Keep silence

Антона пробудило собственное дерганное движение: он резко вздрогнул на кровати, наконец, пробудившись от кошмара, который долго не отпускал его. Образы были настолько четкие, связные и жуткие, что в первые минуты пробуждения ему понадобилось перевести дыхание. Ему понадобилось чуть больше времени, чем всегда, чтобы перевести дух и понять, что он дома. С осознанием этого на него навалилось самое настоящее облегчение. Взбудораженный организм понемногу успокаивался, и он, среди всего потока возвращающихся к нему мыслей смог выцепить одну: его желудок будто кулаком сжало. Так что если не тревога пробудила его ото сна, то зверское чувство голода так точно. Его взгляд метнулся к мерно тикающим настенным часам. Время было одиннадцать утра. Рассеянное после сна сознание восприняло это, как данность, и Антон не сразу понял, что к чему. Поначалу он хотел расслабленно откинуться обратно на подушку и накрыться одеялом, позволить себе млеть в тепле и дальше, раз уж никто не собирался будить его. Даже желание закинуть что-то в пустой желудок не могло заставить его подняться с кровати и передвинуть свое тело в сторону кухни. И только тогда, когда сон ненавязчиво и мягко окутал его, когда сознание практически уплыло, на задворках пронеслась крошечная мысль. Какой сегодня день? Он резко подскочил на кровати, прищурившись от резко обступившей взор темноты. Антон рассеянно положил ладонь на лоб и выдохнув, прикрыв глаза, дожидаясь, когда все устаканится. Он сглотнул и длинно выдохнул, наконец, придя в себя. Сегодня же четверг. Ему захотелось схватиться за голову. Кошмар, он проспал уже половину учебного дня так точно. Может быть, он успел бы собраться… Заставив мысленную суету стихнуть, Антон перевел взгляд на календарь, на всякий случай, чтобы точно убедиться, какой сегодня день. Результат не шибко его удивил или обрадовал: сегодня четверг. Вначале он засомневался: почему же тогда родители его не разбудили? Неужели они тоже проспали? Да нет, такого никогда не случалось, папа всегда вставал ни свет, ни заря. Так что Антона бы в любом случае разбудили… Выходит, он и не должен был идти сегодня в школу. На него нахлынули воспоминания тех дней, когда он заболевал или мама разрешала ему пропустить школу, если он возвращался поздно с олимпиад. Хотя, учитывая события вчерашнего дня, Антон действительно был немного по-особенному болен. Вполне возможно, что родители и в самом деле решили оставить его сегодня из-за вчерашнего приступа. Сделав глубокий вздох, Антон растрепал волосы и, немного подрагивая от просачивающегося снаружи холода, выбрался из одеяла. Слух попытался распознать прочие звуки в доме, помимо тиканья часов. Внизу раздавались какие-то приглушенные шорохи, возня, но редкие и негромкие — скорее всего, он остался дома с мамой. Сглотнув, Антон приоткрыл дверь, выйдя в коридор с лестницей. Звуки стали ощутимо громче, так что он понял, что они доносятся из кухни. Было слегка непривычно наблюдать за таким тихим, спокойным утренним домом, однако он не нашел это чувство чем-то плохим. Когда он практически вплотную подошел к кухне, то нос сразу же защекотал приятный аромат… Гренок! Рот сразу же наполнился слюной, как у голодной собаки, а желудок, пустующий со вчерашнего дня, жалобно съежился, требуя хотя бы кусочек еды. Антон стыдливо накрыл его ладонью, точно пытаясь заткнуть. Почему-то не очень хотелось заходить на кухню и встречаться с мамой глазами после вчерашнего… Он мог бы ещё долго мяться, мечась между двумя вариантами: идти дальше или же бесшумно удалиться в свою комнату. Только маме его колебания, видимо, порядком поднадоели, так что она окликнула его сама: — Антон, тебя с лестницы слышно, хватит возле кухни топтаться. Он, вздрогнув от её неожиданно зазвучавшего голоса, практически сразу же фыркнул. И не скроешь ведь от неё ничего! Понуро опустив голову, он прошел на кухню, и первым, что он заметил, была большая тарелка на столе, где горсткой лежали пышные гренки. От них даже пар исходил. Мама знала, что Антон без ума от них. Судя по всему, специально приготовила. Возможно, даже хотела порадовать. Эта мысль почему-то придала ему уверенности и подтолкнула поднять глаза и пересечься с маминым взглядом, серьёзным, как и всегда, но без прежней суровости, чтобы он к ней, наконец, прислушался. Единственное, что Антона обеспокоило: её усталый вид. Так и не сошёл со вчерашнего дня. И, скорее всего, она практически не спала, учитывая эти синяки. Он все равно никогда, даже в состоянии самой гнусной злости, не был равнодушен к маминому самочувствию — с детства не мог вынести, когда маму пробивало на слёзы. Эти чувства против воли переносились на себя. Желание поддержать маму было таким сильным, что он даже нашел в себе силы сдержанно улыбнуться: — Привет. И мама практически сразу же улыбнулась ему в ответ: сухо, но уже хоть что-то. — И тебе доброе утро. Он, неловко переминаясь с ноги на ногу, перевел взгляд на окно, которое покрылось узорами за ночь: день сегодня, походу, на редкость холодный выдался. Мама поставила кружку с недопитым чаем на стол. — Плохо выглядишь, — констатировала она, а затем, кивнув на соседний стул, произнесла, — Садись, ты вчера вообще ничего не ел. Антон, к своему удивлению, даже не нашелся с ответом, а потому послушно сел за стол. Да и не хотелось, если честно, отказываться от завтрака. Глаза блаженно прикрылись, когда он впился в мягкий, горячий и сладкий хлеб. — Очень вкусно, — промямлил он, проглотив первый кусочек и посмотрев на маму заблестевшими от удовольствия глазами, — Спасибо. — Приятного аппетита, — сказала она, вставая из-за стола и подходя к шкафчику над раковиной, чтобы достать ему чашку, — Могу колбасу нарезать. На гренку положишь. —С удовольствием… — пробормотал он, — А с чего такая щедрость? Новый год же… — Ну, — мама пожала плечами. Она положила чашку с чаем на стол под его тихое «спасибо», — Я хотела приберечь к столу, конечно, но… — её взгляд скользнул по шее Антона, и он, растерянно приоткрыв рот, потянулся руками, нащупав пластыри сверху рубцов, оставленных им самим в припадке. В мамином взгляде появилась боль, и она, помолчав пару секунд, произнесла поспешно, точно пытаясь сгладить ситуацию, — Я сейчас достану… — Порежь тогда чуть-чуть, — поспешил предупредить он, — Лучше действительно приберечь. — Хорошо, — мама кивнула, подойдя к холодильнику. Последующую минуту они оба растерянно молчали, но Антона все это время мучила одна мысль, которую он все не решался озвучить вслух, но раз уж выдалась такая возможность в виде небольшой паузы… — Мам, скажи, пожалуйста, — доев первую гренку, он прочистил горло, — Мы в итоге празднуем? — А колбаса, по-твоему, для красоты в холодильнике? И холодец, и салаты, и прочая еда? — мамина бровь скептически изогнулась, когда она поставила на стол блюдце с аккуратно нарезанными ломтиками. Но Антон пока не спешил к ним притрагиваться. — Я это заметил… — тихо произнес он и криво улыбнулся, — Просто как-то… Не клеилась у нас обстановка. Особенно последнюю неделю. — Так-то оно так… — утвердила мама, сев напротив него и вновь взяв свою чашку, поднесла её к губам, — Но это Новый год. Наш семейный праздник. Мы же не можем просто взять и отменить просто потому что вот… — она защелкала пальцами, пытаясь подобрать слова, — Не клеится у нас. Просто «не праздновать» не выйдет. Тем более, твоя сестра точно тогда расстроится… Это наш первый Новый год тут. — А как это будет выглядеть? — поинтересовался Антон, накладывая ломтики колбасы на гренку, — Мы будем сидеть… Молчать? Откуда знать, что ругани не будет? — вряд ли, конечно, всё могло бы повториться так страшно, как в последний раз. Но у Антона не ладилась картина в голове. — Антон, — мама его перебила, угрожающе блеснув глазами, — Даже если вдруг мы поругаемся с папой — это не твоё дело. Я думаю, что мы и без тебя разберёмся, — она увидела его хмурое лицо, и её взгляд смягчился, — Мы не от балды ругаемся. Всё правда трудно… Мы не можем выбраться из этой… — она обвела взглядом окружающее её пространство, — Из этой ямы, застряли в ней намертво. Проблем очень много, и они не кончаются, Антон. Я рассчитывала, что ты понимаешь. Он замолчал и внезапно почувствовал себя слишком уставшим и апатичным, чтобы продолжать с ней спорить и доказывать обратное. — Я могу это понять, мам, — он придвинул к себе чай и немного отпил, а затем, вздохнув, подытожил, — Я просто не хочу допустить плохого. — Заранее всего не предугадаешь, — мама скептически посмотрела на него. — Иногда некоторые вещи уж очень очевидные. — Антон, — в мамином голосе появилась непреклонность. — Я знаю, мам, — он кивнул, — Будем надеяться на лучшее. — Я рада, что мы друг друга поняли, — подытожила она с видимым напряжением, которое читалось в скованности её движений, и дальше они завтракали молча. Внутри хоть и было гадко, но Антон чувствовал себя так, будто часть груза с его души свалилась. А потому поинтересовался. — Я могу завтра пойти в школу? — Зачем? — мама удивленно посмотрела на него. — Есть причины. — Уж будь так добр озвучить. Нахмурившись, он принялся загибать пальцы. — В классе генеральная уборка: меня вписали в зимнюю группу. По литературе большая контрольная. Да и я чокнусь, если буду все эти дни сидеть дома. — Мне кажется, что настоящая причина — третья, — мама прищурилась, недоверчиво покосившись на него. — Она имеет место быть, — согласился Антон, — Но всё-таки дай мне пойти завтра, — искренне попросил он. Было достаточно очевидно, что после всех произошедших событий пускать его в школу просто за «пожалуйста» вряд ли кто-то станет. Особенно если учесть, что Антон чуть не задохнулся вчера. Вот и мама, поколебавшись несколько секунд, замахала головой: — Нет. Исключено. Каждый раз, когда мы отпускаем тебя в школу, случается что-то ужасное. Не хочу думать даже, откуда нам позвонят в следующий раз. — Мама! — Антон, не пытайся даже, — она опустила взгляд и продолжила чуть мягче, — Не злись на меня, а попытайся понять. Ты за всю жизнь так себе не вредил. И даже представить не можешь, как нам за тебя страшно. Ты же умный, — она посмотрела на него почти что умоляющим взглядом, — После такого не получится просто взять и пойти в школу, как ни в чем не бывало. Тебе все равно нужно восстановиться. — Я понимаю, — крайне терпеливо произнес он, — Мама, со мной все будет хорошо. Верь мне, пожалуйста. Больше, чем три часа, я в школе не проведу. Даже если, — он постарался тут же прервать все её возможные возражения, — Что-то со мной случится — я не останусь один, мне в любом случае помогут, и, возможно, если вдруг там будет Рома, — мама недоуменно посмотрела на него, — Он сможет помочь. — Это звучит, как полный бред, — мама потерла переносицу, — Ты меня пытаешься убедить, что в школе тебе будет лучше. Если ты будешь убирать класс или… контрольные писать. Ты хоть сам себя слышишь? — Мама, три часа в школе, а затем я не буду никуда уходить почти две недели, — Антон решил пустить в ход последний козырь, — Я и так буду сидеть дома и отдыхать, просто позволь мне последний день перед Новым годом провести в школе, а затем я полностью пройду реабилитацию. Хорошо? Мама молча сверлила его долгим, недоверчивым взглядом. А потом, устало потерев переносицу, произнесла: — Спрашивай у папы. Я уже ничего не понимаю. Если он разрешит, то иди. Если нет, то даже нос не высовывай за порог.

