Keep silence

«Что мне сказать?» Антон широкими шагами рассекал полуосвещенный коридор, едва успевая разглядеть за поворотом Ромкину спину, за которую цеплялся взглядом как только мог, чтобы не упустить. «Стоило ли вообще за ним идти?» Очень кстати в голове всплыло полное гнева и унижения лицо Ромки сразу же после того, как тот Дима обрушил на него свои неуместные, неоправданные комментарии. «Стоило остановить его» Определенно. Антону было стыдно, что он стоял в тот момент, как тряпка, не сумев даже и слова вставить во время этой разборки. «Сказать заткнуться или просто оттащить Ромку от него» — Подожди! — крикнул Антон ему вдогонку и даже перешёл на бег, но тот не собирался останавливаться. До ушей Антона донеслось гневное ругательство, которое Ромка пробормотал себе под нос, прежде чем дернуть на себя дверь, судя по всему, туалета. — Блять, — тихо выругался Антон, когда Ромка скрылся из поля зрения, и, недолго думая, зашёл в туалет вслед за ним. Плиточные стены с узорами, чистый, вымытый пол, выстроенные в небольшой рядок кабины. Все по ГОСТу, с иронией подумал Антон, переводя взгляд на Ромку, который, подойдя к раковине, резко дёрнул вентилем, из-за чего струя громко хлестнула из крана. Он начал агрессивно мылить руки, точно хотел смыть с себя конфликт… Или успокоиться? Так или иначе, движения были отточенные, заученные. Антон сделал шаг ближе, встав напротив и растерянно произнеся: — Ром… — Че? — спросил он, не отрывая взгляда от рук и глядя, как стекает к сливному отверстию мыльная пена, — Нахуй ты вообще за мной пошёл? Я тебя просил? — голос слегка глушился сторонними звуками, но слышалось, как Ромка сплевывает каждое слово. Антон сглотнул. — Я просто… И в самом деле: а зачем он за ним пошел? Что мог сделать такого Антон, что он вдруг так внезапно сорвался за Ромкой? Успокоить? Ну, это вряд ли. Сказать утешающие слова? Глупость. Рома не был маленьким ребёнком, не было необходимости носиться с ним и сюсюкать. Но по какой-то же причине Антон за ним пошёл? Ромка выключил кран и, прошествовав к бумажным полотенцам, резко крутанул рулон. Скучковав бумагу в один большой ком, вместо того, чтобы сложить, он грубыми, небрежными движениями обтер собственные руки. — Ты просто что, Петров? — холодно спросил он у Антона, и от такой интонации внутри что-то опасливо напряглось, как в самые первые дни в школе. Мозг рефлекторно настроился на конфликт. Нет, так не пойдет. Нужно было найти другой путь решения проблемы. Он вновь заглянул внутрь себя — почему он побежал за Ромой? Антон не мог объясниться перед собой, хотя не считал себя глупым. — Я хотел с тобой поговорить, — произнес он помедленней, чтобы утихомирить внутреннюю бурю у них обоих. — О чем нам с тобой перетирать-то? — иронично усмехнулся Ромка, наконец, повернувшись к нему, — Сам все видел. — Это было действительно хреново, — подтвердил Антон, а затем добавил, — Но ты в этом не виноват. Он не успел закусить язык прежде, чем эта фраза вырвалась из его рта. Нет, не так. Сука, он не должен был это говорить! Сказанное, судя по всему, Ромке не понравилось точно так же. Покачав головой и поморщившись, он кивнул в сторону двери. — Не нужны мне утешения твои. Пиздуй, я сам разберусь. Антон тут же отбросил назад всё сказанное, но назад не шагнул. Он не собирался отступать так рано. — Слушай, — его голос прозвучал хладнокровно и спокойно. Но не участливо, чтобы Ромка был уверен в беспристрастности Антона, — Да, я это видел. Я не собираюсь говорить, что ты вообще ни в чем не виноват… — Ты уже это сказал, — нахмурился Ромка, скрестив руки на груди, и Антон яростно замотал головой: — Забудь об этом, я просто дурак. Последовавшее молчание немного подтолкнуло Антона действовать дальше. Если Ромка не стремится вытолкать его за дверь туалета, то это уже к лучшему. — Я видел, что тебя, — он пытался деликатно обойти слова «обидела» и «задела», — Огорчила и разозлила эта перебранка. Ты тоже перегнул: не нужно было хватать его или вообще реагировать, — голос понемногу креп, — Но то, что они сказали… Я не думаю, что интеллигентные люди так себя ведут. — Да что ты? — практически любая сказанная Ромкой фраза уже заведомо звучала, как вызов. — Хоть на Полину посмотри. По-моему, она достаточно воспитанная. И интеллигентная. А я не припоминаю, чтобы она хоть раз вела себя как этот… Дима. — Понятное дело Полинка так себя не поведет, — категорично обрубил Ромка, — Я её знаю уже сколько времени… Она не станет говнить, потому что уже привыкла, да и не хочет, поди, расстраивать… Вот ты видел, что она сейчас сказала? — внезапно вскинувшись, он кивнул в сторону двери, будто Полина стояла за порогом, — Её парил не этот франт ебаный, а то что люди на нас, видите ли, смотрят, — Антон чувствовал, как в Ромке снова продолжает вскипать злоба, — Не хочет, бля, обижать… Вот и не ведёт себя, как он. Обычно. — Нет! — внезапно разозлился Антон, — Она не помалкивает из жалости. И странно, что я это знаю, а ты — нет. — Да что ты говоришь? — съязвил Ромка, а Антон продолжил: — Знаешь, кто такие реальные интеллигенты? Ученые, писатели… — Антон буквально цитировал папу, — Они и в политике, и в университетах. И среди народа тоже. Вот в чем разница между Полиной и ними. Они хотят быть. А она просто есть. Интеллигенция просвещает, а не «говнится». В этом-то и дело. Ромка посмотрел на него, и в его глазах впервые с начала разговора Антон увидел что-то вроде сомнения. Это