Keep silence

Губы горели до следующего утра. Когда Рома ушёл, Антон будто сошёл на землю с карусели. Большими усилиями ему дался душ, в конце которого он выкрутил холодную воду, потому что тело отказывалось остывать после всего, что случилось — его всего будто лихорадило, и Антон не мог найти себе покоя. Лишь после того, как он, с влажными волосами, одетый в спальную футболку, сел на кровать и глянул на свои подарки, в том числе и на злополучный стакан с надписью «ПАРИ», то мысль сформировалась в единую. Буквально сорок минут назад Рома нависал над Антоном на этом же месте и целовал его. И целовал с достаточным упоением, чтобы Антон отследил чужую инициативу. От этого открытия тело наливалось приятным чувством, а на лице норовила появиться чуть нервная улыбка. Рома не отстранялся. Прекратил поцелуй лишь в тот момент, когда услышал шаги в коридоре. Ему нравилось. Он не собирался останавливаться. Ромино лицо жгло пальцы Антона: на щеках проступил румянец, даже уши были нагретые и красные. И наравне с этим шли другие чувства: смятение — от того, что Рома ушёл. Непонимание — от того, как это всё смогло так случиться. Страх — что это была какая-то проверка для себя, разовая акция, чтобы дать Антону утешение в его день рождения. Мозг не мог перестать раз за разом прогонять поцелуй, и даже от воспоминаний дыхание слегка перехватывало. В дальнейших взаимоотношениях — полная пропасть. И повторится ли что-то подобное ещё раз — загадка. Антон прилёг и укрылся одеялом, думая, сможет ли он вообще сомкнуть глаз до завтрашнего утра. И, вопреки своим рассуждениям, через несколько минут плотно закрыл глаза, выровнял дыхание и крепко заснул.

***

На следующий день воспоминания раз за разом жалили его, и наряду с этим всё казалось странным. Каждый угол в доме, мама, Оля, собственное отражение в зеркале. Либо он осознавал себя изменившимся. Для Антона это не было первым поцелуем. Но подкреплено это всё было чувствами, которые ему раньше не приходилось испытывать. Он чувствовал и стыд, и приятную опустошённость. И контраст этих ощущений напрягал. Будто у него всё было написано на лице, хотя утро проходило как обычно, и никто в него пальцем не тыкал. Куда больше его волновал другой вопрос: пересечётся ли он с Ромой? На опыте прошлых недель он понял, что тот может и вовсе не прийти. Но, с другой стороны, он пообещал тете Ане прилежно учиться. Антон старательно игнорировал тот факт, что поцелуй и всё, что было до него — это ожидание, песни, взгляды: всё это было и Роминым желанием тоже. Так что тут в песок голову не спрячешь. Он был готов отдалиться от Ромы, но теперь вопрос явно уже другой. Рома явно вынашивал эти мысли не один день, так что Антон не собирался просто так давать ему спуску. Если Ромы сегодня не будет — Антон позвонит ему. Если же Рома не возьмёт трубку — то Антону придётся заглянуть в гости. Возможно, он был настроен слишком радикально, но уже не мог допустить, чтобы Рома держал его в неизвестности по поводу своих вчерашний действий. Он так обработался вдоль и поперёк этими мыслями, что в класс, наверное, зашёл со слишком боевым лицом, из-за чего Полина покосилась на него с недоумением. — Ты чего это? — Плохо спал… — он со вздохом плюхнулся на стул и уложил голову на руки. Полина, погладив его по макушке, произнесла с деланным разочарованием: — Врать ты там же учился, где спать? — Даже не начинай… Для себя он решил, что не станет посвящать Полину. Конечно, она заслуживала правды, но Антон хотел, чтобы этот эпизод был только между ним и Ромкой. Слишком личное, и хотелось бы уберечь хотя бы по первости. Полина, спасибо ей за это, не стала настаивать или пытаться расколоть Антона. Почти. — Как с Ромой вчера? Всё нормально было? Антон постарался ответить прежде, чем его уши засветятся алым на весь класс. — Ага. Рома гитару положил и ушёл. — Правда? — Полина прищурилась, скрестив руки на груди, и Антон, упираясь взглядом в стену, пробубнил: — Кривда. Не мучай меня. — Так значит!.. — громче необходимого заговорила Полина и, получив в ответ красноречивый взгляд и крошечный пинок под столом, стушевалась, — Прости, молчу. Пока что. — Вот и молчи… — выдохнул Антон, немного расслабляясь. Когда Рома с