***

— Ну не знаю, Антон, — произнесла Полина задумчиво, и ему буквально виделось, как она накручивает телефонный провод на палец, — По-моему, это не очень хорошая идея. Зачем тебе идти в школу? Твоя мама правильно говорит, столько всего случилось, а тебе дома не сидится. — И ты туда же? — вздохнул он, косясь на свое отражение в зеркале. — А что, она разве не права? У тебя есть уважительная причина оставаться дома. Так и оставайся. — Не хочу, — упрямо произнес он, а затем, растерянно осознав, как наивно и по-детски это звучит, поспешил исправиться, — Не могу. Мне и так две недели предстоит торчать дома после Нового года. Я должен напоследок выбраться в школу. — Ты такой странный. — Не страннее некоторых. — Знаешь, я бы на твоём месте отлежалась. — Я бы мог так сделать, но проблем не оберусь. Придется писать контрольную одному, и не подглядишь никуда. Так ещё и заставят либо убирать класс отдельно, либо вообще с весенней группой отправят. — А что, весной класс убирать уже не модно? — фыркнула Полина. — Не знаю насчет «модно», но я буду счастлив убирать класс с Бабуриным, — съехидничал Антон. Полина издала смешок. — Мне кажется, ты преувеличиваешь. Я точно буду убирать класс весной. Да и у тебя с литературой всё отлично. Никто не заставит тебя через каторгу проходить, лишь бы ты выполнил все долги. Ты же не просто так все это пропустил. Да Господи, — её интонация повысилась, — Антон, я вчера думала, что ты вообще умрешь, как ты можешь сразу после этого рваться в школу? — Я и не сразу, — пожал плечами он, — Я сегодня очень честно отдыхал. Даже кипяток себе в кружку наливал не сам. — Антон… — по голосу Полины было слышно, что эта словесная перепалка понемногу её выматывает. — Полин, — Антон почувствовал, как в нем постепенно зреет сомнение по поводу правильности принятого им решения. Вдруг это действительно со стороны выглядело таким странным и нездоровым, что Полина и мама пытаются отговорить его от этого, — Я всю ту неделю провалялся дома, а тут атмосфера неважная… — он запнулся, немного увильнув от полноценной картины, — По некоторым причинам. Я больше не могу сидеть в четырех стенах, — он это практически прошептал в трубку. — Послушай, — устало произнесла Полина, — Я тебя отговаривать не буду. Захочешь — пойдешь. Пойми просто — это очень рискованно. Твой организм в шоке с тебя: сначала с лестницы упал, потом сотрясение, потом ты задыхался. Так ты чего ждешь? Что ты завтра в школу без последствий пойдешь? Можешь побыть там один день, а каникулы проболеешь. Он замолчал, не в силах придумать никакого ответа. Обычно, так строго Полина его не отчитывала, поэтому он даже не нашелся с ответом. — Я уже и сам вообще ничего не могу понять, — глухо произнес он, потирая лоб, который побаливал от напряженных мыслей. С её стороны донеслось молчание, и он продолжил: — Я просто точно знаю, что с ума сойду, если дома останусь. — Слушай, — произнесла Полина, — В любом случае, пообещай мне, пожалуйста, — Антон тут же напряг слух, — Если ты вдруг действительно пойдешь в школу — не отходи от меня, пожалуйста. Хорошо? Он затих, вслушиваясь и усваивая все вышесказанное. — Антон? — растерялась Полина, не услышав его ответа, — Ты мне обещаешь? Он негромко произнес в трубку, оглядываясь на кухню, из-за двери которой доносились звуки. — Обещаю.

***

— Скажи мне честно, — папа отложил в сторону записную книжку и, потерев переносицу, посмотрел на Антона, — Тебе делать нечего? Или тебе так нравится играть на чужих нервах? Стоя перед ним сейчас, Антон ощущал себя ребенком. Особенно когда папа его отчитывал. — Нет, — глупо выдавил из себя он, заламывая окоченевшие пальцы, — Я просто хотел… — он выдохнул: все те аргументы, приведенные и маме, и Полине, стремительно выветривались у него из головы, но он постарался взять себя в руки и продолжил чуть поувереннее, — Завтра последний день перед каникулами. Я хотел сходить… — он выдохнул, — Не хочу, чтобы у меня оставались хвосты: завтра большая контрольная. И я должен убирать класс. Если не пойду: работу буду писать сам. А в весенней группе парень, с которым я не хочу пересекаться, — он был благодарен за то, что папа очень терпеливо выслушивал его, — А вторая причина… Я бы хотел выйти из дома хотя бы на чуть-чуть. Я и так здесь буду все каникулы, — закончив говорить на выдохе, он замер, с внутренним содроганием ожидая папиного ответа. — Что сказала мама? — только и спросил он, спустя секунд десять молчания, которые оказались для Антона пыткой без единого прикосновения. — Она сказала, что все будет зависеть от тебя, — тихо произнес Антон, глядя на отца с ожиданием. Тот факт, что папа продолжал молчать, немного приободрил. Если он не дает однозначного запрета, то вряд ли откажет. Иначе Антона бы никто не слушал. Его бы оборвали на полуслове. Видя молчаливые рассуждения папы, он все-таки попытался в последний раз добиться того, чтобы его услышали: — Пожалуйста. Секунды долго тянулись, пока Антон буравил взглядом обивку кресла. И только он уже хотел перевести взгляд на папу, не в силах терпеть мучительное ожидание, как тот заговорил первым. Сказал, как отрезал: — Нет, завтра останешься дома, и точка. Антон отрешенно посмотрел на него, и во взгляде папы все же прорезалось мягкое сочувствие: — Антон, мне жаль, что так получается. Но твое здоровье мне важнее всего на свете, понимаешь? Хоть кол отхватывай по этой контрольной или изгадь весь класс на уборке: но я хочу, чтобы ты был здоровым. Он с силой сжал упрямый рот, посмотрев на папу исподлобья. Не хотелось начинать перебранки, Антон и так был сыт ими по горло, так что, кивнув, просто молча вышел из зала и направился к себе. Тучи сгущались, и он, тяжело вздохнув, уселся за скрипнувший стул, включил мигнувшую настольную лампу и начал выводить карандашом агрессивные, грубые и жирные линии, измываясь над альбомным листком как ему только вздумается. Он и сам, безусловно, понимал, насколько детской и беспочвенной была его обида на родителей, однако не мог подавить её. Ещё больше Антон упал духом, когда представил, как скажет Полине, что в школе его ждать не стоит. Может, оно и было правильно. Но как бы он ни был рационален — всё равно хотелось пройтись одному, увидеться с одноклассниками, с Полиной… На поездке он так и вовсе крест поставил — целый день вне дома, так ещё и после болезни. Мама в жизни его не пустит. От этих мыслей он сжал карандаш в руке ещё крепче, мысленно удивившись тому, что не сломал его. Стало даже как-то глупо, что он так остро отреагировал на обычное «нет»… Робкое покашливание, донёсшееся с дверного проема, застало его врасплох. Резко развернувшись, он растерянно воззрился на стоящую в проходе Олю. Её взгляд бегал практически по всем предметам в комнате, и только, когда Антон обратил на неё свое внимание, она подняла глаза. Уже по неловко сцепленным рукам и стеснению, видному невооружённым глазом, Антон понял, зачем она пришла к нему. В душе затеплилось приятное чувство, что, возможно, исчезнет сегодня хоть одна из проблем. А потому решил не тянуть время, чтобы не спугнуть сестру, и произнес очень мягко: — Привет, Оль. Несмотря на его ожидания, ответ последовал практически сразу. Стоило Антону сказать хоть слово, как она незамедлительно последовала за ним. — Привет, Тоша, — Оля практически прошелестела ответ, но Антон уже был рад услышать привычное, ласковое обращение. Внутри заструилось тепло, и он почувствовал, как тоска и злоба понемногу отступают. Антон попробовал начать очень аккуратно. — А зачем… — нет, не так! Он осекся и хотел было продолжить, но Оля обогнала его: — Ты не хочешь поиграть во что-нибудь? В уток, может быть… Хочешь? На удивление, она не выпалила это. Произнесла очень спокойно, хоть и интонация была неровная. Произнесла это так, будто много… репетировала. Или вынашивала эту мысль в своей голове. Так что никаких сомнений по этому поводу у него и близко оставаться не могло. Сейчас появился шанс хоть как-то исправить положение дел в иную сторону. Антон слегка улыбнулся и произнес доверительно: — Конечно! У Оли на лице появилось что-то вроде облегчения на пару с радостью. Привычная интонация, мягкая и одновременно живая, как ручей, постепенно начала прорезаться в её голосе. — Ты чай будешь? Антон был очень рад тому, что первый шаг к примирению был сделан. Но просто так пустить все на самотек он тоже не мог. Все же была одна вещь, которую нужно было обговорить, иначе он самого себя не простит. — Подожди, — он встал из-за стола и подошел к Оле, которая послушно остановилась, ожидая его дальнейших действий. В её глазах не было ни подозрения, ни паники. Одно сплошное доверие. Голова любезно подкинула воспоминаний с того понедельника, как они сцапались, и ему стало почти что тошно. Он и в самом деле все это время был слишком зациклен на самом себе. Приобняв её за плечи, он произнёс: — Оль, прости меня, пожалуйста, — она ничего не произнесла в ответ, но взгляд её заблестел, и он продолжил, — Мне так жаль, что я тебя обидел… Я очень постараюсь, чтобы такого больше никогда не случилось. Его заверения смогли, судя по всему, тронуть её. — Ничего, я не злюсь… — она немного улыбнулась, но голос у неё дрогнул, выдавая, насколько сильно её растрогали извинения Антона. Её руки потянулись к нему, и он практически сразу заключил её в объятия. Когда она уткнулась носом ему в щёку, Антон почувствовал такое умиротворение, которое ждал, наверное, очень долго. Они постояли так какое-то время, и он, наконец, отстранившись от Оли, произнес своей почти будничной интонацией: спокойной, малость веселой: — Так, ты, вроде как, хотела поиграть в уток? Или посмотреть что-нибудь? Оля хмыкнула. — Ну, я вообще хотела что-нибудь посмотреть, но ты просто в уток играть больше любишь. Антон издал смешок: — На самом деле я тоже играть не очень хотел… Так что пошли посмотрим что-нибудь. — Ой, давай! — Оля произнесла чуть громче, чем это требовалось, но Антона это даже повеселило: насколько её может обрадовать какая-то приятная мелочь, — Пошли тогда, выберем что-нибудь! Антон улыбнулся: — Пойдем.

