Keep silence

За последние полгода Антон начал замечать за собой, что от него стало исходить всё больше непредсказуемых поступков. Гораздо чаще он стал отклоняться от намеченного плана, импровизировать. А ещё чаще — поддаваться порывам, действовать и жалеть. Сейчас он оказался в той ситуации, где был готов устыдиться своего поступка, но затем — снова и снова обрабатывать события в голове. Сам не мог до конца переварить последние полчаса, и это мешало ему нормально контактировать с Ромкой. С ним случилось самое постыдное, желанное и взрослое, о чём он задумывался довольно часто, чего ждал и представлял время от времени. Но теперь, когда морок горячки спал, и они с Ромой пришли в себя, то Антон ощутил все грани страшной неловкости, которая их сковала. И, что было труднее, ему нужно было преодолеть это отчуждение, чтобы привести Рому в порядок до прихода тети Ани и не дать сгрызть себя. Хотелось поморщиться от неприятных ощущений снизу. Штаны сильно натирали, и он, к своему смущению, понял, что трусы, скорее всего, придётся стащить с себя. По-хорошему бы и вовсе помыться, но Рома… Антон перевёл взгляд. Тот лежал всё так же на кровати. Он уже убрал ладони с лица, но взгляд упирался в стену. Грудь мерно поднималась — дыхание выровнялось. Однако расслабление было только внешним, и Антон догадывался, какая буря сейчас поднялась в Ромке. Хотелось коснуться его, но это виделось плохой идеей — напряжение было далеко не условным, и казалось, что неуместное касание только пустит искры и подорвет тишину. Антону вообще казалось, что с Ромой — хотя бы сегодня — придётся взаимодействовать только словами. «Тетя Аня скоро придёт?» Этот вопрос был бы хуже удара под дых, но так и вертелся на языке. У Антона всё отмирало при мысли, что с минуты на минуту она может прийти и, возможно, сложить дважды два в уме. Однако говорить с Ромой о его маме и буквально топить его этим вопросом Антон не решился. Сейчас важно было чуть согнать гнёт вокруг них, иначе ничем хорошим в ближайшие пятнадцать минут всё не кончится. Ни шутить, отгоняя напряжение, ни говорить слов сочувствия, а уж тем более — извинений — Антон не стал. Вместо этого присел на край кровати и, глядя перед собой, произнёс очень аккуратным тоном: — Может, хочешь на кухню пойти?..