дало надежду. — Эти парни и сами не знают, о чём говорят. Почему ты вообще даешь им залезть тебе в голову? — Петров, — Ромка грустно усмехнулся, — Ты много говоришь, а сам нихера не понимаешь. — И в чем же я не прав? — с вызовом бросил Антон, но Ромка, судя по всему, был слишком уставшим, чтобы продолжать разбор полетов. Просто махнул рукой, поморщившись: — Давай, иди. И дверь прикрой за собой. — Я не собираюсь никуда идти, — гневно произнес Антон, — Почему ты мне не веришь, а этого говнюка до последнего слова послушал? Так ещё и задумался. Тебя что, настолько это задело? Судя по всему, слово «задело» было для Ромки фатальным, поэтому он гаркнул так, что Антон еле сдержал себя, чтобы не подскочить на месте: — Да! Блять, запомнил я! Знаешь почему? Ты че, думаешь, этот уебан был единственным, кто так говорит? Ты думаешь, я в первый раз это слышу? Да я даже от тебя, мудака, это слышал! — Когда?! — А ты мозгами пораскинь, — Ромка внезапно ядовито улыбнулся, — В склеп мы с тобой что, не падали? Как ты там сказал? «Тупой, грубый и максимально ограниченный»? Ты че, думаешь, что я это не запомнил? Антон чуть было воздухом не подавился. Ромкины слова резанули по жажде справедливости, заставляя почувствовать вину за сказанное. Тогда Антон не мог это контролировать. Тогда он изнывал от боли, злобы и желал кинуться на Ромку, чтобы перегрызть ему горло. Тогда этими словами хотелось сделать больно. Он старался не думать об этом с самого того дня, и, возможно, это было ошибкой, потому что Ромка застал его этим врасплох: Антон был поражен тем, что действительно так сказал. — Ты сам все знаешь. Тебе нечего ей дать, — Антон говорил в пустоту гадкие слова, которые, без всяких сомнений, приносили Ромке боль, и чувствовал, как урчит удовлетворенно внутри то самое темное и злое, ждавшее этого момента, — Ты тупой, грубый и максимально ограниченный, ты изъясняешься, как быдло, ничего не умеешь, не знаешь, и хорош только в драках. И дело уже даже не в Полине… — Антон перевел дыхание, и буквально услышал, как хрипит и гудит его грудная клетка, — Кто вообще тебе сказал, что ты чем-то меня лучше?.. Если вспомнить, что последовало дальше за теми словами, то не стоило удивляться тому, что Ромка это запомнил. Тогда Антон считал, что Ромка заслуживал этих слов. Сейчас всё было гораздо сложнее. — Зачем ты это запомнил? — глухо спросил он. — Я че, думаешь, специально это делал? — огрызнулся Ромка, — Просто запомнил… Так что ты вообще не первый, от кого я это слышу. — Я так не считаю, — сглотнул Антон. Нельзя было отвлекаться на какие-то обрывочные воспоминания. Он должен был доказать Ромке собственную позицию. — Н-да? — Ромка едко усмехнулся, — Тогда мне так не казалось. — Тогда все было по-другому. А ещё я потерял сознание через несколько дней, думаешь, я мог соображать здраво? Ромка ничего не ответил, но Антон по его глазам понял, что тот все равно ему не верит. — Слушай, — Антон вздохнул, — Хочешь верь, хочешь нет… Тогда все правда было иначе. Я на тот момент тебя терпеть не мог — думал, ты меня подставил, — он слегка улыбнулся, — А ещё я хотел тебя голыми руками задушить. Но тогда я тебя совсем не знал. — И что с того? Сейчас что-то поменялось? Ты считаешь, что я умный и дохуя шарю за этикет? Да вот нихера подобного, ты при своем мнении остался, но просто не говоришь уже так, потому что мы типа кореши с тобой… — Да в чём дело? — возмутился Антон, — Почему именно так? Подумай сам: стал бы я с тобой «типа корешами», если бы ты продолжал оставаться таким? Будь бы ты тупым и ограниченным — ничем не отличался от того же Семёна, которого я на дух не переношу, — Антон поморщился, — Я же тебе ещё первого января у Полины сказал, не помнишь? Что ты не глупый. Я же не шутил! Почему всё плохое помнишь, а когда я тебе честно сказал — нет? Ромка вздохнул, а потом внезапно сел прямо на пол. Сел и так по-детски поджал ноги к себе, уставившись в пустоту, что Антон замер — от недовольства не осталось и следа. — Петров, — начал тот хрипло, и Антон напряг свой слух, стараясь уловить любой отзвук в Ромином голосе: и его просто сбивало наповал количество разочарования, с которым звучали дальнейшие слова, — Ты мне можешь хоть все уши прожужжать и говорить, что ты так не считаешь. Но даже я кое-что вижу, — Ромка поднял на Антона глаза, — Я действительно быдло, я реально глупый, я ниче вообще по жизни не знаю, я книжек в жизни нормально не читал, и все, что я умею — это пиздиться за гаражами и ножичком по дереву резать. А знаешь, что самое стремное? — Ромка улыбнулся уголками губ, — Я в этом сам виноват. Меня никто таким не делал, я сам выбрал быть быдларем, а теперь сижу тут с тобой, в толчке, и ною. — Ты не ноешь, — негромко возразил Антон, — Да и то, что ты сказал… — Вот, — перебив его, Ромка поерзал на месте, — Ты ж бывал в таких местах, как театры эти? Мне Полинка рассказывала, что ты в Москве был. Был когда-нибудь на Красной площади, м? — Был, — кивнул Антон, не совсем понимая, к чему тот ведет. — Во-от. Наверняка ты видел там вот таких же, — Ромка вновь кивнул в сторону двери, намекая, на этот раз, на Диму, — Хлыщей холеных, такую же интеллигенцию, которые там с таким видом ходят, будто это все они купили. В Москве были деньги. И были люди, которые ими заправляли. Антон вспоминал юношей и девушек — одетых по последней моде, с начищенной обувью, с благородным превосходством на лице… На фоне самого Антона