Бяшей ввалились в класс буквально со звонком, Антон даже подобрался: едва он завидел Рому, то в нём засвербело какое-то манящее чувство, очень деликатно подсовывающее воспоминания со вчерашнего дня. Он подумал, что вряд ли кто-то видел Рому с такой стороны. Вряд ли Рома кому-то пел песни как… знак неозвученной симпатии, вряд ли раньше Рома целенаправленно овладевал чьим-то вниманием. А от того, что Антон стал свидетелем такой его стороны, их связь будто обросла новыми нитями: потому что Рома тоже ухватился за тот конец верёвки. Антон прошёлся по нему взглядом. В Роме не произошло каких-то колоссальных изменений. Напротив, от посланного им привычно непроницаемого, отведённого в сторону взгляда захотелось скрести ногтями парту. «Опять в молчанку играть собрался?» Губы обожгло с новой силой: Антону будто оплеуху залепили, едва он коснулся рассудком вчерашнего дня. Когда парни уселись позади, и Бяша принялся обсуждать с Полиной будничные дела, Антон развернулся к ним, глядя на Рому очень внимательно. Конечно, ожиданий не имелось. Антон не был идиотом: он не рассчитывал, что Рома бросится ему в объятия. Но ждал хотя бы банального приветствия. Буквально пару недель назад всё так и было. И даже такой крошечный прогресс они потеряли: ни приветствия, ни взгляда. Копаться в Роминой голове не хотелось. Пора бы ему уже взять себя в руки и объясниться честно. Антон про себя решил не пороть горячку и просто дождаться звонка, чтобы подойти к Роме. — Можем поговорить? — эта фраза уже разъедала мозг: Антон боялся просчитаться, сколько раз уже озвучивал её и звал Рому на разговор тет-а-тет. Рома, к его же счастью, не стал строить из себя непонимающего. Спокойно кивнув и засунув руки в карманы, он послушно проследовал за Антоном через холл, где толпилось всё среднее звено. Лучше было бы поговорить в курилке. После первого звонка там и народу не так много, но Антон про себя подумал, что это займёт больше времени. Просто нужно нормально проверить… Обрадовавшись тому, что в туалете никто не ошивается, он галантно пропустил Рому перед собой и закрыл дверь, скрестив руки на груди. Голос не очень хорошо его слушался, но Антон старался выглядеть строго и неприступно, чтобы не дать Ромке повода думать, что всё можно свести на нет. — Я думаю, что ты знаешь, о чём мы будем говорить. — Знаю, — Рома, вопреки положительному ответу, косился в окно. Закрашенное белой краской. — Там не на что смотреть. Развернись сюда, — попросил Антон, чувствуя, что терпение понемногу подводит его. Когда Рома встал напротив, Антон продолжил, — Ты не хотел бы обсудить, что вчера вообще случилось? Рома не выглядел застигнутым врасплох. Он знал, как и о чём с ним будут говорить. И тем не менее лицо у него выглядело осунувшимся. Почти постаревшее, что было очень странно, ведь с десяток часов назад Рома очень даже прекрасно всё понимал. — Не знаю… — отозвался тот на выдохе, а потом, утерев глаза, устало заговорил, — Слушай, я правда… Антон внезапно прервал его. — А что значит «Не знаю»? Ты мне когда-нибудь вообще скажешь, как есть, или нет? — Подожди, — Рома вскинул руку и, призадумавшись, пробормотал, — Я не знаю, как тебе это сказать… — Ну уж попытайся, — Антон, может, и звучал жестковато, но ему хотелось услышать что-то связное. — Бля, — Рома, уперев руки в бока, посмотрел на Антона, — Ты мне можешь дать время? Хотя бы немного… Нет. «Как я могу давать тебе время при таких обстоятельствах? А как ты объяснил себе свои действия вчера? Или даже себе объяснить не смог?» В мире Антона решения принимались, пусть даже и внезапно, а он не препятствовал этому и выстраивал аргументы. Возможно, Рома для себя допускал порывы, но потом метался, не понимая, как их объяснить. Внутри забурлили переживания о том, что Рома просто позволил этому моменту случиться, а потом захочет сделать вид, что ничего не было, потому что не решится сознаться себе. — Пара дней, — Рома заявил открыто, не тая взгляд, — Так пойдёт? Антону казалось, что он так прожёг Рому взглядом, что никаких слов и не требовалось. В нём поднялось море слов: обвиняющих, недовольных, выпрашивающих — но он вновь отказал себе в желании их высказать. Просто сухо отчеканил, приоткрывая дверь: — Пойдёт.