***

Выбирали кассету недолго: Антон отдал бразды правления Оле, поэтому на сегодняшний вечер заявили «Геркулеса». Выкроив момент, пока Оля рванула на кухню заваривать чай, он быстро направился к домашнему телефону. — Алло? — раздался в трубке голос Полины, и Антон, даже не сказав «Привет», поспешил сразу поделиться вердиктом родителей, чтобы не тянуть время почем зря. — Все-таки не пустили. Полина помолчала с секунду, обрабатывая информацию. — Ну, они правы, — несмотря на это, в её голосе звучало разочарование, — Жаль, конечно. Зато так всем будет спокойней. — Может, — он вздохнул и зарылся пальцами в волосы на затылке, прикрыв глаза, — Мне просто грустно, что я тебя в последний день не смогу увидеть. — Я тоже расстроилась, — не стала юлить Полина, — Но твое здоровье важнее. Он криво усмехнулся. — В таком случае… увидимся после новогодних каникул? Полина ответила незамедлительно: — Я так не думаю, — не успел Антон толком разочароваться, как она тут же продолжила, — Все-таки, можно будет хотя бы один день собраться, выйти пройтись. — Думаешь? — поинтересовался он, обвивая телефонный провод вокруг пальца и оглядываясь на дверь в кухню, на которой суетилась Оля. Его нос пощекотал приятный аромат: мама взялась за вторую партию гренок. В животе Антона заурчало. Он даже успел подзабыть, что проголодался. — Конечно! — заверила его Полина, — Я думаю, что уж это не будет для тебя такой уж проблемой. Тебе же и лучше будет к тому моменту, ну? — Может быть, — от того, насколько уверенно и твердо звучала Полина, он и сам невольно воспрянул духом, — Это было бы здорово! — Столько всего можно будет сделать! — Полина уже пустилась вразнос, — В снежки поиграть, есть горки в поселке… Снеговика слепить ещё можно… Точно! — Антон даже вздрогнул от того, как её внезапно осенило, — У нас же каток есть на озере! Ты на коньках кататься умеешь? — Не очень хорошо, — как-то глупо произнес Антон. — Отлично, потому что я катаюсь ещё хуже. Будем позориться вместе, — несмотря на такие мрачные прогнозы, в голосе Полины звучала улыбка, — Там очень красиво, а зимой лед такой толстый, что хоть на грузовике въезжай. Можно падать, сколько влезет. Вокруг только лес… Ой, и я нам термос могу взять с какао. Самое то, когда накатаемся. Антон слегка рассмеялся, уже почти что окрыленный красочными описаниями Полины. Он действительно вдохновился этим и почувствовал приятную щекотку внутри: трепет от ожидания. — Хорошо-хорошо, пока притормози, — заулыбался он, — Ты так это все расписываешь. Я почти готов забыть о том, что я буду падать. — Падать будешь ты, а я аккуратно заземляться, — съехидничала Полина. — Ну, спасибо, — нараспев произнес он, — Твоя поддержка ободряет и мотивирует. Может, я даже не заплачу. — А это уж как пойдет, — деловито произнесла Полина, — Вдруг ты мне наврал и на самом деле на коньках ковыляешь лучше, чем на лыжах? — Лучше, — подтвердил Антон, усмехнувшись, — Но не слишком хорошо. Только если ты начнешь падать, я тебя поднимать не стану, — он подавился смехом, услышав возмущенный голос Полины: — А это ещё что за перлы? Если уж падать, то только вместе! — Ага, чтобы ты меня под лед утащила? — у Антона даже щеки разболелись от широкой улыбки. — Взбодришься, — хмыкнула Полина. — Обязательно. Будешь потом вопить и белок распугаешь, — закривлялся Антон, а затем оглянулся на дверной проем, в котором стояла радостная Оля, — Ладно, — продолжил он, как только Полина отсмеялась, — Мне сейчас надо идти, я тебе быстро позвонил, чтобы сообщить… А то меня тут, — он намеренно повысил голос, иронично глянув на неё, — Ольга, напарница моя, заждалась, — она громко фыркнула, пытаясь замаскировать смех. — О-о, — важно прогудела Полина, — Ну, я смотрю вы там серьёзные дела делаете. Иди, конечно, не заставляй её ждать. — В таком случае… до скорого? Мы ведь встретимся? — Конечно! — тут же подтвердила Полина, а потом произнесла чуть ниже, — Антон. — Да? — спросил он. Полина помолчала с секунду, а потом произнесла так, будто давала обещание: — Раньше, чем ты думаешь. Не падай духом, ладно? Он улыбнулся, ответив с теплотой в голосе: — Не буду. Спасибо тебе за поддержку. — Всегда пожалуйста, мой хороший, — с большой долей поддержки произнесла Полина, и Антон закрыл глаза, позволив себе прочувствовать этот момент, — Отдыхай. Хорошего вечера тебе. — И тебе. До скорого, — ласково произнес он и отключился. Улыбка не сходила с лица, когда он положил трубку. И даже когда он полностью обернулся в сторону Оли, обратившись к ней: — Ну, что? Идем? Оля просияла: — Пошли!