они казались куда более яркими и интересными. Он наблюдал, как подружки выходили из мерседеса, нарядные, смеющиеся, и шли в красивые магазины. Вспомнился мужчина с дорогими часами и его избалованные дети, в Центральном детском магазине, где родители не могли позволить себе даже одной куклы для Оли. — Так вот когда на них смотришь, — продолжал Ромка, — Сразу смекаешь, какая разница между вами. Так что даже этот ебаный Дима — точно такой же. Их всех так дохера, что говном себя чувствуешь… Перед ними все дверки сразу открываются… И они добиваются, чего хотят, понимаешь? Вот в чем проблема, Петров. В этом и дело. Ты и Полинка, да даже Бяшка. Вы, может, и пойдете дальше, хоть в Ебург, хоть в Москву, работать там будете, а вот я… Тут останусь, потому что мне дороги закрыты. Я не умный дохуя, не богатый, так что уже решено все. — Ты хочешь сказать мне, что готов всё будущее своё схоронить? Ты же не знаешь, как все сложится… — Я не знаю, как сложится, тут ты прав. Но хорошего не жду. Я знаешь, типа… — Ромка глубоко вздохнул, точно старался унять разбушевавшиеся эмоции, — Юность смакую. Пока она есть. На каток хожу, летом в речке купаюсь… Но когда сталкиваюсь с такими интеллигентами, сразу понимаю все. — Что ты понимаешь? — Антон сел напротив Ромки, безо всяких волнений и причитаний опустившись на прохладный кафельный пол. Ромка никак его действия не прокомментировал, а лишь посмотрел в глаза и будто припечатал: — Что я среди кучи остальных. А такие на верхушке. Они особенные, даже если не будут стараться. А я — нет, сколько бы не въебывал. И мы сейчас все мелкаши, так что ни ты, ни Бяша, ни Полинка — никто из нас не особенный. Мы живём тут. А они гребут всё лучшее. Так что когда я сталкиваюсь с ними, я понимаю, что мы пиздец какие неравные. Антон пораженно молчал. Он бы никогда не подумал, что Ромку тяготят столь сложные мысли, о которых Антон, например, в жизни своей не задумывался. Точнее, ему порой так казалось, но он слишком быстро выбрасывал это из своей головы, в то время как Рома варился в собственном соку уже черт знает сколько времени, подхватывая любую, уличающую его в глупости или невежестве, фразу. — А кто в твоем понимании особенный? — уточнил Антон, вглядываясь в узорчатый пол, и ответил Ромка не сразу: ему понадобилось около нескольких секунд, чтобы ответить со вздохом: — Так сразу и не скажешь. Не все, у кого есть бабки, особенные. Но большинство — точно. Они живут как хотят. Всё могут себе позволить. Не все интеллигенты, конечно, пиздато живут, но я сейчас про тех затираю, с которыми мы сегодня столкнулись. Я уже сказал: ни ты, ни я — не особенные. А я плюс ко всему ещё и быдло. От этого не легче, потому что прорваться по жизни сложно. А тупым ещё сложнее. Антон медленно выдохнул, силясь сдержаться. Удивительно, насколько же категорично и абсолютно Ромка был уверен в собственном невежестве. Дима, для которого Ромка какое-то время будет существовать лишь не самым приятным воспоминанием, не вспомнит об этом, в то время как Ромка будет вынашивать это в голове долго. — Я тебя сейчас только об одном попрошу, — тихо произнес Антон, положив подбородок на колени подогнутых ног, — Сейчас послушай… И постарайся поверить — смысла врать у меня нет. Ромка ничего не ответил, но по его взгляду Антон понял, что тот открыт. — То, что я сказал в склепе — глупо. В целом то, как мы начали — это глупость. Ты и сам много наговорил… И сам же сказал — чтоб побольнее задеть. Я так же делал, верь на слово. На самом деле, — Антон поднял на него взгляд, стараясь говорить как можно четче и уверенней, — Знаешь, почему я не считаю тебя глупым? Есть разница между «умный» и «много знает». Можно говорить не по делу, а можно применить, что знаешь, вовремя. Знания-то приобрести не сложно. На самом деле несложно. Можно читать, можно чуть больше прислушиваться к учителям в школе, — Антон улыбнулся, — Когда у тебя кругозор широкий — сразу находится дело жизни. Мне так папа рассказывал. Если у тебя действительно познания неплохие, ты уже знаешь, что тебе нужно. — Были бы познания… — Для этого особого таланта не нужно. Ромка лишь что-то невнятно хмыкнул на это заявление, и Антон, вдохнув, перешёл к тому, что беспокоило его больше всего: — И насчет особенных людей. Мне кажется, что одну деталь ты упустил. Я не уверен, что особенные люди существуют. — Существуют, — возразил Ромка. — А если и существуют, — продолжил Антон, — То как все поняли, что они особенные? Один человек разбогател, другой увидел, как он это сделал, повторил то же самое и тоже добился денег. Так кто же из них особенный — тот, кто первым это сделал или тот, кто повторил? — Ромка скептически посмотрел на него, и Антон продолжил, — Может, ты прав. Ни ты, ни я — мы вообще не особенные. Никто не особенный. Весь мир об этом не узнает. — Петров, я нихера… — Подожди, не перебивай меня, — строго отбрил Антон, — В том-то и дело, что ты особенный. — Пиздеж. — Почему? — Потому что пиздеж. В каком месте я особенный? — Ну, для Бяши ты, например, особенный. Ромка посмотрел на него так, будто Антон на его глазах откусил себе руку: со смесью катастрофического непонимания и озадаченности. — Ты это… — Нет, я ничего такого не имею в виду, — Антон покачал головой, едва не рассмеявшись от абсурда, — Короче говоря, для Бяши ты особенный. Он не станет дружить с Семёном, например, или с кем-то ещё из класса. Ему ты нужен, а не кто-то другой. Поэтому