***

Он пожалел об этом решении не единожды, начиная с понедельника. Если вначале Антон подумал о том, что Рома просто обрадовался и облегчённо убрался восвояси, то потом понял, что ошибался. Рома действительно метался. Это бросалось в глаза, но Антон почти с хирургическим равнодушием наблюдал за этим. Ему нужен был ответ, потому что ставки этого вопроса были намного выше, чем когда Антон признался. Рома открыто дал понять ему о своей взаимности, а потом отступил, и Антон больше не мог давать послаблений. Ему нужен был ответ. Потому что стоять на рыхлой земле, не зная, провалится он или ступит дальше, было тяжело. И, чтобы оттянуть ожидание, он отвлекался на повседневность. Майские дни становились всё теплее. Солнце заливало классы, и Антон наслаждался погодой, уходя из школы уже в рубашке. Полина всё порывалась позвать их на чай, но он пока дежурно отмахивался, говоря, что точно заглянет через неделю. Праздники выпадали на субботу с воскресеньем, и возмущались все, но тут же миролюбиво отступили, когда понедельник десятого числа объявили выходным. Антон ждал этого, представляя, как будет ходить вдоль дворов, окруженный запахом шашлыка, теплом, хлопками салютов, взрывающихся в небе. Это всё ощущалось приятнее, потому что школа вот-вот кончится, а впереди — его последнее безмятежное лето, когда не придётся сталкиваться с тяготами поступления. Сама школа сбавила градус напряжения при учёбе. На последних уроках все уже в открытую валяли дурака, и Антон позволял себе время от времени наблюдать за Ромой, веселое настроение которого было обманчивым. Иногда в глазах у него появлялась грусть, и Антон, не понимая, как это происходит, тосковал вместе с Ромой. Не хотел расстраиваться, но не получалось. За эти несколько дней он пришёл к ещё одному не очень радостному открытию. Всё случившееся в воскресенье неминуемо повлияло на него. И на Рому тоже. Потому что грань, которую они оба перешли, открыла для них новые переживания. И, что ещё страннее, заставило взглянуть друг на друга под совершенно другим углом. Если Антон сталкивался с Ромой в дверном проёме, то это обрастало другим подтекстом, нежели раньше. Теперь неловкость и отчуждение мешалось с увлечением. Антону хотелось продлевать прикосновения, хотелось больше внимания. И не так, как раньше — урвать себе чего-то, потому что он был обделен. Теперь хотелось перетянуть фокус внимания на себя, потому что он знал, что Рома точно так же о нём думает. И будоражит его потенциальная близость не меньше. Это читалось в его взгляде, потому что не один Антон смотрел на него. Рома точно так же засматривался, скользил взглядом по лицу. Иногда смотрел в ворот — на шею, и Антон непроизвольно вспоминал, как ощущалось на ней горячее Ромино дыхание, когда тот отстранился после поцелуя. Эти мысли мешали ему отринуть всё нелогичное и думать объективно. Какое-то идиотское, на грани плотского, чувство не давало Антону формулировать сухие выводы. Он сбивался на половине фразы и, вместо нужных рассуждений, косился на Рому, будто старался урвать себе немного. Это невыносимо раздражало. Антон был зол и одновременно мог всё простить Роме, отчего казался себе тюфяком. А что ещё хуже — ему было горько от того, что Рома не решался высказаться. Прятал глаза, не решался говорить, обходил стороной. И от того Антон чувствовал себя в подвешенном состоянии. К пятнице Андрей Владимирович очень кстати устроил на физкультуре игровой день, поэтому в волейбол все играли только так. Антон не догадывался, какой будет состав у команды, однако их с Ромой поставили играть вместе. Так ещё и на соседние позиции. — В связке играть будете, — категорично заявил Андрей Владимирович, — Вы оба рослые с Пятифановым — блоки мне кто ставить будет? Распоясались… Из вас как будто только Игорь прыгать умеет. — Сопля эта?! — рявкнул Рома на весь зал, приближаясь к Андрею Владимировичу, и Бяша, оправдывая сказанные слова, напрыгнул на Рому сзади, — Отвали, придурок! Игра была… обыкновенная. К удивлению Антона, между ним с Ромой не было никакого напряжения — время от времени они тихо переговаривались возле сетки, если надо было что-то учесть. Он хотел залепить себе оплеуху за то, что не даёт Роме понять, что пора уже говорить. Что ведёт себя с ним буднично, хотя лучше всего выглядеть бесстрастным. А ещё лучше — вообще не говорить. Но не соблюдал почти ничего из желаемого. Потому что Рома никогда не действовал, как Антон себе это предполагал. К середине игры он, вдоволь сварившийся в кипучих претензиях к самому себе, даже начал получать удовольствие. Из-за того, что это были не соревнования, он позволял себе больше выкрутасов и свободы действий, и время от времени получалось даже здорово. К концу игры все набегались, и Антон почувствовал, как взмок под футболкой — все тяжело дышали, а когда урок кончился, то некоторые побежали пить холодную воду прямо из-под кранов, отчего Антон воздержался — пока не настолько хотелось. Отопление в школе ещё не выключили, поэтому духота в раздевалке, которая ещё и была нагрета солнцем, стояла страшная. Затылок взмок и горел, волосы липли ко лбу, и Антон, пока ожесточённо сдирал футболку с себя, успел трижды подумать о том, что он залезет в душ первым делом, как притащится домой. Парни не умолкали, и Антон, переодеваясь, не понял в таком гомоне, что футболка зацепилась за крючок рядом с ним. Не видя толком, что