***

Если Антон «Геркулеса» посмотрел с удовольствием, то Оля так и вовсе была в бешеном восторге. Она почти что не отвлекалась на разговоры во время мультфильма, только уплетала гренки одну за другой. И от души смеялась на моментах, для этого предназначенных. Уже по окончании мультфильма она потягивалась и зевала, прикрывая рот ладонью. Но несмотря на свое разморенное состояние, Олин восторг было не унять. — Я рада, что тебе понравилось. Там ещё кассеты четыре было, посмотрим ещё что-нибудь новое! — Сейчас? — переспросил Антон растерянно. — Нет, конечно! — округлила глаза Оля, повернув голову к нему, — Я точно усну в начале! — Спать хочешь? — Немного, — негромко ответила сестра, потерев глаз. Антон усмехнулся, а после, спустя несколько секунд тишины, посерьёзнел. Между ним и Олей оставался только один нерешенный вопрос, и Антон все же был настроен идти до конца. — Оль, — обратился он к сестре, и та, сразу же распознав в голосе Антона серьёзный настрой, тут же осела на кровати, подогнув ноги на себя. — Что? — тихо поинтересовалась она. — Мне нужно, чтобы ты мне кое-что пообещала, — Антон посмотрел ей в глаза, но стараясь не принудить взглядом или заставить напрячься, а напротив — чтобы расположить, — Если этот уродец… — Оля не сдержала смеха, и Антон, фыркнув вместе с ней, а потом продолжил, уже более непринужденно, — Если этот придурок Белов посмеет тебя обижать, сразу говори мне, ладно? От меня это не скрывай. Вокруг них установилась гнетущая тишина, плечи Оли напряглись, но взгляда от Антона она не отвела, поэтому он попросил её ещё раз: — Ты мне пообещаешь? Она колебалась, и Антон ощутил что-то вроде настороженности. Олю что, продолжали задирать в школе? Эта мысль ошпарила его внутренности кипятком, он едва подавил в себе желание сжать пальцы на её плечах. — Оль, — позвал её он, — Он тебя опять обижает? — Нет! — Оля так это выкрикнула, что Антона даже покоробило. Она растерянно замолчала, видимо, не ожидая такого всплеска эмоций от самой себя. Увидев, что этим застала Антона врасплох, Оля спешно пояснила, — Он даже не говорит со мной… Дразнить-то уж точно не станет! Ты его так встряхнул, и этот… который хулиган, из класса твоего. Вы его припугнули, Белов потом ещё два дня в школе не появлялся! — Рад знать… — оторопело произнес Антон, и Оля посмотрела на него со скепсисом во взгляде. Он решил попытаться ещё раз, — А чего ты так замолчала вдруг? Оля выдохнула, и Антон, наверное, впервые в её взгляде увидел что-то, похожее на… раздражение. Или утомленность. Непривычно было видеть такие эмоции на Олином простодушном лице. Поджав под себя ноги, она заговорила, немного подрастеряв свою решимость: — Помнишь, когда ты домой пришёл побитый? Антон нахмурился, поскольку сестра, видимо, решила начать издалека, и спросил очень терпеливо: — Так? — Или когда ты пришел с синяками ещё раз? Или ты в больницу попал? — Оль, а к чему ты это все ведешь? — решил поинтересоваться Антон. Она посмотрела ему в глаза серьёзным, удивительно взрослым для неё взглядом, и произнесла очень спокойно: — Те хулиганы тоже тебя дразнили… Били тебя, там… подставляли. Но ты про это не сказал. Антон вначале подумал, что сестра хочет упрекнуть его и уже хотел было ей возразить, но она продолжила: — А потом один из них вроде помог, когда тебе плохо было, и на лыжах ещё… — у Антона пробежали мурашки при воспоминании о том дне, — И-и они ещё!.. — Оля щелкнула пальцами, — В лесу меня нашли! — Я все ещё не совсем понимаю… — растерянно произнес Антон. — Они тебе помогли, — подытожила Оля, — Потому что стали уважать! Ты не жаловался… Маме с папой, да вообще никому. Ты все сделал сам! И только глядя в уязвимые Олины глаза, Антон, наконец, понял, к чему она ведет. И как бы её рассуждения ни были глупы или самонадеянны, он все равно почувствовал братскую гордость за свою сестру. Потому что у неё был такой внутренний стержень, что аж дух захватывало. Даже несмотря на травлю в школе, она хотела разобраться во всем самостоятельно. Потому, что видела, как это делает Антон. Он выдохнул, а потом заговорил очень осторожно и ласково. — Оль. Она, находясь под натиском захлестнувших её чувств, посмотрела на Антона. Он положил ей ладонь на голову и погладил. — Я все-таки не хочу, чтобы ты так поступала. Я не стану тебя заставлять, но все равно хочу, чтобы ты знала, ладно? — дождавшись её робкого кивка, он продолжил, — Я все решил сам и никому об этом не говорил, ты права. Только вот я ходил весь в синяках… Я не хочу, чтобы тебе понадобилось делать так же. Потому что это нехорошо. И в больнице я был, и с приступом тоже… — увидев её вопросительный взгляд касаемо последнего, он кратко пояснил, — Я задыхался. И было страшно, — глаза Оли округлились, — И я не хочу, чтобы тебе вообще трудно пришлось… Это не потому что что-то не так с тобой, — он выдохнул, — Я просто хочу, чтобы тебе не надо было выбивать себе место… — Оля посмотрела на него пронзительным взглядом, — И хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Глаза у Оли заблестели, и она поджала губы. Её голос слегка подрагивал, когда она заговорила: — Но я же не могу всю жизнь так… Вечно всем говорить, как у меня все плохо. А что самой делать? У Антона аж дыхание перехватило от удивления. «Вечно всем говорить, как у меня все плохо…» Он не мог избавиться от этого сравнения, но в этой детской, упрямой фразе, ему вдруг настолько отчетливо виделся он сам, что стало даже не по себе. Ведь Антон все то время, что велось его противостояние с Ромкой, думал точно так же. Какой смысл всем жаловаться на свои проблемы? Кто Антон после этого? Нытик и слабак, который не в состоянии сжать руки в кулаки и пробивать себе путь самостоятельно. Оказавшись теперь со стороны наблюдающего за таким поведением, он вдруг понял, как много упустил за то время, пока был занят самобичеванием за собственную слабость, за агрессией или страхом. — Оль, — почти что прошептал он, — Помощь всем нужна… Это как, — Антон защелкал пальцами, пытаясь придумать сравнение, — Если тростинку согнёшь — она треснет. А вот три — сломаешь? — он коротко глянул на неё, — Уже сложнее… Помощь лишней не бывает, вообще не стыдись. — И что, всё время помощь просить? — пробормотала Оля. — Ты и не будешь делать так всю жизнь, — Антон обнял её, — Когда взрослой будешь — уже придётся самой решать. Но тебе только десять лет, так не бери так много на себя… И тем более когда с тобой поступают нечестно. — Только десять лет… — пробубнила Оля. — Не цепляйся за это, — ласково пожурил её Антон, — Тебе некуда торопиться. Будешь скучать потом по детству. — Вот уж не буду, — сестра фыркнула, и он, потрепав её по макушке, отстранился и спросил на всякий случай: — В общем, если с Беловым что-то такое повторится, говори мне сразу же, хорошо? На этот раз её кивок был более, чем отчетливым.

***

Почти что к полуночи они разошлись по комнатам, и уже у себя Антон наспех переоделся в спальную одежду и забрался под одеяло, ежась от прохлады. Спать хотелось неимоверно, он даже не стал идти умываться перед сном, сразу же уснул, как только устроился поудобнее. Ночь прошла более-менее спокойно, и никакие странные или глупые сны не терзали его. Напротив, он даже видел что-то хорошее, убаюкивающее, как мягкая вата. И пробуждение было таким же, ненавязчивым, ленивым. Он потянулся на простынях и, глядя на пробивающиеся сквозь шторы лучи солнца, расслабился. Новый год через пару дней. С ума сойти можно. Время пролетело очень быстро. Для Антона последние месяцы слились в одно марево, состоящее из сборов, переездов, деревьев, мелькающих за окном машины и холода. Ещё лет, может быть, пять назад у них был такой же Новый год, которого ждут все дети с большим нетерпением. Но пока шло время, для Антона атмосфера этого праздника чуть потускнела. Привычной радости от приближения Нового года он не чувствовал, а в Деда Мороза не верил уже давно… Он свернулся калачиком на кровати и прикрыл глаза, устраиваясь поуютнее и рассчитывая поспать ещё недолго. — Тоша! — дверь в его комнату распахнулась так, как будто её выбили, — Просыпайся! — бодрый голос сестры, эхом пронесшийся по всей комнате, не вызвал у Антона никаких положительных эмоций. — Да что же это такое? — почти что захныкал он, укрываясь одеялом с головой. Радостная Оля буквально вспорхнула на его кровать, забравшись на него сверху и начав в шутку бить отобранной у него же подушкой. Руки Антона беспомощно трепыхались в воздухе, вслепую пытаясь отобрать вещь у сестры, пока та, выбивая из него дух, приговаривала: — Давай, Тоша, просыпайся, ты уже все утро проспал! — Оля, перестань, — простонал он, перестав сопротивляться и уже просто принимая все удары с мужественным равнодушием, — Почему ты вообще дома?.. Ты разве не должна быть в школе? — У младших классов каникулы раньше начинаются! — заявила Оля. — А вот очень жаль. Лучше бы в школу пошла… — Антон протяжно зевнул. — Давай, вставай! — не терпящим возражений тоном произнесла сестра, принявшись тормошить его, — Мы сегодня едем в магазин! Новый год же скоро! — Да в какой магазин… — выдохнул он, потирая глаза. — Оля, перестань мучить его, а то он точно не встанет, — тут к голосу сестры присоединился ещё один. Он осел на кровати, наблюдая, как Оля, встрепанная и все ещё в пижаме, послушно прекращает свои попытки добить его окончательно и садится на кровати, с легкой улыбкой глядя на стоящую в дверном проеме маму, которая, скрестив руки на груди, наблюдала за ними с едва заметной усмешкой. — Да и тем более: ты забыла про то, что я тебе говорила? — мамин взгляд сделался немного строгим, — Антон, скорее всего, не сможет поехать с нами. — Может быть, всё-таки поедет? — Оля расстроенно посмотрела на неё, и тут в дело вмешался Антон, озадаченно поинтересовавшись: — Может скажете мне, что вы в магазине брать собрались и когда ехать вообще? Они странно покосились на него, но мама все-таки решила пояснить: — Хотели купить продукты к столу. А ещё неплохо бы пару украшений взять. Тут очень их мало. Мы все остальные на старой квартире оставили, — мамин взгляд сделался стеклянным, как это случалось каждый раз, когда она вспоминала о той жизни, которую они уже не имеют. Порой Антону казалось, что мама до сих пор не могла смириться с тем, что они живут иначе. — Я просто думал, — он рухнул обратно на свою кровать, зевая и натягивая одеяло до подбородка, — Что ты уже все купила. — Все, да не все, — фыркнула мама, — Без машины много не унесешь из магазина. Да и по холодрыге такой идти себе дороже… — А нас там очередью не задавит? — обратился к ней Антон, — Времени-то мало. Ещё бы тридцать первого и заехали. — Перестань колкостями тут кидаться, — мама сурово посмотрела на него, а потом добавила, — В такой глуши в магазине не будет много народу. Антон пожал плечами, обозначая неуверенность касательно этого. А потом спросил ещё раз: — Так когда, все-таки, ехать надо будет? — Ну, — мама нахмурилась, — В районе пяти-шести вечера. Как только отец твой с работы освободится, по нему и будем ориентироваться, хорошо? — Да, я понял, — глухо отозвался он, — И ты не хочешь, чтобы я ехал? — Я не знаю, если честно, — вздохнула мама, — Не знаю, хорошо ты себя чувствуешь или нет… — Можешь спросить у меня. Мама посмотрела на него скептическим взглядом: — Ты понял, про что я? Вдруг в тесноте плохо станет? В машине той же… — она покачала головой, — Я все-таки думаю, нам нужно дождаться, пока папа с работы вернется. Думаю, он уже и скажет, что к чему. Антон кивнул, слегка приобняв успевшую расстроиться Олю. — Но я думаю, можно и поехать. Чувствую я себя хорошо, да и… Лучше с вами буду, чем дома один. — Может быть, — мама пожала плечами. Она отстранилась от дверного косяка и, уже уходя в коридор, произнесла, — Идите завтракать, время уже одиннадцать почти. — А что на завтрак? — полюбопытствовал Антон, вставая с кровати и застонал обреченно, когда мама довольным голосом крикнула ему из коридора: — Каша!