ты для него — особенный. Такого другого нет. — Ты меня понял не так… — Нет, я все правильно понял, — покачал головой Антон, — Я имел в виду как раз то, что ты и есть особенный. Просто на том этапе, где мы все сейчас. Ты особенный для Бяши. — Ну, понятное дело, у Бяшки-то помимо меня друзей не так много. — Дело не в этом. А в том, что другой товарищ ему не нужен. Будь бы ты посредственным — он не пожалел бы… И Бяша не единственный. Ты особенный для твоей мамы, она ни на кого другого тебя не поменяет ни в коем случае, ты особенный для Полины, ты особенный для своих сокомандников по волейболу. Понятное дело, ты не можешь быть властителем мира, — Антон этим предложением немного заземлил собственные слишком пышущие пафосом фразы, — И вряд ли им когда-нибудь станешь. Но когда ты будешь лучше, старше, умнее — станешь особенным для очень многих, а это важнее, чем быть на верхушке. Даже сейчас кто-то помнит о тебе. Ромка неопределенно пожал плечами, но что-то в его глазах переменилось, как будто он действительно услышал что-то, что слегка пошатнуло его устоявшееся мнение. Антон решил добавить ещё немного, чтобы окончательно заверить его. — Ты лучше, чем себе кажешься. Я успел о тебе надумать… Но забираю же, почему-то, свои слова назад. Побежал за тобой сюда и сижу здесь, на полу… — Жалко стало? — криво усмехнулся Ромка, словно до последнего стараясь отшутиться. Антон едва не возмутился, но все же смог ответить вразумительно и спокойно: — Нет. Я сюда пришёл, потому что для меня это неправда — то, что тебе наговорили… И Полина не считает, и Бяша. Близко у тебя друзей не было, будь ты быдлом и уродом. Люди к тебе тянутся, твоя мама все за тебя отдаст… Зачем так себя закапывать? — Знаешь, это типа, — Ромка махнул рукой в неопределенном направлении, — Рассуждать-то легко… — он поднял на Антона взгляд, — Но когда повторяется одно и то же, ты все равно это запоминаешь. Да и в принципе… Память у людей так работает — мы только обидную и злую херь помним, Тоха. Я думаю, что и ты такой же. Чему тогда удивляться? Антон застыл, напряженно поджав губы. Кое в чем Ромка был действительно прав: плохое в голове закреплялось сильнее прочего. Он помнил многое: конфликты в семье, с тем же Ромкой, со сверстниками… Когда несправедливость, как ему казалось, хлестала через край. Антон тряхнул головой. Нет уж. Нельзя дать вывести из какого-никакого, но равновесия. — Да, я тоже плохое помню, — подтвердил он, не став юлить, — Такое трудно забыть. Но лучше про хорошее думать, когда хреново. Если будешь только в плохом вариться — жизнь мимо пройдёт. Ромка выдохнул и слегка прикрыл глаза. — Мне кажется, что она все равно мимо пройдет. Не я один такой гений, который по жизни хочет чего-то добиться. Таких пруд пруди. Дохуя просто. Так что я, скорее всего, тупо нишу свою займу. — Нишу? — Ну, блять, буду работать физруком каким-нибудь… Или охранником. Или, бля, алкашом. — Ты же не пьешь. — Ну, бля, значит запью. Короче, где-то я сгожусь. — Мне кажется, ты утрируешь, — Ромка посмотрел на него недоуменным взглядом, и Антон поспешил исправить, — Перебарщиваешь. — Я хер знает, чего от жизни ждать. Если дальше буду ебланить — на дне окажусь. — Ты можешь готовиться к худшему, — кивнул Антон, — Но хоронить себя заранее не стоит. Вначале попытайся. Начни с чего-нибудь. — Да с чего? — Есть уйма вариантов. Просто займи себя… Дикцию перед зеркалом тренируй, прочти что-нибудь ради интереса. Да хоть сказку пиши. Ромка выглядел так, что Антону действительно полегчало — в чужих глазах мелькнуло секундное облегчение. — Звучит действительно… Но перед зеркалом пиздеть — увольняй. Мать подумает, что я спятил. Антон подавил смешок. — В любом случае — начни с чего-то. Когда мозг работает, то всё идет лучше. Ромка прикрыл глаза. — Может, и пойдет. — Знаешь, — негромко проговорил Антон, отведя взгляд, — Я думаю, что к тебе будут тянуться и дальше. Для тебя это не сложно — вести за собой. И равняться на тебя — будут. Ромка слегка вздрогнул, а потом, хмыкнув, произнес задумчиво: — Что ж для этого сделать-то надо? Антон пожал плечами: — Не менять себя. Наверное. В Ромкином взгляде ничего особо не изменилось, но его напряженные в течение всего этого диалога плечи, наконец, расслабились. Антона и самого понемногу начало отпускать, и он впервые за эти минут пятнадцать, что они с Ромкой сидят на кафельном полу и разговаривают, понял, в каком напряжении сидел всё это время. — Только я не имею в виду, — поспешил дополнить Антон, — Что теперь вообще ничего не надо делать, и все само к тебе привалит, — Ромка усмехнулся, — В любом случае надо будет чему-то учиться. Иначе дальше дело не пойдёт… Но менять себя не надо. Ни в коем случае. Оставайся при своем. — Думаешь? — Знаю. Лицемером быть хуже, чем глупым. Рома, глядя на него, задумчиво кивнул, наверное, в первый раз за их дискуссию, и это как никогда доказывало, что Антон хоть немногое, но сделал правильно. — Полегчало? — поинтересовался он у Ромки и, дождавшись от него неуверенного, но все же кивка вместе с утвердительным мычанием, едва ли не просиял, осознав, что, наконец, смог оказать Ромке ответную помощь, как делал тот прежде. — Харе лыбиться, уебан, — лениво огрызнулся Ромка, и Антон с громадной неловкостью осознал, что явил своё довольное лицо Ромке во всей красе. — Я и не собирался… — растерянно пробубнил он, только вызывая у Ромки усмешку. — Да-да, не собирайся и дальше, — он отер