происходит, он завозился, пытаясь вывернуться и снять её. Через несколько секунд чужие руки сняли футболку с крючка и отпустили, слегка коснувшись его голых лопаток, отчего Антон, высунувшийся из-за ворота и увидевший напротив себя Рому, вспыхнул на месте. Взгляд у того был непроницаемый, однако эта внезапная помощь будто всколыхнула всё, что успело слегка осесть за эти дни. Рома, вопреки такому настрою, без лишних слов двинулся к своим вещам, став привычно собирать их, отчего Антон, слегка растерявшись, задумчиво сунул скомканную футболку в пакет. И недоумённо нахмурился, когда понял, что Рома почти через всю раздевалку прошёл, чтобы помочь Антону расцепить футболку. Он случайно это заметил или наблюдал за этим с другого угла? Антон, взяв рубашку, решился развернуться и глянуть в сторону Ромы, из-за чего неловкость обуяла его сверху-донизу. Рома, складывая свою форму, довольно часто бросал взгляд, практически не скрываясь, отчего Антон сглотнул, не понимая, как ему реагировать. Ладно если бы Рома перехватил его взгляд и отвернулся. Но суть в том, что Рома его рассматривал. Так же, как и всегда. Антон в целом обратил внимание, что Рома разглядывал людей, которые его раздражали, которых он любил, которые ему нравились. И сейчас, вероятно, был третий вариант. Будь бы иные обстоятельства, Антон не рассуждал бы в свою сторону так нахально. Даже не решился бы. Смотри Рома ему в глаза. Но в тот момент, в раздевалке — нет. Антон мог проследить траекторию взгляда: шея, плечи, грудь… Это было так очевидно, так открыто и непривычно для него, что Антон подумал о том, что от жара стёкла в окнах сейчас выбьет. Он не понимал, как это интерпретировать. Вернее, понимал — интерес в Ромином взгляде был на редкость вопиющий. Но Антон не знал, как объяснить это себе. Может ли быть такое, что Рома вёл себя так ещё на той неделе? Могло ли так случиться, что Антон до поцелуя просто не замечал невербальные знаки внимания, которые Рома посылал ему? Антон близко не ждал взаимности, не мог себе представить. А теперь, когда всё уже случилось, он смотрел на Рому в поисках ответной симпатии и вылавливал там, по ощущениям, одно за другим. Стоять полуголым ощущалось даже слишком уязвимо. По большей части от собственной неопытности. Антона прежде так не разглядывали, и интерес в таком смысле не испытывали. Во всяком случае так, чтобы он заметил — нет. Закусив щёку с внутренней стороны, он развернулся спиной к Роме, быстро набрасывая на себя рубашку, чтобы скрыть себя. Он знал, что это просто взгляд, и большего за этим не последует. Такого давления, заведомо зная, что он будет обделен, выдержать не получалось. Хорошо, что физкультура стояла последним уроком. Не пришлось бы мучиться и высиживать ещё несколько. Наспех застегнув пуговицы и заправив рубашку в штаны, Антон вышел из раздевалки, чувствуя себя на грани заведённости и горечи. Сейчас Рома казался ему даже более жестоким, чем в первые дни в школе.

***

«Почему ты нас обоих держишь на коротком поводке?» Антон провёл в таком подвешенном состоянии оставшуюся половину пятницы и следующий день. Суббота сама по себе прошла мирно: кое-где надо было помочь маме с подготовкой к столу перед девятым мая. Оля справилась с уроками сама, на улице было тепло. Отличный день, но ему было совсем не до беззаботности. Иногда он порывался сходить к Полине — Антон был больше, чем уверен, что она поддержала бы его. Но проблема была не в поддержке, а в том, что всё зависело от Ромы, и никакой разговор с ней не облегчил бы ситуацию. Антону в какой-то момент и вовсе начало казаться, что он многое себе надумал. Зрительный контакт с Ромой и близко не мог сравняться с таким, что был на дне рождении. Прошла уже почти неделя, и Антон, истомившись во всём этом неведении, начал приходить к неутешительным выводам, что Рома поддался порыву, а сейчас осознал последствия и отступил… Злость так охватила его, что в вечер субботы он попросту лежал на кровати, глядя в потолок, и не мог понять, чем он вообще думал, когда так легко дал Роме отступить и повременить. «Пара дней, так пойдёт?» Лжец. Надо было в туалете дожать его, и наплевать, насколько Роме было бы неудобно. Антон устал искать пути отступления и урегулирования. Рома сам проявил инициативу в то воскресенье, сам пел эти строчки, так что пускай наберётся мужества и объяснится. Иначе это доведёт Антона до ручки. Когда он в очередной раз подумал об этом, то всё терпение переклинило. Нет уж. Сколько ещё ему придётся ждать, когда Рома, наконец, решится? Наспех одевшись, Антон спустился вниз, буквально рванув к телефону. Оля с родителями смотрела что-то по телевизору, и мама крикнула ему из зала: — Посмотришь с нами? — Не могу сейчас, — отозвался он, а потом, сунувшись в дверной проём, проговорил максимально участливо, — Не против, если я пройдусь? — Далеко? — мама выгнула бровь. — Возможно, — уклончиво ответил Антон, — Но постараюсь ненадолго. Мама длинно выдохнула. Сегодня Антон помог ей с домашними делами, он с концами выздоровел после зимы и был силён. И недавно ему исполнилось семнадцать. Все тузы были у него в рукаве. — Что с тобой делать, — она пожала плечами, — Не задерживайся, слышишь? — Не задержусь, — на ходу пообещал он, надевая лёгкую куртку на себя. А потом, спустя несколько минут, набрал нужные цифры и, прислонив трубку к уху, проговорил: — Полин, можешь мне помочь кое с чем?