***

День получался какой-то вялый и сонный. Он помог маме с некоторыми делами по дому, сделал с Олей её поделку, заданную на каникулы, испоганил все пальцы в клее и бумажных обрывках. И даже сделал часть своих заданий. Вначале искренне хотелось прочесть книгу, но Антон довольно быстро перестал улавливать содержание — мысли между собой не клеились, и он не смог заинтересоваться. Время близилось к четырем, и на улице уже начало темнеть, поэтому он отложил книгу и просто устроился на кровати поуютнее. Он даже немного прибрался у себя, к собственному удивлению. Книги на полке лежали в ряд, стол был протерт, и на нем лежали аккуратной стопкой пара учебников вместе с лампой. За окном свистел ветер, и его жутковатый вой разносился по дому, но под одеялом было тепло и спокойно. И, пусть он не вымотался, но ленивая и уютная атмосфера разморила его и подействовала, как снотворное. Так что он не отказал себе в удовольствии задремать ненадолго. Антон будто плыл по течению реки, очень медленно и спокойно, поэтому когда он почувствовал легкое прикосновение к плечу, то показалось, что это всего лишь закономерная и логичная часть его сновидения. Но потом прикосновение стало более ощутимым, и сквозь дрему он даже смог различить зовущий его голос. Долго сон не продлился. Антон с трудом разлепив глаза и увидел маму, которая прохладной, приятной рукой слегка погладила его по волосам, а другой — легонько тормошила его за плечо. — Что случилось? — рассеянно произнес он, оседая на кровати. Возможно, сон был лишним. Антон как вареный озирался по сторонам. И был почти уверен, что на щеке остались вмятины от подушки. Проспал он недолго — за окном не особо потемнело. Мама выглядела немного виноватой. Возможно, из-за того, что потревожила его сон. Однако было кое-что ещё. Предвкушение на грани с хитрецой, как будто ей невтерпеж было что-то продемонстрировать ему. — Прости, что разбудила, — тихо произнесла она. — Ничего… что такое? — он протер глаза, и на её лице появилось что-то, напоминавшее улыбку, после чего она мягко настояла: — Тебе надо кое-что увидеть. — Что? — он непонимающе нахмурился, — Ты о чем… — Спускайся и увидишь, — произнесла она и вышла из комнаты, оставив Антона сидеть на кровати в полнейшем недоумении касательно происходящего. Он, взяв с тумбы очки, надел их и непонимающе уставился в окно, словно там мог бы быть ответ на его безмолвный вопрос, однако единственное, что он для себя вынес, посмотрев туда: вьюга кончилась. Откинув одеяло и поежившись, Антон встал с кровати и, сладко потянувшись, решил побыстрее спуститься вниз — любопытство становилось всё ощутимее. В коридоре было темно, в Олиной комнате горел свет, наверное, они с мамой смотрели телевизор, пока он спал. Но что такое могло быть внизу, что мама внезапно пошла его будить? Уже спускаясь по лестнице, Антон почувствовал прохладный ветер, который пробежался по его ногам: входная дверь, кажется, была открыта. В чём дело? По затылку пробежались мурашки: ему стало жутко. Сразу вспомнилась та ночь, когда Оля убежала в лес. Он тогда точно так же ходил по едва освещенным коридорам и почувствовал гуляющий по лодыжкам холод от приоткрытой двери. Желудок сжался, но Антон мысленно заставил себя успокоиться: Оля была у себя, а мама, когда звала его посмотреть на «кое-что» не выглядела встревоженной ни на грамм, так что плохого ничего точно не произошло. Однако вопросов не убавилось. — Мама, что случилось?.. — он завернул за угол, задав этот вопрос, но не успел толком и осмотреться, как его тут же сжали в медвежьих крепких объятиях. Он удивленно приоткрыл рот, потому что обнимавший его человек не был в обыкновенной домашней одежде, так что ткань куртки тут же обожгла его голые руки холодом, и Антон растерянно выдохнул. Он и не понял сразу, что вообще происходит. Ошарашенный взгляд успел выцепить маму, скрестившую руки на груди и облокотившуюся на стену. И лишь только когда он услышал довольные смешки, и в поле зрения сверкнули черные волосы, он, наконец, понял, о каком «сюрпризе» шла речь и кто пришел к нему в такой день. В груди будто взорвали хлопушки — он аж встрепенулся от искристой, даже щекотливой радости. — Полина! — к своему собственному удивлению, наивно выкрикнул он, изумленно сжав подругу в объятиях, — Ты чего тут… Ты как сюда вообще дошла? — Со школы! Как уроки кончились — сразу к тебе, по сугробам! — она рассмеялась, — Я же запомнила, где ты живешь! Антон буквально слышал широченную улыбку в её голосе. И сам невольно заулыбался. — Я думал, что мы раньше Нового года точно не встретимся… — растерянно пробормотал он. — Ты что, думал, что я тебя одного тут оставлю? — радостно произнесла она, от души раскачивая его в объятиях. Антон ощущал себя ребенком, который бежал утром первого января к ёлке за подарками. То же счастье опьянило его, и он, отстранив Полину от себя, невольно засмеялся, позволив себе с головой окунуться в эти эмоции. — Эх, ты! — он стряхнул с волос Полины осевший на них снег, и тут в разговор вмешалась мама, показавшаяся из кухонного проема, в котором она успела скрыться, пока они обнимались: — Полин, не стой на пороге. Разувайся и проходи, я тебе чай заварю, ты с холода же, — крайне гостеприимно предложила мама, но Полина, к удивлению Антона, очень вежливо произнесла: — Спасибо большое, тетя Карина, я бы с радостью, — она нерешительно помялась, — Просто я не одна пришла, поэтому, не стоит, наверное. А то неловко. — Как это: не одна? — мама непонимающе нахмурилась. Первые предположения уже зародились в сознании Антона, но он поспешил их пока не озвучивать, хотя бегающий взгляд Полины, то и дело налезающая на лицо усмешка, когда она оглядывалась в сторону забора во дворе, уже о многом могли сказать. — Да, как это? — точно с таким же вопросом обратился к Полине Антон, и она, тихо улыбнувшись от их с мамой одинаковой интонации, произнесла потише: — Со мной пришел мой одноклассник, он предложил проводить, чтобы я потом в темноте не шла, — по лицу Полины было заметно, что ей не просто неловко, а даже немного стыдно. При словосочетании «мой одноклассник», Антон обернулся к ней и выгнул бровь, посмотрев на Полину с таким скепсисом, что она пихнула его в плечо. Конечно же, он понял. Конечно же, ему стало очевидно, чья тень отбрасывалась на снег из-за калитки. Антон знал, кто сейчас морозится в своей кожанке за забором его дома. — Что ж, — мама озадаченно посмотрела на неё, уперев руки в бока, — Пускай он тоже зайдет. Не на холоде же стоять… Вежливая улыбка Полины стала практически натянутой. Она пыталась быть как можно более тактичной, но было заметно, что она с трудом держит смех. — Ох… Ну, мне кажется, что он не захочет. Антон посмотрел на неё уже с откровенной усмешкой, а мама выпала в осадок, зацепившись за сказанное. — «Не захочет?» — переспросила она, упирая руки в бока, но потом что-то вроде понимания начало проявляться и в её глазах, и выражение её лица несколько смягчилось, — А не тот ли это мальчик… — Именно, — подтвердила Полина, и по её лицу было видно, что ей откровенно смешно, да и по маминому стало тоже, — Это он. Просто стесняется. Не хочет беспокоить. Они подскочили. — Чепуху не неси, Полин! Никого я не стесняюсь! — внезапно глухо прикрикнули со двора. Полина и Антон прыснули. Эту интонацию, в которой сочеталось и раздражение, и смущение, и грубость, можно было выцепить среди многих. Лишь отсмеиваясь, он подивился, насколько же острый у Ромки был слух, что он смог расслышать их разговор с другого конца двора. На секунду он весь заледенел, предположив, что Ромка, возможно, в день пропажи Оли, его перебранку с родителями слышал прекрасно. От этого стало не по себе. Он постарался отмахнуться от этого чувства и не выпадать из реальности. Мама фыркнула, не сдержав смешка, но в открытую веселиться над и так смущенным Ромкой не стала. — Да что ты? — озорно прикрикнула Полина, оборачиваясь к распахнутой двери, — А чего ж ты со мной не зашел? — Да ты троих болтливостью заменишь, че уж мне за тобой тащиться-то? — Выходи, шпион! — даже не обидевшись, бодро встребовала Полина. Антон не стал смотреть, покажется Ромка или нет. Вместо этого он обернулся к маме, заранее сделав самый просящий взгляд, на который хватило бы гордости — отпрашиваться погулять было не так уж солидно. — Мам, если Полина не зайдет, можно тогда я выйду? Потеплее оденусь — и выйду?.. — робко поинтересовался он, заламывая пальцы. — Ага, ещё чего, — хмыкнула мама, — Чтобы ты там весь отморозился, и потом лекарствами тебя отпаивать? Он слегка растерялся с тем, что можно было ответить, но Полина быстра пришла ему на помощь: — А можно Антон будет только во дворе? — спросила она едва ли не более жалобно, чем он сам, — Рядом с домом как раз. Если холодно — сразу можно будет отогреться. Мама долгим взглядом смотрела на них обоих, и Полина, пустив в ход самую тяжелую артиллерию напоследок, произнесла: — Мы максимум снеговика слепим, и Антона я сама отправлю домой, он не будет там мёрзнуть. Мама вздохнула и потерла переносицу, как будто бы ужасно устав от этих игр в умоляющие взгляды. Она махнула рукой, как будто бы дав добро, но тут же осеклась