затылок ладонью, а потом произнес глухо, — Но с Полиной я по-свински поступил. И с Бяшкой тоже. На неё наорал, а его — кинул. — Они простят, — заверил его Антон, — Бяша — тем более. Он вообще посоветовал мне оставить тебя в покое и дать самому в себя прийти. Ромка внезапно улыбнулся: — Бяшка меня знает. А вот тебя нет. Кто ж подумать мог, что ты психолог, а? — Да я сам не знал, — хмыкнул Антон. — Ну-ну. Задушевные речи толкать умеешь, а с паничкой к хуям все равно свалился. — Так со стороны чужие проблемы-то легче решить, чем свои, — вздохнул Антон. Ромка вздохнул, а потом вновь ощетинился: — Не, ну и она хороша, ниче не скажешь. Я че, виноват был? — Был, — кивнул Антон, усмехнувшись, — Все равно тебе стоит научиться решать проблемы словами. — А я решал, — Ромка вскинул указательный палец, посмотрев на Антона так, словно следующая фраза окончательно привела бы его к победе в суде, — Заметь, ни одного удара. А я ведь мог. — Мог. — Не, но орать на неё тоже не надо было… — Ромка, невзирая на безучастность Антона, продолжал рассуждать сам с собой, — Она ж добра хочет. — Вы раньше никогда, что ли, не ругались? Ромин взгляд на секунду застекленел, а потом он произнес как-то глухо и огорченно: — Ругались. Но давно. А до этого — ни разу, — он хрустнул пальцами, — Мы с ней вообще огонь и воду прошли. Она мне помогала, блять, столько раз… Антон сразу вспомнил разговор с Полиной по телефону — о том, как Рома бежал к ним, пока его отец крушил дом. — Подожди… — осекся Антон, — А сколько вам было лет? — По-разному. Это долго длилось… — пробормотала Полина, — С моих лет семь-восьми… Он вначале редко приходил, а потом уже чаще. Практически каждую неделю, — она простонала, — Господи, каждую неделю… Да. Здесь связь была даже слишком личная. И наверняка Полина была для Ромки слишком важной темой. Многие вещи становились всё очевиднее: Ромкины переживания за неё, когда он вступал с Антоном в баталии, его желание слушать Полину, помогать ей. Он вдруг показался Антону ребёнком, который снова бежал по заснеженным дорогам в дом Полины, где для него всегда горит свет и открыты двери. Так что, возможно, если небольшую стычку с Бяшей Ромка ещё способен снести, то с Полиной — нет. Все равно этот момент сложнее и больнее. — Я хоть Бяшку знаю дольше и лучше, чем Полинку, все равно я с ним не могу перетереть за такие темы, ну… — Ромка раздраженно защелкал пальцами, силясь подобрать слово. — Личные? — подсказал Антон. — Ага, — Ромка кивнул, — На личное с ним не побазаришь. Бяша сам говна по жизни немало хлебнул, мне вообще неохота его ещё своим грузить… Ну, не, — Ромка мотнул головой, — Не то, чтобы Полина жилетка — сопли я об неё не тру, просто… Она, короче, была готова меня послушать. Да и ныл я ей недолго. Потом уже вырос, — Ромка пожал плечами. — Ну, так или иначе, — Антон пожал плечами, — Я не думаю, что теперь она обидится на тебя из-за того, что ты прикрикнул, — Ромка слегка усмехнулся, но потом, собравшись с духом, серьёзно ответил: — Я все равно не люблю, когда веду себя, как уебан. — Да-а? — Антон выгнул бровь, и тот с жаром запротестовал: — Ну, на тебя-то похуй было тогда! Ты был левый мутный мудила хер пойми откуда. Че мне, надо было о твоей душеньке париться? — Я ничего и не говорил, — Антон хмыкнул, неопределенно махнув рукой. — Ещё бы ты… Не успел Ромка договорить, как внезапно дверь распахнулась, отчего они оба чуть к потолку не подпрыгнули. Антон, почему-то, начисто забыл о том, что туалет — место не менее посещаемое в театре, чем сам зал представлений, так что не было ничего удивительного в том, что кто-то сюда зашёл. Однако удивительным было другое. Например, реакция вошедшего. Мужчина уставился на них так же тупо и ошарашенно, как и они на него, из-за чего ситуация приняла дурной оборот. При других обстоятельствах Антон бы истерически расхохотался. Однако в тот момент, когда их разговор с Ромкой стал настолько личным и сокровенным, резкое появление чужака будто швырнула Антона в студёный ручей. Из-за этого было совсем не до смеха. — Так, — мужчина непонимающе нахмурился. На нём была впритык сидящая одежда, которая подозрительно напоминавшая униформу билетеров, которых Антон краем глаза успел выцепить при входе в театр. Страшная, но от этого не менее нелепая догадка посетила его, отчего он растерянно поджал губы, пока мужчина продолжал их оглядывать. — Молодые люди, — тот скрестил руки на груди, — А я могу спросить вас, что вы тут забыли? — А че сразу… — ощетинился Ромка и, получив от Антона небольшой тычок, все же решил не натыкаться на те же грабли и учиться на собственных ошибках, поэтому вздохнул и спросил уже сдутым голосом, — Что-то не так? — Ну, вы, вообще-то, в туалете для персонала штаны просиживаете, — мужчина усмехнулся в свои длинные усищи, напоминавшие Антону щетку для обуви. Растерянность на Ромкином лице, судя по всему, позабавила билетера достаточно, чтобы всякое раздражение исчезло с его лица. Он, издав смешок, открыл дверь чуть шире и кивнул головой на прибитую к ней блестящую табличку, где было отчетливо выгравировано «Туалет для персонала». А что позабавило его ещё сильнее — так это одновременно «А», сказанное ими двумя. Как вообще можно было так сглупить и не обратить внимания даже в порыве эмоций на то, что этот туалет не предназначался для посетителей? Или даже на то, что он пустовал такое большое количество времени?! — Извините, — первым опомнился