***

Когда Антон парой минут позже забежал в туалет во дворе и попытался привести в порядок творившееся снизу безобразие, как следует обтеревшись туалетной бумагой, предварительно смоченной под краном, ему стало до паршивого забавно от этого абсурда. Смущение и истерическое веселье быстро унялось, когда Антон, сидя на кухне, наблюдал за Ромой и понимал, что всякую радость от такой близости и всякую злость от ожидания ответа притесняет страх. Он успел пожалеть, что они это сделали. Что вообще всё так сложилось. Было обидно за себя. За свои представления о том, когда и как это должно было случиться. С кем. Насколько аккуратно или вдумчиво Антон бы это делал. И как итог — жизнь и близко не соприкасалась с его робкими мыслями. Он никогда на своей памяти не видел Рому настолько подавленным. И не слегка, не из-за пустяка. Рома будто был готов сожрать себя с потрохами. Сидел молча за столом, изредка заглядывал Антону в глаза, и взгляд его был опустошённый. Время от времени можно было завидеть, как на лице проступают мышцы — он стискивал зубы. Антон знал, что Рома не барышня в беде, но от беспомощности хотелось сгрызть губы. Ему уже было по барабану, что скажет Рома, лишь бы уже хоть что-то. Но тот ходил как робот. Залил кипяток в чашки, положил на стол. Помешал чай ложкой, и когда Антон обратил внимание, что в его собственную чашку не кинули сахар, то совесть ужалила его ещё сильнее. Даже при такой апатии Рома не упустил из внимания, что Антон пьет без сахара. Захотелось упрекнуть себя за то, что он ждал слов от Ромы. — Как ты? — голос так охрип, что прозвучало неясно, но ответ последовал сразу: — Плохо. — Может, мне уйти? — Антон спросил не с вызовом, а с пониманием. Ему бы не хотелось, чтобы его присутствие давило на Рому. Сейчас действовать нужно было почти ювелирно: максимальная участливость в голосе, максимальное спокойствие в словах. Рома отрицательно покачал головой, из-за чего Антон выдохнул, ощутив немного облегчения. Хорошо, Рома не хочет его ухода, то есть не злится на него. Уже что-то. Вот бы только его немного разговорить… — Насчет того, что случилось… Не думай, — начал Антон, пересекшись с ним взглядом, — Что ты виноват. Может, Рома временил, бегал вокруг да около, но для него это, как оказалось, не было проверкой, любопытством… Возможно, он не мог объясниться в первую очередь перед собой, не говоря уже об Антоне. — Я виноват, — почти отрезал Рома, — Всё уже. Приплыли… — он отпил чай, слегка нахохлившись. Антон с ужасом для себя понял, что не может подобрать слов. Не может разубедить Рому, потому что они разительно отличались. И доводы, которые убеждали Антона, для другого будут звучать пресно. Рома, заметив выражение его лица, произнёс почти раздражённо: — Не надо выдумывать ничего уже. — Я не хочу выдумывать, — Антон подогнул ногу, — Я хочу, чтобы тебе стало лучше. — Не станет, — Рома покачал головой, — Гарантирую. Так даже лучше, пускай помаринуюсь в этом говне… Если Антон старался расставить все переживания по полкам, то Рома ждал, когда совесть накроет его лавиной. Авось, он прокопает туннель наружу, а может — и нет. — Слушай, — Антон, глубоко вздохнув, заговорил очень чётко, чтобы ничего не могло покоробить уверенность в его голосе, — Если уж и виноваты, то оба. — Я всё начал, — Рома отпил чай, — И на день рождения твой, и сейчас… Так что не гони — всё на мне. Тревога била сильнее от улыбки на Ромином лице, от которой веяло чем-то жутковато-обречённым. Будто Рома пытался остановить себя какое-то время, а потом, сдавшись, был готов возводить костёр на собственное сожжение. — Много на себя не бери, — Антон нахмурился, — Если бы вина была только твоя — ты бы давно по лицу получил. Но я этого тоже захотел. — Вот, блять… — Рома перевёл на него взгляд и, прищурившись, уязвимо спросил, — Ты как вообще так можешь?.. Ты буквально час назад на меня орал тут, а теперь жалеешь… — Я не жалею тебя, — сухо отрезал Антон, — Не говори за меня. — А почему тогда? — Рома вызывающе кивнул. «Мне кажется, что я тебе всё могу простить» Антон воздержался от таких слов. Это не прозвучит серьёзно. Он слишком растерян и взъерошен, чтобы придать ту окраску, которая сделает эти слова важными. Ему нужно выглядеть объективно. Сейчас — многое на плечах Антона. Он должен постараться вывести всё в нейтральное русло, сбавить переживания. Свои в том числе. Нужно проявить всю гибкость и спокойствие, которые он мог в себе найти. — Я вижу, что тебе тоже трудно, — Антон перевёл взгляд на чашку и свои сжатые руки, — А до этого злился… Думал, что ты решил, не знаю… Попробовать, проверить себя, — он пожал плечами, — Но сейчас понимаю, что всё далеко зашло… — Далеко… — повторил Рома, глядя в окно, — Хуже не придумаешь. — Ты злишься? — спросил Антон, откидываясь на спинку стула. — Злюсь, что всё, блять, так. Как есть. На тебя я не злюсь, — добавил Рома, и от усталости в его голосе у Антона потяжелела голова, — А на себя… — Жалеешь? — вопрос уже личный. Антон поинтересовался не от глупости или порыва — он просто хотел подвести итог случившемуся. А когда посмотрел на Рому, то поджал губы. Потому что тот стиснул кружку так сильно, будто пытался остановить себя от сказанного сдавленным, чужим голосом: — Нет… Услышать это оказалось тяжело. Часть Антона возрадовалась: это не односторонне, это не зря. Но всё это перебивалось горьким разочарованием. Он не мог быть счастливым, когда от Ромы веяло таким отчуждением. Тот ковырял себе ногти. Весь скрючился — сплошные углы и зазубрины. Антон знал, что Роме много перед кем можно испытывать вину. Перед мамой, перед друзьями, перед папой, из-за которого раны всё ещё были свежими. Для Ромы его увлечённость Антоном приравнивается к минусу. И проблема в том, что его не разубедить. Антон и сам так закопался вслед за Ромой, что в голове бурлило всё. И от этой усталости некуда было деться, потому что Антон не собирался уходить. Но и не мог спешить и подгонять Рому к переосмыслению… Тот произнёс едва слышно: — Я не хочу тут сидеть, — Антон непонимающе посмотрел на него, — Ты не хочешь пойти к озеру?.. — Утопиться? — нервно улыбнулся Антон, и тусклая усмешка на Ромином лице показалась ему отрадой. — Пройтись. Пойдём?

