпавшиеся с ветвей комки снега, пытаясь переосмыслить все произошедшее и переварить. — Тебе легче? Выпав из своих раздумий, Антон рассеяно переспросил: — Что? — Н-да, — Ромка покачал головой и в очередной раз затянулся. Выдыхая, он с кривоватой усмешкой продолжил, — Надо тебе на слуховой скинуться. Вместо окуляров твоих, — не став заканчивать на этом, Ромка повторил, — Легче тебе, говорю? Внутри всё ещё был лёгкий диссонанс от того, что об этом его спросил именно Ромка. Антон опустил взгляд на свои сцепленные в замок, чуть подрагивающие руки, и торопливо, то и дело запинаясь, произнес: — Легче… — а потом, осекшись, продолжил, — Конечно, мне гораздо легче. Хоть дышать могу… — он осторожно прижал руку к шее, и под пальцами влажно саднили царапины. Ромка, внимательным взглядом проследив за этим движением, произнес тихо: — Это хорошо. Что легче. Антон смотрел на его профиль, темнеющий в свете сумерек и все никак не мог поверить. Насколько обманчивым бывает первое впечатление? Насколько сильно Антон мог ошибиться, когда схлестнулся с Ромкой в самый первый раз. И насколько он зарывался, когда судил о Ромке. Считал агрессивным, быдловатым хамом без толики морали. Но именно этот «хам» помог Антону. И продолжил помогать, даже когда Полины рядом не было. Это не была показуха или глумление. Ромка просто пришел и помог, и не потому, что так велела ему, по мнению Антона, подлость. А просто потому что он захотел ему помочь. Антон внезапно ощутил, как на секунду путы, оплетавшие его неделями и сегодня едва не сгубившие, отпустили его. Он так ненавидел себя за то, что многим причинил боль и потрепал нервы. Но ведь многие не попрекнули его за это. И старались для него. Даже сейчас. Он стоял, в целости и сохранности, только благодаря тому, что кто-то не был к нему равнодушен. И, возможно, если люди были готовы постараться для его блага… То Антон, возможно, был хорошим человеком. Значит его жизнь имеет значение, значит он сам имеет значение. Понемногу, но сквозь стыд и ненависть стали пробиваться те мысли, которые и делали его им самим. Не загнанным, полным злости и агрессии. Пугливым и нелюдимым. А тем, кем он был всегда. Уравновешенным, гордым, ответственным. Он знал, что не сбросит это вот так сразу. Но теперь хотя бы знал, что это не вечно, что однажды жизнь вокруг него придёт к какому-то равновесию. И сам он почувствует себя здоровым. И значимым. С концами. Слова, которые он с такой тщательностью продумывал утром, которые с такой робостью переосмысливал и планировал, где, как и когда их произносить… Они зазвучали с совершенно иной интонацией, с совершенно другими заложенными в них чувствами. Эти слова сорвались с губ так же просто, как ручей впадал в реку. Спокойно, плавно. Без страха. — Прости меня. Ромка даже не сразу ответил. Стряхнул пепел, как ни в чём не бывало, а потом замер, и медленно, точно убеждаясь, действительно ли Антон это сказал, повернулся к нему. В его глазах читались все эмоции по нарастающей: от неверия до растерянности. Он, выждав томительные несколько секунд, переспросил тихо: — А за что извиняешься-то? Антон ответил, глядя в дали, простирающиеся за окном: — За то, что наговорил тебе, когда ты за сестру мою вступился. Я не горжусь этим. Совсем. Повёл себя, как мудак… Ветер ударил в лицо, растрепав пряди и леденя остывающие дорожки слез. Антон прикрыл глаза и вновь обернулся к Ромке. Подсознательно он все равно был неспокоен, ожидая чужой реакции — все равно чувствовал себя зависимым от его ответа. Ромка, невесело усмехнувшись, потушил сигарету о слой снега с наружной стороны подоконника и выбросил её, практически сразу доставая новую. Щелкая зажигалкой, он хмыкнул: — Ну да. Мудака ты дал конкретно. Антон искривил губы в болезненной полуулыбке, посланной Ромке, по большей части, для галочки, нежели из искренности. Остались последние невысказанные слова. Которые не давали Антону