***

Когда Антон вышагивал по улице, и ему время от времени попадались редкие прохожие, то он ощущал себя преступником, который идёт на авантюру, и все его подозревают. Когда он остановился у нужной калитки, то собрался с духом, чтобы не повернуть назад. Может быть, идти к Ромке сейчас было не очень разумно, но Антон счёл это не бесчеловечным. Рома точно так же пришёл к нему неделю назад, зная ситуацию. И его не смутили ни родители, ни друзья, которые могли бы зайти. Теперь же Антон хотел поговорить с Ромой на его территории. Вдруг и язык развяжется — может быть, в школе всё иначе. Его дом был за забором. Зеленый, бревенчатый. Одноэтажный, с железной крышей, низким заборчиком. Во дворе была колонка для воды и сарай — скорее всего, туалет. Не зажиточный, простой, но, справедливости ради, ухоженный дом. Калитка была приоткрыта, поэтому Антон смело шагнул во двор и замер, увидев, что в одном из окон горит тёплый свет. Однако из приоткрытой форточки не доносилось голосов: одного — Ромы или тети Ани — не было дома. И Антон либо сорвал джек-пот, либо попал в неловкую ситуацию, где ему придётся объясняться, из-за чего он притащился к Роме и искать повод уйти обратно. Либо же там и он, и тётя Аня. Что, грубо говоря, всё усложняет. Но у Антона не было выбора. «Ну же» Чуть подтолкнув себя, он двинулся к двери, лёгким движением перешагнув небольшие ступеньки. Звонка на двери не было, поэтому он постучался, достаточно громко, чтобы из глубины дома донеслось: — Ща, иду, мам! Дыхание аж перехватило: Антон попал в самый благоприятный момент — есть возможность говорить с глазу на глаз и не шепотом. До него донёсся характерный щелчок замка, и Ромин голос раздался из-за приоткрывающейся двери: — А ты чего так рано… Ромина улыбка спала с лица, когда он увидел на пороге Антона. И все слова, вертевшиеся на языке, вдруг разом опали, когда от радушия в глазах напротив ничего не осталось — там была тревога. — Привет, — коротко произнёс Антон, засовывая руки в карманы. Не дождавшись Роминого ответа, он сразу перешёл к делу, — Поговорить надо. Могу зайти? Рома бы мог отказаться. Тупо захлопнуть дверь. Но Антон знал, с кем говорил. И был готов уважить его в тот момент, когда Рома, взяв себя в руки, кивнул и шагнул в сторону, пропуская в дом. На самом деле, Антон сам по себе был внимателен к запахам. У каждого человека аромат был разный, и он невольно подмечал это про себя. И точно так же было с домами. Каждый дом, где он оказывался в гостях, пах совершенно по-разному. У Полины, например, всегда был стойкий запах булочек. Антон и в Новый год благодаря стряпне тети Ани услышал этот аромат. Но потом оказалось, что он держался во всём доме постоянно. И иногда к нему примешивался очень лёгкий запах, почти пудровый. Полинины духи, которые она время от времени наносила на себя. От Ромы же, например, особенно пахло порошком: тетя Аня, по его словам, хорошо стирала вещи. И сверху этого запаха всегда примешивалось что-то ещё — очевидно, сигареты, иногда лёгкий запах пота. Но что ещё, Антон понял, когда прошёл в дом. От Ромы всегда пахло свежестью. Даже трудно объяснить — будто насыщенный озоном воздух, от которого аж голова кружится. И дома у Ромы пахло точно так же, потому что вокруг было, на удивление, очень чисто и прохладно. Чуть-чуть примешивался запах жареного — доносился с кухни, но в остальном… Антон будто открыл окно в машине, пока проезжал мимо чистого поля. — Чай хочешь? — поинтересовался Рома почти формально, и Антон ответил таким же светским тоном: — Нет, спасибо… Тем более, я ненадолго. — Хорошо, — Рома кивнул несколько раз, задумчиво отведя взгляд в сторону, а затем добавил, — Пошли ко мне тогда? — Пошли… Антон, вопреки серьёзному настрою, не мог не разглядывать с интересом дом Ромы, потому что здесь он прежде не был. И ничего необычного, конечно, не увидел. Чуть потёртые, желтые обои, мелькнувший из дверного проёма в зале пёстрый ковер, фотографии… Антон застыл, когда обратил внимание на одну конкретную, где тетя Аня, моложе, чем сейчас, прижимает к себе Рому, с коротким пушком волос на голове, щекастого и сонного, пока её обнимал… почти точная копия Ромы. С более острыми чертами лица, старше, мужественнее. Но до чего похож, удивительно. И как-то больнее стало вспоминать Ромину историю, потому что его отец обнимал тетю Аню с нежностью, бросавшейся в глаза. И параллельно держал Рому за крошечную ручку. Цвета с трудом угадывались на этой фотографии, и от того она казалась ещё более далёкой. Рома остановился в дверном проёме своей комнаты, и Антон, внезапно осмелев от вида их семьи, поинтересовался с тоской: — Как его звали? — Лев, — отозвался Рома, — Но почти всегда — Лёва. Даже в институте. Антон, обработав ответ, с тяжестью выдохнул и направился дальше по коридору, к Роминой комнате. И