Антон, резво поднявшись на ноги. Ромка вскочил на доли секунд позже, — Мы случайно… Ошиблись. — Да я уж понял, — отозвался билетер и шагнул в сторону, все ещё придерживая дверь, тем самым намекая — пора закругляться. — Я это… — неловко проворчал Ромка, посмотрев на мужчину, — Я только руки помыл… В сам толчок я не… — До свидания и извините ещё раз, — перебил его Антон, обхватив Ромку за плечи и утащив его за собой. Когда дверь закрылась, они очутились в коридоре, в котором был лишь отдаленно слышен гул фойе. Молчание длилось на протяжении секунд, наверное, десяти, в течение которых они тупо уставились в стену напротив, постепенно выходя из оцепенения, вызванного неловкостью самой ситуации. Ромка сглотнул, а потом отер ладонью собственное лицо и, посмотрев на Антона, произнес слегка дрожащим голосом: — Я тупой. — Я тоже, — мгновенно отозвался Антон, а дальше сдерживаться становится просто невозможно. Они засмеялись. Нет, даже не так. Они загоготали. Их согнуло пополам, пока они, точно две каракатицы, шли к выходу из коридора, судорожно всхлипывая, прежде чем зайтись в очередном приступе чуть ли не визга. В настолько ошалевшем от смеха состоянии Антон не видел Ромку никогда за период их знакомства. У него слезились глаза, его лицо покраснело, а от улыбки, как и у самого Антона, наверняка начали ныть щеки. Да и сам Антон не мог остановиться. Абсурд ситуации оказался слишком масштабен, чтобы забыть это было так просто. То, что такой задушевный разговор произошёл в туалете персонала, в который они оба зашли, как слепые, так ещё и заставили сконфузиться билетера, просто выворачивал их наизнанку. — А я ещё думаю, ну какой толкан солидный — ни души, бля-я! — полузадушенно просипел Ромка. — Я в ступор впал, когда этот мужик зашёл, — всхлипнул Антон, — Мне показалось нормальным, что там никого нет. — Пиздец… — Надо было получше место для терапии найти. — Ну, в следующий раз, когда кто-нибудь разнюнится, пойдем на улицу. Там и закурить можно! — Я не курю, — хмыкнул Антон. — Похуй, я курю, — фыркнул Ромка, пока они шли по фойе, где все ещё были люди — прежняя толпа заметно поредела. Антон задумался. Они с Ромкой пересекли уже половину фойе, и он оглядывался по сторонам, словно пытался понять, в чем же дело и что же его так внезапно напрягло. Ромка рядом сопел, засунув руки в карманы собственных штанов. Тому, судя по всему, было вполне себе нормально, а вот Антона терзало чувство, будто он что-то забыл, поэтому он не мог найти успокоения, постоянно смотря в лица людей, проходящих мимо них и словно пытаясь найти там ответ. Странно. Люди… Стоп. — Подожди, — вскинулся Антон, — А сколько время?! Вот в чем было дело! До Антона только сейчас дошло, что они могли и заболтаться как следует, пока проводили свой сеанс терапии в туалете для персонала. Ромка замер, удивленно глядя на него, а потом в его глазах появилось понимание и одновременно что-то на грани страха, когда в день экзамена, который начинается в одиннадцать, ты просыпаешься в час дня. — Бля… Ща-ща-ща, — он быстро осмотрел холл и, найдя взглядом большие настенные часы, охнул, — Сука, без десяти! Нас Лилька грохнет! — Подожди-подожди, — пробормотал Антон и, сам того не осознавая, схватил Ромку за руку, широкими шагами добираясь до одного из сотрудников, стоявших около лестничного пролёта. — Ты куда понесся? — растерянно произнес Ромка, ускорившись вместе с ним, — Ща о ковер споткнемся… — Не споткнемся, — тихо ответил ему Антон и, наконец, дойдя до мужчины средних лет, обратился к нему, — Простите, а как нам пройти в зал? — Покажите билет, — как только сотрудник получил билет и беглым взглядом прошёлся по строчкам, он указал на лестничный пролет, — Пройдите по лестнице. Выйдете в такой же холл, только на втором этаже. Там большие деревянные двери, сразу увидите. Предъявите там билеты девушкам — они вам покажут ваши места. — Хорошо, спасибо большое, — вежливо поблагодарил его Антон, а потом, шагнув с Ромкой на лестницу, резво зашагал по ступенькам. — Бля, с девками какими-то хер незаметно к месту своему пройдешь, — глухо отозвался Ромка. — Не паникуй, главное места наши найти, а уже потом разберемся. — Постановка… — начал Ромка. — …Ещё не началась. Мы успеваем. — Только бы Лильке не попасться. — Верно. А если попадемся, — Антон задумался, и Ромка выдал: — Скажем, что заблудились, — встретив ироничный взгляд Антона, он выгнул бровь, — А че? Нормальная легенда, как по мне. — Детский сад. — У тебя получше варианты есть? — Не-а. — Вот и харе ныть тогда. Пока они поднимались вверх по красивым деревянным ступенькам, Антон сообразил, что все это время стискивал Ромкину руку, словно мать, которая выводила орущего ребенка из магазина. Стало как-то неловко, что он буквально волочил того за собой, поэтому где-то на полпути Антон все же разжал хватку. В глубине души он отчаянно рассчитывал на благосклонность Лилии Павловны. Не хотелось поднимать ненужный кипиш. Хоть желание поддержать Ромку было велико, не менее сильно Антон ждал эту школьную поездку. — Все, не ссы, ща найдемся, — произнес Ромка, подбадривая непонятно кого: Антона или самого себя. Второй этаж был такой же просторный, но, в отличие от первого, он был более темный и менее людный. Окна были прикрыты тяжелым бархатным занавесом, поэтому освещением служила большая люстра на потолке. Глядя на неё, Антон чуть не запутался в собственных ногах. К счастью, долго копаться на втором этаже