покоя и которым совершенно точно следовало быть произнесенными. Хотя бы для его личного спокойствия. Выждав какое-то количество времени, в течение которого Ромка просто молча курил, Антон все-таки решился озвучить наиболее решающий вопрос: — Ты на меня не злишься? И едва только он озвучил последнее слово, как облегчение окутало его и легло приятным грузом на плечи, давая равновесие. Он даже нашёл в себе силы посмотреть на Ромку, когда он услышал справа от себя фырканье. Посмотреть на Ромку и замереть. Внезапно для самого Антона, человек, которого он, казалось бы, презирал, опасался и ненавидел, который вряд ли чем-то, кроме драк и запугиваний, был увлечен, который, вроде бы, совершенно точно не вписывался в рамки, выстроенные самим Антоном… Внезапно Антон увидел на Ромкином лице улыбку. Посланную ему без тени злости или насмешки. Совершенно не ту, что Антон видел раньше. Точнее, не совсем. Правильнее будет сказать, что он видел эту улыбку. Неоднократно и, возможно, даже часто. Только сейчас впервые Ромка улыбнулся именно Антону. И именно так, как улыбался друзьям и близким. Тому же Бяше или Полине. Тихону из их класса или Арине, когда трепал её по голове. Теперь и Антону, которому раньше казалось, что он никогда не будет в числе тех людей, которому Рома вверит такие светлые чувства. У Ромки была искренняя улыбка. И очень, очень заразительная. Если бы Антон был писателем, то он, возможно, назвал бы её «тихой». Не во все тридцать два, не веселую или задиристую. Она была очень личной. Не призванной обратить на себя все внимание, но посланная конкретному человеку, чтобы только им и быть увиденной. Ромка, фыркнув, поинтересовался: — А злиться-то мне на что? Антон, растерявшийся было поначалу, даже не сразу нашёлся с ответом. — Просто тогда… — он прочистил горло и хрипловато произнёс, — Я наговорил плохого. А ты даже не был ни в чём виноват. — Ой, Петров, — Ромка отмахнулся. Улыбка спадала с его лица, но вместе с ней уходила и хмурость, и уже привычная морщина на лбу. Ромка выглядел очень расслабленным и мирным в тот момент, и Антон следил практически за каждым его словом, — Много на себя берешь слишком. Я бы, может, взбесился, заряди ты мне в табло или подлянку устрой. Но я уж точно не хуйло тряпичное, чтобы обижаться на какие-то там, — Ромка возвел глаза к небу, словно выискивая подходящие фразы там, — Слова. Да и если извиняешься, значит, не такие уж слова правдивые были. Антон не сразу ответил, лишь глухо отозвался позже: — То, что я говорил… Я действительно так не считал. Ромка не ответил на его реплику, и они продолжили стоять молча. И почему-то Антон знал, что этой тишине совсем не требуется никаких слов. Он был спокоен, просто находясь вдали от внешних шумов, от безумного мира. И Ромке, судя по всему, так стоять тоже было комфортно. Лишь одна внезапно всплывшая в голове мысль заставила Антона накрыть лицо руками и мученически простонать. — Чё с тобой? — послышалось от Ромки. — Полина! — вскрикнул сипло Антон, разводя руками, — Она же там с ума сходит! По Ромке было видно, что вначале он не сразу сообразил, о чем ему говорят. И лишь спустя пару секунд на лице его появилось осознание. А следом — вина на пару с раздражением: — Бля-я, — протянул он, вознеся глаза к потолку, — Вот же ж я долбоеб! Бежать за ней надо. Антон кивнул и произнес сдавленно: — Надо. Ромка быстро потушил сигарету и, выбросив её, засуетился, засовывая пачку обратно в карман. Стремительно приближаясь к выходу в коридор, он крикнул на ходу: — Никуда не иди, а то точно скопыстишься, понял меня? Мы сейчас пригоним, так что стой здесь! — Хорошо, — тише, чем мог бы, ответил Антон, и лишь когда Ромка обернулся к нему спиной, уже готовый рвануть к лестничному пролёту, он решился прикрикнуть, точно испугавшись, — Подожди! Рома резко развернулся к нему, встав вполоборота. В тот момент, когда его лица коснулись последние