про себя удивлённо отметил, что выглядит она иначе, чем воображалось. Рома, как будто бы, должен был ураганом проноситься по пространству и оставлять следы своего присутствия: фигурки, плакаты, беспорядок. Но комната казалась безликой. Какое-то растение на подоконнике, пустой стол, шкаф, кровать. Почти по-армейски. Лишь на кровати был аляпистый плед, который слегка скатался: единственное подтверждение, что Рома был в этой комнате недавно и валялся. Но ни лампы, ни книжки рядом: не читал. И телевизора в комнате нет, ничего не смотрел. Просто лежал и думал? — Я хотел спросить… — медленно проговорил Антон, глядя на то, как Рома прикрыл дверь и сел на кровать, — Насчет понедельника. На Ромкином лице застыло то самое выражение, которое Антон успел возненавидеть за эту неделю. Оно появлялось всякий раз, когда Рома держал его на краю, не отпускал, но и не давал явно понять, что ему надо. Антон почувствовал, что раздражается. — Пара дней прошла, — он хотел обрубить все пути отступления и загнать Рому в угол, — Ты всё обдумал? Рома рассматривал его, и Антон, к своему ужасу, понял, что в комнате густеет атмосфера, которая царила в раздевалке, которая была у него дома неделю назад. Тогда, после физкультуры, раздевалка была забита. Дома у Антона были родители с Олей. А сейчас они одни, и Рома тоже понимал это. Только Антон был готов хоть сейчас кинуться в омут, а Рома действовал порывами, потом уходя и не давая ответа. Нет уж. — Ром, — с нажимом повторил Антон, отчего тот поморщился, прикрыл глаза и отвёл лицо, полное стыда, в сторону. От такой реакции захлестнула такая ярость, будто она вот-вот обретёт форму и сметёт Рому с кровати. «Ах тебе стыдно?» «Жалеешь?» «Или хочешь сделать вид, будто ты выше этого?» Хорошо тогда, что Антон первый пришёл, ведь неизвестно, сколько времени его водили бы за нос. — Объяснись, — он давно не говорил с Ромой в такой интонации: холодной и безжалостной, но тот заслужил. Антона вообще не волновало, насколько мог обидеть такой тон. Рома смотрел в сторону, и Антон, к своему едкому удивлению, заметил, что выглядит он действительно пристыженным. Будто самого себя не хочет жалеть за то, что сделал. Но Антону не нужны были его сожаления. «Я всё сделал, чтобы тебе же лучше было. Раз первым лезешь — отвечай» Хотелось загнать в угол, припугнуть, разозлить. Рома поднялся с кровати, начав мерить комнату шагами. Его щеки слегка покрылись румянцем: от волнения, потому что в глаза смотреть Рома избегал. — Слушай, — произнёс он с тяжестью, — Я честно думал… Много думал. — Я устал ждать, — заявил Антон, — В чём проблема? Ты считал, что я просто обо всём забуду? Рома поднял на него взгляд, где промелькнула короткая вспышка ярости. — Я так не считал! — Но почему-то теперь бегаешь от прямого ответа, — Антон пожал плечами. — Потому что это не так легко, как ты думаешь, — Рома начал заводиться, — Тебе кажется, раз-два — и готово? — У тебя всё нелегко, — пророкотал Антон, — Но я хотя бы честно тебе признавался. А ты не можешь. — Честно? — Рома сузил глаза, — Думаешь, блять, ты лучше? После дискотеки — ничего не говорил, со Славой водился, лишь бы не с нами… — опасно, Рома резанул по больному, потому что Антон до сих пор не мог этого себе простить, — А когда ты меня сам поцеловал? Ты же знал, что будет… Господи, так по-ребячески. Антон замолк на пару секунд, не зная, как собраться. Рома топил его в ответных обвинениях, и это было почти обидно: отчитываться за себя, когда ответ Ромы был важнее всего. — Я, — начал Антон, — С тобой был честным. И не юлил. Ты знал, как я к тебе отношусь. А теперь ты, — он сплюнул, — Темнишь. — Потому что я не такой, как ты! — Рома внезапно подошёл к нему ближе, и Антон разглядел всю тяжесть дилеммы на его лице, — Ты думаешь, что мне всё так понятно?! Антон шагнул к нему на встречу и ткнул пальцем в грудь. — Если ты не знаешь, чего хочешь — так не лезь ко мне, — прозвучало грубее, чем хотелось бы, но Антона понесло, и остановиться он больше не смог, — Не звони мне в день рождения, не напрашивайся в гости, не сиди со мной в комнате, песни мне не пой, не трогай. — Я не.