и строго пригрозила им пальцем, едва они успели обрадованно вскинуть руки: — Недолго. И не валяйся в снегу. — Обещаю! — тут же отозвался Антон, подхватив с тумбы шапку. — Не навернись от счастья, — съехидничала мама, потихоньку направляясь к лестнице. Полина издала смешок, с улыбкой наблюдая за Антоном, который как обезумевший лось носился по коридору, выискивая перчатки. Если уж снеговика лепить, то надо было утеплиться. Они с Полиной вывалились во двор: веселые и довольные. Снежинки приземлялись Антону на шапку, куртку и ресницы, и он смаргивал их, с улыбкой зажмуриваясь. На улице было так снежно и хорошо, что он был готов остаться тут надолго, вопреки наказу мамы. Полина, очевидно, была рада не меньше, чем сам Антон. — А про снеговика ты серьёзно? — уточнил он у неё, и Полина посмотрела на него с видом величайшей оскорбленности: — Ну конечно, — она скрестила руки на груди, — Я хотела слепить его после школы где-нибудь, но так даже лучше. Пускай у тебя во дворе стоять будет. Заодно и атмосфера праздничная будет. — Тогда… — Антон покосился в сторону Олиного окна, где приглушенно горел свет от телевизора, который она смотрела с мамой. Убедившись, что оно наглухо закрыто и никаких звуков слышно не будет, он развернулся к Полине и, усмехнувшись, спросил, — Чего ждем? Давай лепить. — А вот хера с два. Меня вы ждете, — от внезапно раздавшегося за спиной голоса он подскочил и резко обернулся назад, к говорившему. Вот уж что было действительно непривычно — так это увидеть Ромку после того телефонного разговора с Полиной. Теперь, зная, через что ему пришлось пройти, Антон с трудом мог вообще относиться к нему, как прежде. А что удивляло его ещё больше: Ромка додумался припереться с Полиной к нему в дом, и Антон не был шибко уверен, точно ли Рома хотел проводить её из чистого беспокойства? Либо он был сущим рыцарем на белом коне, либо… В любом случае, Антон был слишком взбудоражен и весел, чтобы сейчас думать об этом. Рома, как Антон и представлял, был одет в кожанку. Это могло бы смотреться солидно, однако на его голове разместилась массивная и теплая даже на вид шапка-ушанка. Она была едва ли не больше Ромкиной головы. — Покоряешь Сибирь? — поинтересовался Антон, тронув свой затылок и кивнув в сторону Ромы, как бы намекая на его шапку. Тот понял сразу и огрызнулся практически мгновенно, скрестив руки на груди: — Иди нахер, Петров, зато моя башка в тепле. Его лицо, несмотря на бушевавший мороз, было почти что бледным, в то время как щеки Полины и уже ощущавшего мороз Антона раскраснелись. Он едва подавил смешок, глядя на то, как грозно Ромка пытается выглядеть, сверкая глазами из-под меха его шапки. — Ну, я охотно верю, — Антон примирительно вскинул руки, искренне не желая устраивать перебранку, и Ромка, судя по всему, разделял его желание. — Так-с! — Полина хлопнула в ладони, облаченные в толстые варежки и произнесла с нескрываемым торжеством в голосе, — Заканчиваем все эти перепалки! В общем, объем работы немаленький… — видя то, что оба продолжают сверлить друг друга взглядами, она встала между ними и взяла обоих под руку, — Так, перестаньте, а то мы время потеряем! У нас есть минут пятнадцать-двадцать, не больше! — она повела от более-менее протоптанной дороги в сторону сугробов, — Значит так. Нас трое, как раз каждый слепит по шару… — А где Бяша? — поинтересовался Антон, поправляя перчатку на руке. — Этот лошпед контрольную по литре переписывает, — фыркнул Ромка, и Полина слегка пихнула его в бок, — А че? — А ниче, — Полина закатила глаза, ответив в его манере, — Между прочим, это больше грустно, чем весело. — Да ладно, — Ромка скрестил руки на груди, — Мы ж все равно за ним после школы зайдем, так что нехер ему там страдать… Да и сам виноват! — Это в чем? — скептически поинтересовалась Полина, и Ромка хохотнул: — Бля, это ж не я додумался от балды в каждом вопросе написать «не знаю», — Антон и сам не понял, как начал смеяться, и Ромка, увидев это, указал на него рукой, будто бы пытаясь доказать Полине, — Вот видишь? Его тоже с этого разнесло! Так что пускай переписывает Бяшка! — Ты вообще списал! — возмутилась Полина. — Так не спалился же! — Мог бы и Бяше помочь. — Как? Его отсадили! — Ты у меня умудрился списать, хотя я сидела через одну парту! — Я че, халявщик по-твоему? Списать и не палиться тоже надо уметь! А этот баран вообще врать не умеет! — Это ты к чему ведешь? — Полина подошла к сугробу и потихоньку начала формировать шар. — К тому, что если его спалит училка, то спалит и МЕНЯ. А потом она зенки свои в меня вперит и пронюхает, что я списываю у ТЕБЯ. И тогда обосремся все трое. — Ух ты, — восхищенно произнес Антон. — Че? — Ромка упер в него хмурый взгляд. — Какая длинная логическая цепь. Не умаялся? — язвительно произнес он и со смешливым визгом увернулся от намечавшегося шара, который Рома кинул в него практически сразу. Полина захохотала. — Рот закрой, не умаялся! Хер ли ты вообще выполз из дома? — хоть и вопрос был задан с явной целью взбесить Антона, ему там привиделось двойное дно. Ощущалось, что Рома спрашивал это не только из чувства злобы, но и по другим причинам, которые он озвучивать вслух не стал. В противовес своим серьёзным рассуждениям, Антон спросил в тон ему: — А ты чего сюда приполз? Стоял бы и дальше за забором. Или вообще — в школе бы остался. — А ты тут за меня не пизди, — Ромка зыркнул на него, — Захочу — хоть в дом к тебе заявлюсь. И в цветник кучу навалю. — У меня нет цветника, — сквозь приступы смеха выдавил Антон. — Думаешь, я не найду чето другое? — Ромка сузил глаза. — Рома, — Полина осела на колени и подняла руку в жесте поражения, — Ради Бога, перестань. — А че, он думает — я несерьёзно, а я очень даже серьёзно, — Ромка фыркнул. — Нет, я тебе верю, очень даже, — Антон усердно закивал, — Только демонстрировать мне это не надо. — Вот и все, — подытожил Ромка и прилежно опустился на корточки, начав формировать ком, — Я большой шар сделаю тогда, чтоб держался нормально. — Я тогда средний сделаю, — тут же поспешил взять на себя задачу Антон. Ему тоже хотелось взять немаленький фронт работы. — Ну, так и быть, я тогда верхушку лепить буду, — не стала возражать Полина, и они принялись за работу. Последние дни выдались потеплее, поэтому под только что выпавшим снегом был слой другого, немного размякшего и отличного для лепки. Время от времени они переговаривались с Полиной и Ромой, уточняя, кто на каком этапе работы. И если Полина в своем длинном пуховике, шапке, шарфе и варежках была действительно тепло одета, то на Рому даже смотреть было холодно. Единственное, что у него выглядело теплым — так это шапка. А уж когда Антон увидел, что Ромка лепит снежный ком голыми, уже покрасневшими руками, то он и вовсе покрылся мурашками. В очередной раз поинтересовавшись, сколько кому осталось лепить, Антон повернулся на Ромку и выпучил глаза. — Ты зачем такой огромный лепишь? — А толку-то от снеговика, если он мелкий? — шар, который старательно лепил Ромка, был ему практически по пояс. — А нам ты как предлагаешь сверху твоей махины наши ставить? Да и как это будет выглядеть? Как будто он отожрался на зиму? Полина не сдержала смех, но Ромка, ехидно оскалившись, ответил: — Значит слепи шар побольше. Я свой уже закончил. — И слава Богу, — закатил глаза Антон, — Представить стремно, если бы ты его дальше лепил. — Поменьше болтай и делом займись лучше, — Ромка скорчил ему рожу, а затем развернулся к Полине, обратившись к ней уже немного другим голосом, с более мягкой интонацией, — Че, помочь? Палки эти, морковка или че там… — Да, палочки найди, а морковка нам не нужна, — Полина, скатывая свой шар, хихикнула, — Я её уже взяла. — Откуда? — Антон с удивлением посмотрел на неё. — Из дома, — она широко улыбнулась. — Ради снеговика? — как-то глупо спросил Антон. — Конечно, — как ни в чем не бывало, ответила Полина, а затем, встав и уперев руки в бока, бодро произнесла, — Я закончила! Антон, — обратилась к нему она, — Тебе надо помочь? — Нет, — он качнул головой и, распрямившись и слегка поморщившись — колени затекли от положения на корточках — облегчённо подытожил, — Я тоже шар закончил. Можно погружать. — Я сделаю, — кивнул Ромка. Он уже подался вперед, но Антон, ревностно закрыв свое творение руками, произнес с упрямством: — Я сам. — Я сям, — закривлялся Рома, повысив голос на октаву, — Нихера не сам. Ты вначале ручку без инфаркта подними, и потом уже шар, который больше, чем башка твоя. — Эта шапка твоя сибирская больше, чем башка твоя. — Да че ты доебался до шапки-то моей?! Нормальная шапка, блять! — А ты чего к шару моему прикопался? — Антон ехидно вскинул брови. — Доигрался, сука… — Рома, закатывая рукава, направился к нему, и Антон уже весь подобрался, больше по привычке, чем от искреннего страха, но Полина, подскочив, тут же взяла Рому под руку, отведя его в сторону от Антона. — Дай ты ему положить этот несчастный шар, — проворковала она. — А если уронит? — Новый слепит. Если ты вдруг не знал, это очень просто, надо начать катать снег, пока он… — Перестань, — простонал он, вырываясь из её захвата. Полина хмыкнула, а Рома, поймав взгляд Антона, кивнул на