им не пришлось, потому что большие деревянные двери их поджидали действительно рядом. И, к большому облегчению Антона, там все ещё было небольшое количество человек, в том числе и их одноклассники. Полина с Бяшей. Их лица стоило видеть, потому что Антон уже давно не видел радости, вселенского облегчения, ярости, неловкости в чьих-то глазах одновременно. Полина, увидевшая их, не предпочитая особо сдерживаться, тут же широкими шагами оказалась рядом с Антоном и Ромкой, заключив их в почти что медвежьи объятия, из-за чего Антон практически поперхнулся, потому что хватка у Полины была самая, что ни на есть, бойцовская. — Я подумала, что вы ушли, — растерянно пробормотала она. — Да куда мы уйдем, — Антон с неловкостью похлопал её по спине. — Домой… — Полин, мы на автобусе. — А вдруг вы решили бастовать и пошли пешком? — Дорогу бы кто подсказал. Когда Полина отстранилась от них, то осторожно посмотрела Ромке в глаза и, судя по всему, оробела от этого ещё больше. Антон решил отойти в сторону, ближе к Бяше, но даже так ему удалось расслышать их негромкие реплики, пока остальные посетители заходили в зрительный зал. По лицам Бяши и Полины, уставшим, измотанным, нетрудно было догадаться, что у них прошёл разговор. Более того — наверняка этот разговор был касательно сложившейся ситуации. Антон, посмотрев Бяше в глаза, вопросительно кивнул, одним только взглядом спрашивая «Ну, что там?». Тот неопределенно пожал плечами и покачал головой, и этот ответ Антон расценил как «Все сложно». Полина выдохнула и, скрестив руки за спиной, неловко начала: — Ром, мне так говорить… — Ты извини, — перебил он её, выглядя при этом искренне сожалеющим, — Я не хотел на тебя орать посреди холла. Хреново получилось. Полина посмотрела на него недоумевающим взглядом: — Нет, моя вина тут тоже есть, — её взгляд снова стал хмурым и раздражительным, — Почему я просила перестать тебя, если этот червяк… — с чувством сплюнула она, в открытую намекая на Диму, — В общем, — к Полининому голосу вернулась прежняя интонация, — Ты тоже меня прости. Прощаешь? — Нет, — резко отозвался Ромка, а потом, увидев неподдельное изумление на лице Полины, фыркнул от смеха и сжал её в объятиях, — Эх ты! Конечно прощаю, о чем речь вообще! Антон не видел Полининого лица, скрытого в Ромкином плече, но, судя по тому, как она обняла его в ответ и в отместку за изначальное высказывание Ромки с чувством хлопнула по плечу, конфликт был исчерпан. По крайней мере на первый взгляд. Но и ему было что извлечь из этой ссоры. Полина с Ромой признавали свои ошибки, хотя у каждого был свой грешок. Одна считала себя безусловно правой, второй шёл на поводу у первых вспыхивающих эмоций. Однако они оба умели брать себя в руки. Это впечатлило Антона — для него извинения были большой трудностью. С кем-то сцепиться в пух и прах было намного легче, чем попросить прощения. Это было как никогда понятно в ситуации с самим Ромкой, когда Антону понадобилось ждать до последнего, вплоть до панической атаки, чтобы выговорить, наконец, внятное «Прости» без сожалений и страха. Поэтому, глядя на Полину с Ромкой в тот момент, Антон почувствовал, какое облегчение может привести примирение, и каким грузом на плечах лежала изначально эта неурядица. — Так, на, — произнес Бяша со вздохом, а потом усмехнулся, скрестив руки на груди, — Я б тоже щас с вами поревел, но нам бы в зал, по-хорошему… — А почему вы не зашли, кстати? — отстранившись от Полины, удивленно произнес Ромка, а Бяша озорно произнес: — Ну, если и получать пизды от Лильки, то давайте уж вчетвером, а? Антон и сам не понял, как широкая улыбка против воли появилась на его лице. Бяша и Полина ждали их, чтобы чуть что отвечать за всё вместе, а не оставлять Антона с Ромкой одних сдерживать натиск гнева Лилии Павловны. — Тем более, что мы придумали хорошее оправдание! — Полина щелкнула пальцами, — Мы скажем, что мы… — …Заблудились, — произнес вместе с ней Антон, а потом расхохотался, когда они закончили предложение в четыре голоса, — Ромка тоже придумал это гениальное оправдание. Рад, что мы недалеко ушли от вас. — Хорошее оправдание, не гони, — фыркнул Ромка, слегка пихнув его в плечо, — По крайней мере рабочее. В это проще будет поверить. Антон пожал плечами, поправив очки на переносице, а затем оглянулся в сторону зала, где потихоньку начинали глушить свет. Почти все зашли внутрь, поэтому сотрудницы вопросительно смотрели на них. — Ладно, все, пойдемте, а то мы заставляем ждать, — Полина, вытащив свой билет, подошла к девушке и, вежливо улыбнувшись, отдала его. Даже в этой спешке Антон не мог по достоинству не оценить убранство зала. В нём чувствовался дух искусства, настоящего театра. Красивая люстра на потолке слегка освещала ряды сидений, обитых красным бархатом. И номера, указанные на табличках на спинках. Гомон зрителей приятно вливался в уши. Все было так утонченно и действительно… волнующе, что Антон невольно сглотнул — после созерцания зала было трудно столкнуться с суровым взглядом Лилии Павловны, которая сидела аккурат за сидящими по стойке «смирно» Полиной, Ромкой и Бяшей. Невольно поежившись, он выдохнул и сел как раз между Полиной и Ромкой. И, наверное, ещё никогда, никогда тишина между ними не ощущалась такой кисельно-густой и намеренной. Они будто в мышеловку угодили и побаивались произнести хоть слово. Однако кое о чем Антон подсознательно догадывался. И это «кое-что» начало душить самого