лучи, он, серьёзный, собранный и полный ответственности, выглядел таким взрослым, что у Антона в голове не сразу уложилось, насколько тот выглядел иначе. Наверное, только тогда у него в сознании и отложилось, что Рома, несмотря на весь свой внешний облик, на свою манеру речи и время от времени совершаемые поступки — юноша. Который, скорее всего, испугался случившегося не меньше. Ромка выжидающе выгнул бровь и произнес: — Ну, чего? Откашлявшись, Антон произнёс с надеждой и зарождающейся в интонации робостью: — Ты меня прощаешь? Даже если ответ лежал на поверхности, даже если Ромка не держал бы на него зла: Антону было так же необходимо услышать его ответ, как и дышать во время приступа. После чувства вины, часами выгрызавшего в нём дыру, хотелось убедиться, что он прощён и на него не держат обиду. Ромка остался стоять неподвижно, лишь изучая его лицо взглядом, будто бы желая выловить что-то, не оставшееся на поверхности. Но Антон был открыт и чист. И честен. И Ромка, возможно, это тоже увидел. Отведя взгляд в сторону, он медленно, с расстановкой произнес: — Прощу я тебя только в одном случае. Воцарилась небольшая пауза, и стало понятно, что Ромка ждет его ответа. Он выставил правила своей игры, ведь если Антон задаст вопрос, то добровольно признается, что готов переступить через себя, чтобы получить прощение. Но так как это было правдой, Антон не стал юлить. — В каком? — Если ты пообещаешь себя не пиздить и такой лютой херни, как сегодня, не нести, — Ромка дал ему пару секунд на переваривание информации, а затем спросил чуть громче, с вызовом, — Обещаешь? Антон замер. Обещать? Как можно вообще пообещать, что такого не случится, если Антон даже толком не был уверен в завтрашнем дне? Неужели Роме настолько запомнился этот момент, настолько он его выбил из душевного равновесия и осел в голове, как сизый дым, что Ромка выставил это в качестве своего условия? Антон, настолько увлеченный переосмысливанием сказанного, умудрился проворонить момент, во время которого он успел тихо произнести «Обещаю». И понял он это лишь тогда, когда Ромка, удовлетворенно кивнув, решил предупредить его. — Если увижу, что занимаешься этим, Петров, в морду вдарю до звездочек. И я тебе не пизжу. Даю гарантии, — на секунду он вновь стал похожим на того, казалось бы, неприятного типа, которого Антон встретил в первый день в школе. Только теперь, зная его уже с разных сторон, он не спешил вестись на то, что видел. Оглянувшись в сторону лестничного пролета, Ромка бросил, — Все, погнал. Сейчас приду. Антон осознал произошедшее только когда услышал топот ног на лестничном пролете. Прописные истины сами начали выстраиваться в его голове, как всегда это и происходило. Ромке, судя по всему, было до него дело, и за Антона он побеспокоился, раз уж выставил такое требование. Внезапно он почувствовал себя странно. Лицо будто обожгло огнем, оно вскипело, и Антон поспешил подставить его под холодный зимний воздух, пытаясь остыть. Было странно, нелепо и как-то по-детски глупо. Будто Антон враз сделался недалеким. Страшно недалеким и слепым, как если бы он упустил элементарные вещи, которые ускользнули прямо у него из-под носа. Он остался один на третьем этаже. С распахнутым настежь окном, изодранной шеей, встрепанными волосами, расцарапанными щеками, будучи полностью измотанным. И с бешено стучащим сердцем. Можно ли было это счесть за приближение чего-то нового в жизни? Или это то самое решение конфликта, который давно терзал Антона? Логичнее было бы предположить, что второе. Но почему-то Антон ощущал это именно как развал старых принципов и предубеждений. Он мог бы долго стоять возле подоконника, дрожа от зимнего холода под своей формой. Но сил думать уже просто не осталось. Стараясь больше не тратить их на ерунду, Антон уткнулся лицом в сложенные руки и на грани мученического стона шумно выдохнул. Лицо горело. «Что же происходит?»