его шар, — Че смотришь? Ставь давай свое чудо природы. Закатив глаза, но не сдержав усмешки, Антон аккуратно приподнял снежный ком руками и, стараясь не обронить по пути, неспешно направился в сторону Ромкиного шара, скорчившись всем телом. — Ты бы его ещё за забор поставил! — язвительно кинул он Роме и внезапно услышал его хохот за спиной. Громкий, с перерывами на кашель, но искренний и… пронзительный даже. К нему присоединились старательно сдерживаемые смешки Полины. — Ой, бля! — сквозь приступы смеха провыл Рома, — Ты как рак ползешь! Хер с тобой, этого стоило ждать! — Ой, да отвали! — беззлобно процедил Антон, наконец, водрузив свой ком снега и для надежности слегка похлопал его сверху, чтобы встал плотно, — Полин, неси свой давай. — Да, сейчас… — она, все ещё посмеиваясь, направилась чуть в сторону и, без лишних усилий подняв свой шар над землей, подошла к пока что безголовому снеговику. «Блин, — Антон усмехнулся про себя, — Она даже ком снега грациозно несет» Полина мягко положила шар на основание и, так же осторожно прихлопнув, отошла на шаг назад и радостно запрыгала, хлопая в ладони. От её варежек в сторону летели комки снега, но ей, кажется, было все равно. — Да, мы это сделали! — Сделали, но херово, — Ромка подошел к ним обоим и внимательно оглядел снеговика со всех сторон. Антон непонимающе нахмурился. — Это ещё почему? — поинтересовалась Полина. — А ты сбоку на него посмотри. Антон едва не зашелся в хохоте, когда увидел явную неровность в снеговике. Выглядело так, будто он, выгнувшись, сильно завалился вперед. Он произнес дрожащим от сдерживаемого смеха голосом: — У него будто… — Сколиоз, — они произнесли это вместе с Полиной и расхохотались почти что до слез. — Сколиоз… — запищал Рома, — Пиздец у него со спиной, вот че. Сколиоз, бля… Петров, — обратился он все ещё к смеющемуся Антону, — А это, между прочим, твоя вина. Он даже не обиделся на это веское замечание, веселье было сильнее желания повздорить. — Это ещё почему? — беззлобно произнес Антон, стряхивая комки снега с волос. Ромка, проследив за этим движением, фыркнул и произнес: — А вот потому, что нехер самому шар ставить. — А может не надо было ему такое огромное пузо лепить? — Антон указал рукой на действительно немалых размеров ком снега, который был в основании, — Мало того, что сколиоз, так теперь ещё и переедание. — Переедание лучше, чем искривление позвоночника, — Ромка качнул головой. — Чем это? — Ты хотя бы пожрал. — А мне нравится, — отметила Полина, осматривая внимательно их ещё до конца не готового снеговика, — Хоть он и страшненький, зато наш. Мы его сами сделали, — она повернулась к Антону и задорно блеснула глазами, — Теперь во дворе у тебя до весны стоять будет! — Если не растает, — очень кстати вставил Рома, но Полина отмахнулась: — Ну и ничего, ещё одного слепим. Так… — она, сняв варежку, потянулась к карману своей куртки и вытащила оттуда ярко-рыжую морковь и… пуговицы. Антон уставился на все это с открытой челюстью. — Ты с бабушек эти пуговицы сдирала? — Дурачье, из дома взяла!— возмутилась Полина, не оценив его шутки, — Пускай на благое дело пойдут, а то лежат, пылятся… Она аккуратно вставила морковку в середину своего шара, а сверху, по бокам, расположила две черные пуговички. Финальным штрихом стала улыбка и, вопреки всем жутковатым снеговикам, которых Антону приходилось видеть, лицо у снеговика получилось очень милым. — Прелесть, — хмыкнула Полина, отойдя на шаг назад и рассматривая свое творение, — Ром, ты палки принес? — Ага, — он кивнул и протянул ей две тоненькие, ровные палочки, которые Полина вставила с обеих сторон. «Руки» снеговика были вскинуты вверх, точно в радостном жесте. — Ай да снеговик, — усмехнулся Антон, — Бодр и весел даже со сколиозом. — А по-моему, выглядит так, будто он танцует, — Полина заулыбалась, и они трое какое-то время стояли, рассматривая снеговика. В чем-то она была права. Кривой, с большим животом, но с очень милым лицом, этот снеговик был действительно их творением. И почему-то он виделся Антону самым замечательным из всех. Он ощутил прилив праздничного настроения, которым успел зарядиться, пока скатывал шар. Полина внезапно предположила. — Может, назвать его как-нибудь? — Он ж не живой, — пробурчал Рома, выпуская клубы пара. — Пускай будет, — мягко осадила его Полина. — Снежок? — с надеждой на быстрое завершение предположил Ромка. — Как собаку, — Антон фыркнул. — Сам котелок свой напряги, раз умный такой! — И напрягу! — заупрямился Антон, однако при рассматривании снеговика, кривого и улыбчивого, в голову приходило все то, что Рома озвучил «снежок», «холодок»… — Э-э… Анатолий? — Заебись, у меня — собака, у тебя — дед, — съехидничал Ромка. — Когда ты вообще дедов с именем Анатолий встречал? — Недавно, вообще-то! — Может, Франц? — спросила Полина, глядя при этом на снеговика, точно спрашивая у него разрешения. Антон и Ромка, скептически переглянулись, что впервые было их одновременным, согласованным действием. Как и следом прозвучавшее синхронное «Э-э…». — Че за имя вообще такое? — спросил Ромка, потирая затылок. — Шуберта так звали, — Полина усмехнулась. — А че нам Шуберт твой? Это Россия! — внезапно патриотически выдал Рома. — Если не Франц, то не Снежок уж точно! — съязвила Полина. — Пускай Снеговиком тогда будет. — Снеговик по имени Снеговик? — Антон мягко засмеялся, — А мы от оригинальности не помрем? — А че ты предлагаешь? — беззлобно огрызнулся Ромка, а потом мечтательно вознес глаза к небу, — Варфоломеем? — Аха-ха! — Полина громко хохотнула, — А мне нравится! Пускай Варфоломеем и останется! — Может, сразу в церковь его с таким именем? — скептически поинтересовался Антон, но улыбки сдержать не смог. Странноватая кличка такому же странноватому снеговику удивительно шла. — А ты не завидуй, Петров, — гордо расправил грудь Ромка, — Сам-то лучше Анатолия ничего не предложил. Антон внезапно почувствовал зудящее внутри желание взять и попросту докопаться до Ромки, как делал это он. Или же взбесить его. В общем, хотелось до жути. И Антон не нашел ничего лучше, чем наклониться, подчерпнуть маленький комочек снега, сжать ладони, уплотнив его, а затем кинуть снежок в Ромку, который от неожиданности даже охнул, потому что удар пришелся прямо на его шапку-ушанку. Его изумленный вид был настолько комичным, ровно так же, как и глаза, медленно наливающиеся гневом, что Антон расхохотался во все горло, схватившись за живот. — Ты охерел? — гаркнул Ромка, тут же наклонившись, чтобы слепить ответный снежок. Долго времени, чтобы осознать, что его ждет, не потребовалось. Поэтому Антон, все ещё хохоча, тут же пустился в бега по собственному двору, пока Полина громко смеялась. Судя по топоту позади Антона, Ромка решил поиграть в догонялки. Приходилось петлять вокруг да около, надеясь, что если снежок и пролетит — то мимо. Но его надежды были напрасными. Скорее всего, он пытался увиливать с определенной закономерностью, которую Ромка быстро уловил. Поэтому, когда в затылок ему прилетел снежок, причем с немалой силой, Антон вскрикнул от неожиданности. Его как будто слегка даже ударили, хоть и чем-то мягким. Видимо, Рома кидал от души. И его месть удалась. Подтаявший снег залетел за шиворот. — С-сука! — зашипел Антон, изгибаясь и пытаясь вытащить ледяные комки, но сделал только хуже. Мало того, что снег заполз ещё глубже под его одежду, неприятно холодя спину, так ещё и за шиворот посыпались комки от перчаток, — Вот ты сволочь! — крикнул он, развернувшись к язвительно ухмыляющемуся Ромке. — А это ты начал! — развел руками он, будто бы полностью оправдывая себя тем самым. — Я тебе за шиворот ничего не кидал! — Ну, бывают в жизни огорчения, че ныть-то? — несмотря на это высказывание, Ромка все равно улыбался слишком самодовольно, и Антон, намереваясь стереть это выражение с лица, быстро слепил новый снежок и прицелился. К удовлетворению Антона, чужое самодовольство быстро исчезло. Ромка встрепенулся мгновенно, начав пятиться, — Ах ты ж! Петров, попробуй тольк… — не успел он договорить, как снежок пришелся прямо на его лицо. Антон не мог вспомнить, когда в последний раз он смеялся настолько громко, что горло начинало побаливать. Давно забытое чувство оказалось на удивление приятным. Он, несмотря на одолевавшее его чувство веселья, не потерял бдительности. Потому что ему все равно упорно казалось, что так просто ему это не спустят. И не зря. Ромка, стряхнув снег со своего лица, прищурился, посмотрев ему в глаза с таким выражением, что Антону вспомнился самый первый день в школе. — Ну все, — процедил Ромка, — Доигрался. Знакомое чувство опасности закрутилось в животе, и инстинкт буквально завопил ему «Беги!» Антон попятился назад, глядя на то, как Рома сделал первый шаг ему навстречу, потом второй… А потом рванул к нему. Едва удержавшись от вскрика Антон тут же кинулся бежать, почувствовав, как адреналин толчками выбрасывается ему в вены, разгоняя кровь. В бушующем рассудке пронеслась мысль, что это глупо — вот так убегать из-за какой-то детской игры, но сейчас происходящее в последнюю очередь виделось нелепой игрой. Напротив — казалось, что происходит что-то более