Антона, как только он увидел неестественно приподнятые Ромкины плечи, точно он пытался уберечь шею от захвата, увидел Бяшину подпрыгивающую коленку и Полину, которая по мере того, как они продолжали сидеть в молчании, все больше напоминала по форме болотную корягу, растеряв свою осанку. И больше всего добивало то, с каким упорством они смотрели на сцену. С таким, что все глаза слезились безжалостно. Их всех трясло по какой-то абсолютно неестественной и непонятной причине. Хотя нет. Может быть, причина-то как раз была ясна. Вся эта ситуация в целом была сюрреалистичной, но сидеть и делать вид, будто вы не знакомы и даже не переговариваться — смешило до упаду. А от того, что нужно сдерживаться, становилось только хуже. Антон даже не мог глянуть на одного из них. Кажется, все понимали, что если их взгляды пересекутся, то они просто умрут со смеху. Поэтому он просто продолжал судорожно сжимать губы и длинно выдыхать в те моменты, когда душащее его хихиканье рвалось наружу. Это продолжалось практически до самого занавеса, и Антон к тому моменту уже изнывал от боли в скулах и практически напрочь позабыл о том, что родителям могут позвонить. Остальным, судя по всему, успокоиться и отделаться от навязчивого приступа смеха оказалось ни чуть не легче, чем Антону, так что общая солидарность присутствовала даже в таком вопросе. Когда зал зааплодировал и свет потух окончательно, явив во тьме сцену с раздвинутым занавесом, на которой уже изображал сцену главный герой, Антон все же смог выдохнуть и, расслабившись всем телом, погрузился в просмотр спектакля. Раскольников, в драной шляпе и ветхом пальто, разгуливающий по улицам свинцового, грязного Петербурга, конечно, не очень вызывал каких-то светлых эмоций, да и вряд ли этот спектакль выбрали из чистого энтузиазма — скорее, это для школьной программы. Но Антон все равно получал искренние эмоции, поскольку в театре он не был уже сто лет, а уж тем более — с друзьями. Эта новизна заставила бы его и носочный спектакль оценить громогласными аплодисментами. По мере того, как действия развивались, Антону было все интереснее наблюдать за внутренним конфликтом Раскольникова, его одержимостью быть выше остальных, иметь власть… И при этом руины, среди которых он жил, его поступки и реакция на смерть процентщицы — его теория сыпалась у того на руках. Краем глаза он посмотрел на своих друзей, чтобы оценить обстановку у них. И первое, что Антону бросилось в глаза — это преисполненное беззаветным интересом лицо Бяши. И оно у него, скорее всего, было таким с самого начала спектакля. Полина была права: он был самым настоящим поклонником таких зрелищ. Полина тоже выглядела заинтересованной, подпирая щеку ладонью и время от времени накручивая прядь на палец другой руки. Они с Бяшей, что особенно непривычно для второго, сидели, закинув ногу на ногу, из-за чего казались удивительно схожими. Последним, на кого он бросил взгляд, был Ромка, который выглядел… задумчивым. Плюс ко всему, он сразу же почувствовал на себе взгляд Антона и немедленно перехватил его, вопросительно кивнув. Антон отрицательно мотнул головой, дав понять, что ничего не случилось, и, чтобы сгладить этот неловкий момент, он слегка наклонился и тихо поделился с Ромкой мыслью, которая посетила его пару раз во время постановки. — Ты немного на Раскольникова похож. Ромка скептически вскинул брови. — Это чем же? — Ну, тоже людей делишь на особенных и обыкновенных, злишься из-за этого… Ромка, услышав это, хмыкнул, весело посмотрев на Антона, а потом вполголоса ответил: — Ну, надеюсь, что бабку топором рубить не придется. Антон усмехнулся. — В твоем случае топор превращается в бабочку. Рома весело пихнул его в плечо, а потом они оба застыли, услышав за спинами деловитое покашливание Лилии Павловны, из-за чего пришлось вновь стать тише воды, ниже травы. Однако Антон не смог все же не переглянуться с Ромкой. Они синхронно заулыбались, и глядя на сцену, постарались состроить сдержанные лица. Почему-то хотелось расслабиться — Антон сегодня смог прорваться через Ромкины стены и, в каком-то смысле, достучаться до него. Антон не мог пока что назвать их с Ромкой лучшими друзьями. И близкими тоже. Но сегодняшний день был как огромный шаг — у них состоялся разговор на такие сложные и глубоко болезненные темы, о которых Антон прежде ещё ни с кем не разговаривал. И это было так ново, так необычно, но вместе с тем так значимо. Ромкины думы теперь часть мыслей Антона. Как бы по-дурацки это не звучало… Но Антон отчасти знал его боль. Один этот разговор стоил десятка мирных и непринуждённых. А вот теперь они сидят и плутовато ухмыляются, глядя на сцену, на которой происходят действия спектакля, а до этого со смехом переговаривались и травили шутки. Месяц назад это звучало бы настолько абсурдно, насколько сейчас кажется гармоничным. — Кто я?! Тварь дрожащая или право имею?! — возопил Раскольников на сцене, держа в руке окровавленный топор. Антон хмыкнул, в очередной раз вспомнив их разговор и собственные сказанные слова. Мысленно он в очередной раз обратился к Роме, словно желая пробиться к нему даже сквозь тишину. «Ты не посредственность» Ромка вернулся к постановке и наблюдал со скучающим интересом. «И никогда ею не был» Антон коснулся своей ладони пальцами, словно взял самого себя за руку. «Потому что я думаю, что для всех, кому ты встречался хоть когда-то, ты однозначно…» Пальцы сжались. «Особенный»