… — Рому будто переклинило, и он замолк — не находил в себе силы договорить. На лице читался стыд. — Ты же уже когда пришёл, ты же знал, что будет? — спросил Антон и, не получив ответа, попытался достучаться, — Ты себя миллион раз мог остановить. Зачем так сделал? — Я хотел. Антон внезапно схватил его за ворот футболки, да так, что ткань затрещала. Встряхнул опешившего и вмиг разозлившегося Ромку. — Твоё «хотел» — мне побоку! Со мной так нельзя! — Антон говорил уже сквозь зубы, — Надумал себе, а всё по-другому оказалось?! Что отвечать придётся?! Или думал, что я тебе всё прощать буду? Трус! «Ты перегибаешь» Антон был так зол и взвинчен, что действовал на поводу чувств. — Не пизди лишнего! Рома почти болезненно вцепился ему в руки, намереваясь оттолкнуть, но Антон пошёл в наступление, шагая на него и заставляя Рому пятиться. — Ответь уже, — Антон склонился уже непростительно близко и произнёс одними губами, — Ты думал, что я не видел твой взгляд в раздевалке? Или я не помню, что ты делал в воскресенье? Может, перестанешь уже обманывать себя? Рома коротко взглянул на лицо Антона, будто увязнув в своих мыслях. Антон и сам устал метаться. — Я мысли читать не умею, — произнёс он с горечью, — Так что перестань меня мучить. Рома посмотрел секунду, вторую, третью, пока в его взгляде стремительно растворялась осмысленность. На лице параллельно со злостью и тоской всё острее проявлялось желание. Едва Антон считал эти чувства, как дыхание перехватило. Щёк коснулись раскалённые ладони и притянули его лицо к себе, пока Рома, закрыв глаза и вдохнув, будто перед глубоким погружением, поцеловал Антона: резко, без грубости, но будто только так и мог объясниться. Весь гнев от их короткой ссоры переметнулся в иное русло. Это читалось в его движениях, и Антон, отстранившись, моргнул и спросил ослабевшим, враз затихшим голосом, пока Рома тянул его на себя: — Ты правда?.. Ты точн… Несмотря на желание прильнуть обратно, Антон упёрся руками в его плечи, перехватывая Ромин взгляд, как мог. — Точно?.. Рома сильно сжал губы. В глазах, в руках, на лице — напряжение. Борьба с собой, желание, горечь. Антон хотел остановиться, пока его не притянули к себе, будто отвечали на все вопросы. Рома, зажмурившись, тянулся ближе, не давая прозвучать противоречиям. Антон, считав это, отстранился и резким движением снял очки, положив их на стол. Но не успел шагнуть к Роме навстречу. Тот сделал это сам. Спустя неделю поцелуй ощущался ещё более пряно: острее от недавнего спора — они оба вспыхнули, как сухой хворост. И, что приятнее — в пылу горячки Антон осмелел и позволил себе больше действий и прикосновений, чем тогда. Сейчас они уже начали с того, на чём в прошлый раз Рома остановился. «Как хорошо» — коротко подумал Антон, даже не ругая себя за это. Это было не очень разумно — вместо прояснения обстоятельств решать всё тактильно, но этого ужасно хотелось. За прошедшую неделю Антон весь извёлся, и то, что Рома был тут, что они были одни — открывало ему ещё большие горизонты. Возможно, у Ромы произошёл короткий откат адреналина от этой ругани. Он совершенно забылся, не давая Антону отстраниться, коротко целуя в щёки, уголки губ, гладя по волосам и шее. Когда Антон рухнул вместе с ним на кровать, то проговорил: — Давай лучше не будем… Слова кололись наждачкой: меньше всего Антон хотел, чтобы это прекратилось. Но он уже не знал, куда деть себя. Остановиться и обсудить, остановиться и уйти или продолжить… Столько ответственности. Столько выяснений, от которых уже рот кривился… Рома тяжело дышал ему в шею, и от жара Антон содрогался, почти болезненно зарываясь Роме в волосы. Рома будто не особо слушал его. Но когда губы прижались к шее в порывистом движении, Антон быстро забыл промелькнувшую мысль. Они были в той же позиции: над Антоном нависали, придавливая своей тяжестью, но пока он был готов смириться с этим, дать Роме сориентироваться в своём положении, лучше понять себя. Пускай вожжи временно побудут у него. Взгляд у Ромы был совсем дурной, а лицо — очень горячим. Антона даже замутило, спина жглась, как чугунная батарея, дыхание улетучивалось в мгновения, и всё труднее было оставаться неуслышанным. В том, как они целовались и двигались, не было никаких сомнений: сделать всё так же чувственно и спокойно, как тогда — не получится. Антон не стерпит, не сможет оставить «самое главное» на потом. Хотелось сейчас. Он подумал об этом с торжеством и паникой одновременно. Такого ещё прежде не случалось, да и Рома… И Рома, неустанно поддерживающий такое настроение, не оставлял другого выбора. Тело под пальцами подрагивало — Рома будто не мог никуда деть себя от захлестнувшей энергии. Он походил на сгусток электричества. Не давал полноценно продышаться, действовал импульсивно. Антон, поймав опаляющее дыхание, тронул губами чужой рот, а потом, когда Рома, внезапно задержав дыхание, с силой двинул бёдрами, потираясь о ширинку на штанах, жар засвербел внутри, вырываясь первым ощутимым стоном, от которого Рома, замерев, длинно выдохнул и продолжил давление. Всё внизу налилось такой сладостной тяжестью, что Антон, запрокинув голову, сам приподнял бёдра, с восторгом ощущая ответную тяжесть. Вся рассудительность, спокойствие и дипломатичность — всё опало под напором чувств и телесных желаний, подкрепляемых бесконечным «Да, да, да.». Он поступал глупо и знал об этом. И не боялся признать собственной слабости. Даже если ему будет больно в конечном счёте, даже если об этом кто-то узнает… Больше