серьёзное. Сердце загнанно колотилось. Антон пыхтел, как самовар, и был готов поспорить с кем угодно, что лицо его раскраснелось, несмотря на вспыхивавшее в нём то и дело чувство волнения вместе с предвкушением. Что будет? Что, если догонит? Он бежал, наворачивая круги вокруг собственного дома, даже не задумываясь, как это могло бы выглядеть со стороны. И уж тем более он не думал о том, что могла бы подумать мама, которой могло бы взбрести в голову посмотреть в этот момент в окно. Ромка не отставал, и что больше напрягало Антона — так это полное безмолвие между ними. Не осталось ни шуточных фраз, ни подколов, ничего, что могло хоть как-нибудь разрядить обстановку. Даже Полина, стоявшая возле Варфоломея, наблюдала за этим с растерянностью. Долго эта беготня не продлилась. Антону, падавшему с лестницы, лежавшему в больнице с сотрясением, а теперь ещё и после панической атаки, не было смысла тягаться с Ромкой в беге. Как бы искусно и ловко ни петлял Антон, как бы ни обманывал, скорость и удача была на Ромкиной стороне. Его настигли за домом. Когда сзади на него навалились, заранее скрутив руки, а потом поставили подножку, Антон успел только с криком рухнуть на землю вместе с Ромой, который выдохнул сквозь сжатые зубы что-то вроде «Вот и все». Мир перевернулся, небо и земля поменялись местами. В ушах Антон слышал грохот бегущей крови, а сам никак не мог успокоить собственный рассудок. В горле пересохло, он дышал настолько загнанно, что казалось, уже не сможет отдышаться. Его взгляд растерянно метался по уже темнеющему небу, пока не смог сфокусироваться на лице Ромки, нависавшего над ним. Тот не дышал так шумно, со свистом, как Антон. Грудь вздымалась от мерного, глубокого дыхания, от его рта шли клубы пара, в то время как сам Ромка смотрел на Антона очень внимательно. В его взгляде не было ни насмешки, ни злобы — вообще ничего из этого. Только одна сплошная серьёзность, которая Антона, в свою очередь смотревшего на Ромку в ответ, выворачивала наизнанку. Шапка слетела с Ромкиной головы, поэтому Антону даже не за что было зацепиться. Все, что осталось в поле его зрения — Ромкино бледное лицо, его глаза, болотные, ищущие, внимательные. Такой взгляд было нелегко выдержать, но Антону некуда было деться: он лежал на холодной земле, а над ним нависал Ромка, пугающе-серьёзный в своем молчании. Внезапно он двинулся вперед, и Антон даже вздрогнул от неожиданности, когда Ромка положил ему ладонь на солнечное сплетение. От этого прикосновения, притупленного слоями ткани, Антона неожиданно бросило в жар, и он растерянно уставился на Ромку, безмолвно ожидая его последующих действий. Внезапно в Ромином взгляде что-то поменялось, а рот распахнулся, точно он хотел что-то сказать, но даже если он и собирался, то узнать это уже никогда не получится. Вместо этого он взял горсть снега, лежащую неподалеку от головы Антона и растер по его лицу, улыбнувшись под его недовольный вскрик. — Вот так-то! — торжествующе крикнул он. Когда кожу обожгло холодом, Антон понял, как его лицо пылало всего лишь несколько секунд назад. И как, возможно, хорошо, что Ромка на это внимания не обратил. Антон отпихнул Ромку от себя и осел на земле, убирая комки снега со своего лица руками, с которых он успел стащить перчатки. Пальцы тут же заледенели, и он обернулся к Роме, сверля его недовольным выражением лица: — Ты мудак. — Ты тоже мудак, — в долгу Рома не остался, нахлобучивая на себя свою шапку. — Неоригинально, — закатил глаза Антон, поднимаясь на ноги. — И по барабану, — Ромка фыркнул, пряча руки в карманы своей кожанки. Антон бы мог сказать что-то едкое в ответ, но тут его прервал голос Полины, раздавшийся за его спиной: — Вы там живы вообще? Она подошла к ним, румяная и растерянная, и Антон, невольно бросив раздраженный взгляд на Ромку, который в шутливой манере широко раскрыл глаза, и поспешил её заверить: — Все в порядке, Полин. Почему мы должны быть не живы? — Потому что бегали-бегали, а потом раз — и перестали, — она всплеснула руками, точно это объяснение полностью могло сойти за аргумент. — Да нормально все, не парься, — ободряюще произнес Ромка. Последующий момент Антон будет ещё долго прокручивать в своей памяти, ровно так же, как и момент, когда они с Ромкой молчали, глядя друг другу в глаза. Будто бы прозвучал никому не слышный щелчок, и в глазах Полины что-то прояснилось. Она окинула их обоих цепким взглядом, и выражение её лица поменялось. Если бы они были в мультике, то над её головой точно бы засияла лампочка. Только не так, будто в сознании родилась замечательная идея. Напротив, создавалось чувство, будто Полина что-то поняла. Что-то, далекое от Антона и, возможно, даже от Ромки. В её глазах было множество эмоций: от осознания, понимания, до нежности на пару с тревогой. В любом случае, она не спешила озвучивать свои мысли вслух. Но почему-то её молчание только лишь посеяло в Антоне зерно сомнения. О чем она думала в тот момент? Полина не ответила на его громкий, но беззвучный вопрос. Лишь улыбнулась мягко в своей привычной манере, стряхнула с плеч Антона снег, а уже потом обратилась к Роме: — Скоро пять… Я думаю, пора идти за Бяшей. Ромка вначале растерялся, а потом кивнул, нахмурив брови. Антон чувствовал себя таким опустошенным, уставшим и почему-то странно смущенным после этой беготни, что даже не нашелся со словами, а просто молча пошел провожать Полину и Рому до калитки забора. Пока снег хрустел под его ногами, он все никак не мог понять, что же с ним происходит. Почему в нем упрямо металось чувство, будто в его разуме бушует буря? Или же это все усталость? Почему к этому чувству радости, почти что эйфории от встречи с Полиной и проведенному вместе с ними двумя времени примешивалось другое чувство: волнения, стыда? При этом эти эмоции, несмотря на свою изначально отрицательную основу… окрыляли его? Однако, в то же время от них хотелось отмахнуться. Когда они оказались у калитки, Антон произнес с благодарностью, глядя на Полину: — Спасибо огромное, что пришла, — его взгляд коснулся и Ромки, и он поспешил исправиться, — Что пришли. Вы оба. Я думал, что с ума сойду. Несмотря на все произошедшее, он был действительно благодарен за то, что Полина не бросила его в собственной хандре и за эти двадцать минут смогла изгнать всю печаль и вдохнуть в него новую жизнь. — И не благодари, — с улыбкой отмахнулась Полина, — Я бы так и так к тебе пришла. Не отделаешься, — она хмыкнула, а потом заключила Антона в объятия, — Не грусти. По крайне мере, постарайся не грустить, — пробубнила она в складки его куртки, — На новогодних каникулах точно встретимся, я тебе обещаю. — Хорошо-хорошо, — он сжал её в коротких объятиях, а затем отпустил, напоследок послав ей очень искренний, теплый взгляд. При взгляде на Рому эти дурные эмоции вновь завладели его спокойным рассудком. Будто стоял ребёнком перед директором. Что-то странное ощущалось внутри, и Антона это беспокоило. Стараясь никак внешне не показывать своей озадаченности, он протянул руку Роме и тот молча пожал её в ответ, глядя ему в глаза. Антон ещё тогда запомнил, насколько у Ромы была холодная рука, и как сильно это чувствовалось даже сквозь ткань перчаток. — Пока, — практически прошелестел он. И если Антона мотало от волнения до спокойствия, то Ромка на его прощание отреагировал привычно. Слегка хмыкнул, немного нахмурился и, прежде чем развернуться и скрыться за пределами забора, махнул рукой и негромко произнес: — Бывай. Антон растерянно смотрел ему вслед, а затем перевел глаза на Полину. За секунду до того, как она успела затаить это, он успел уловить в её лице то самое выражение, которое он увидел буквально пару минут назад. Что бы оно ни значило, ему не хотелось выпытывать. Тем более, если она старалась этого не показывать, на то имелись свои причины. Но для себя Антон мысленно подметил, что ему следует отследить закономерность этих взглядов и сложить дважды два, чтобы понять, почему Полина осталась безмолвной. Она посмотрела на него ласковым взглядом, натягивая ворот своего пуховика чуть повыше, чтобы было теплее. — Увидимся, — с легкой улыбкой произнес Антон. Она кивнула: — Обязательно. И очень скоро, — она шагнула за калитку, — Выздоравливай! И, кстати… — её глаза озорно блеснули, — Присматривай за Варфоломеем! — Безусловно, — вдогонку ей засмеялся Антон, а затем, прикрыв калитку, длинно выдохнул, ощущая в груди полноту жизни. Он весь взмок от долгой беготни, разрумянился, его волосы застыли сосульками от холода, и мама наверняка будет ругаться, увидев, сколько снега у него за шиворотом, но Антон уже очень давно не чувствовал себя таким счастливым. Пройдя мимо Варфоломея, он остановился. Снеговик выглядел очень запоминающимся, и Антон в очередной раз не смог сдержать смеха, глядя на его совершенно неприличное пузо и дурную осанку И, чтобы завершить ансамбль, он снял с себя шарф и, высунув кончик языка от усердия, аккуратно повязал его на Варфоломее. — Теперь тебе точно теплее, а? — со смешком поинтересовался он у снеговика, а затем, кинув на него последний взгляд и увидев ответную, пуговичную улыбку, направился в сторону крыльца. Дома пахло гренками.