такого шанса не выпадет. Поэтому его тело — тело здорового юноши — требовало всего по полной программе. И не один раз. И даже не пять. Антона, по большей части скромного, в тот момент душила жажда, на которую не было управы: он уже почти остервенело кидался на Ромины губы, хотел больше схватиться руками за всё. Тело требовало больше трения, быстрее, быстрее… Таких прикосновений было мало: даже близко не сравнится с рукой, но с Антоном будто ничего острее и приятнее этого трения не случалось. Когда он впервые решился схватиться за Ромины бёдра, будто пришпоривая, и с силой прошёлся низом сам, Рома, не скрываясь, выстонал невнятные слова, утыкаясь ему в шею и набирая обороты. Антон прикрывал глаза и тут же распахивал их: хотел запомнить всё до последней детали. Он не мог заставить себя отдаться полностью, он не знал, когда нечто такое повторится. Время от времени замыкающийся рассудок фиксировал детали: Ромины губы, почти исступлённо целующие Антона, его подбородок… Руки, которые то зачёсывали волосы назад, то оттягивали воротник футболки, чтобы дорваться до большего. Рваный, почти грубый ритм, который задавал Рома, не мог не довести до крайности. Антон чувствовал чужое, уже совсем сбившееся дыхание, намекающее, что и Рома держится на краю. Антон сильнее вцепился в чужие бедра, призывая ускориться. Давление уже становилось болезненным: снизу всё ныло. И это мешалось с жаром и алчностью. Антон почти не хотел доходить до конца: хватался за всё подряд. Он даже не успевал думать о том, что близко не знал, что делать. Что он волновался от отсутствия уверенности. Антон действовал, как по невидимой указке. Не мог насытиться, целовал невпопад. И все, что попадалось. Ромино лицо, под подбородком, щёки. Забирался руками под домашнюю футболку и прихватывал чуть вспотевшую кожу пальцами. Хотелось задрать её и пройтись ладонями до самой груди, но Рома будто приклеился к нему, не желая подниматься. В Роминых движениях не читался существенный опыт: он точно так же инстинктивно искал прикосновений, грубо стискивал руками и рьяно двигался. В этом было не столь много чувств, сколько громадного желания. В какой-то момент короткие стоны в ухо стали громче. — С-сука… — прошипел Рома, притираясь своей щекой к его. И от его разбитого голоса, от столь же ненасытных движений, Антону стало дурно и хорошо. Уже чуть-чуть. Почти. Внезапно Рома, опустив голову, прижался к шее резким укусом. Антон на первые доли секунд застыл. Это было так грубо, совсем не нежно — даже больно, — внезапно и остро, до того хорошо, что это и толкнуло его за край. Он больше не знал, как это выдерживать. Слишком много. Антон, непростительно громко ахнув, напрягся всем телом и зажмурился, откидывая голову назад. Тело слегка пробила дрожь, а ощущение, от которого никуда нельзя было деться, окатило лавинообразно: несколько раз. Рома застыл: наблюдал за ним. Даже дыхание задержал, проживал вместе с Антоном все ощущения. И сам же затрепетал всем телом. Чужие бедра под ослабевшими руками Антона судорожно задвигались. — Вот же ж… — пружины скрипнули: Рома, резко встав на выпрямленных руках, прижался низом крепче, запрокидывая голову и резко выстанывая, — Блять… Ты… — Ромин голос был такой исступлённый и почти беззащитный от того, что тот был на грани, что Антона прошила короткая, приятная судорога. Последний стон зазвучал в комнате, и Рома, резко опустившись на Антона, глубоко и неровно задышал, пытаясь привести себя в порядок. Его спина чуть взмокла, а короткие волосы на затылке были влажными. Антон и сам был в полном беспорядке. А что творилось внизу — и того хуже. Антон уже представлял, как неприятно будет идти до дома, но пока он позволил себе восстановить дыхание и прийти в норму. Во рту было ужасно сухо, и он, кое-как сглотнув, потёр глаза, ощущая ужасную усталость от такой вспышки эмоций. Рома скатился на бок, теснясь вместе с Антоном, и когда пелена чуть спала с глаз, Антон вдруг ощутил, как его губит самое ледяное, самое позорное и несвоевременное чувство. Стыд. Ему было грустно от того, что всё случилось так быстро и внезапно… Не так, как Антон мог бы себе это представить. Не так обстоятельно, спокойно… И даже без существенной уверенности, что у них вообще что-то есть. Рома опять ничего не сказал. Просто взял и сделал. А Антон был так слаб от своей почти щенячьей влюблённости, что даже не попытался остановить его — обрадовался и поддался. Ему нужен был ответ Ромы, но в итоге он позволил случиться ещё более непоправимой вещи, за которую тот тем более не решится… — Блять… — раздалось со стороны, и Антон, повернувшись в сторону, увидел размытым зрением, как Рома запрокидывает руки, накрывая ладонями глаза. И звучал тот далеко не весело. До Антона донёсся почти дрожащий, пристыженный голос: — Я влип просто по уши.