***

Когда ветер обдал вскипевшее лицо, Антон прикрыл глаза. На улице стемнело полностью, время было уже десять. Фонарные столбы освещали дорогу редким светом, из-за чего она казалась не особо приветливой, но на улице было куда уютнее, чем дома. Он оглянулся на Рому, который запирал входную дверь. — У тёти Ани свои ключи есть? — Ага, — Рома, развернувшись, засунул руки в карманы, легко сойдя со ступенек, — Она работает щас. — Так допоздна? — Антон выгнул бровь. — А ты поработай в сельхозе, — Рома фыркнул, — Там каждый день случается всякое… Сегодня — трактор ломается, завтра — комбайны. Безразличие в Ромином голосе слегка сбавлялось по мере того, как шли минуты. — Она его чинит? — Антон поинтересовался не столь из-за искреннего интереса. Ему нужно было расшевелить диалог. Он двинулся вместе с Ромой к забору. — Ага. Она инженер. Сейчас тут. А в девяностые тут же в колхозе пахала. — Так вот, что ты про колхоз тогда говорил, — Антон припомнил Ромины едкие шутки, которые звучали на его дне рождении. — Ещё бы, — Рома оглядывался по сторонам, будто вспоминал, что происходит и как обстоят дела. Антон отслеживал это состояние и старался не сильно приседать на уши. Но понемногу отваживал негатив, который сгустился вокруг Роминой головы. Обсудил с ним работу тети Ани, мужиков, с которыми Рома время от времени сидел, если приходил к маме, будучи маленьким. Как они дали ему отпить немного пива в двенадцать лет, а потом бегали по предприятию от злой тети Ани. Спустя минут пятнадцать такого разговора Ромина речь чуть набрала обороты. Появилась живость в интонации, жесты. Почти так же, каким Антон привык его видеть. — Я, блять, в жизни вкус пива этого не забуду… — Рома поморщился, — Там вот знаешь… Будто оно под солнцем два дня стояло. Теплое такое и ядрёное… — Фу, помолчи, — протянул Антон, — Что за гадость… В этом разговоре можно было немного забыться. В стенах собственного дома Рома неизбежно корил себя и вспоминал содеянное. Сейчас же они с Антоном шли по тихой поселковой дороге, в прохладе и в ночи, где можно дать себе больше свободы. — А ты там не подрабатывал? — спросил Антон, когда они завернули в тропу, ведущую к озеру. — Должен был, а потом папы не стало уже, — Антон чуть затаил дыхание, — Поэтому я за домом следил. Нужно было в порядок всё привести. А у мамы ноги отваливались после работы… — У вас очень чисто, — заметил Антон, — Даже слишком. — Ещё бы, блять. Меня когда веником отпиздили за то, что я крыльцо не подмёл, я это запомнил. Мама за чистоту всех дрючит. — Меня тоже, но иногда у меня бедлам. — А я заметил, — фыркнул Рома, — Когда у тебя был. Я носки под кроватью видел. Ты их туда затолкал, свинёныш? — Это ещё что? — Антон аж воздухом поперхнулся от возмущения, — Ты и под кровать ко мне заглянул?! — Это носки твои выглянули, — Рома, взобравшись на сморщенный пенёк, соскочил с него, слегка улыбаясь, — Трудно не заметить. — Козёл, — Антон отвернулся, — Нечего меня ругать. За собой последи лучше. Рома беззлобно усмехнулся, поравнявшись с ним. — А я и слежу. Антон спрятал улыбку, глядя на Рому краем глаза. Он очень надеялся, что они не пытались уйти от реальности и последствий. Просто хотелось пройтись по свежему лесу, поговорить без требования и убедиться, что друг с другом всё в порядке. И видя, как Рома понемногу приходит в себя, Антон и сам воодушевлялся. Озеро выглядело прежним. С той разницей, что почти месяц назад здесь было пусто и сухо. А сейчас деревья раздались листьями, шелестевшими в темноте. Даже при таком освещении заметно зеленели холмы. — Красиво тут, — обратил внимание Антон, когда они, вопреки прошлому разу, обогнули озеро и спустились к воде. — Летом вообще песня, — Рома полной грудью вдохнул влажный воздух, который слегка пах тиной, — Пикник можно устроить… — Хочешь — устроим? — предложил Антон, и Рома обратился к нему с иной интонацией, машинальной: — Че, ты да я? — Да мы с тобой? — Антон, секундно опешив, улыбнулся, пытаясь вывести ситуацию в шуточное русло. Он не мог думать о чём-то романтическом. Не хотел так обозначать. Да Господи, он вообще не представлял себе подобного. И уж тем более не мог высказаться так про них с Ромой, — Можно и с ребятами… — С ребятами? — на воде показались круги, и Ромин взгляд прилип к ним. — Ну да… — протянул Антон, вставая рядом с ним, — А в чём дело? — Да ни в чём, — на Ромином лице вновь появилась вина, от которой не было спасу, и Антон прикрыл глаза, призывая себя к терпению. — Ром, я тебя не понимаю… — И не надо, — тот махнул рукой, искривив рот, — Это я хуйню несу… На языке вертится. — Ты уж прости… — Антон сложил губы в дежурной, натянутой улыбке, — Я просто узнать хочу… — ему никогда не было так трудно формулировать мысли, как сейчас, — Мы теперь как-то?.. — Мы, — с нажимом повторил Рома, оглядываясь по сторонам, будто кто-то подсматривал за ними. — Именно, — Антон встал перед ним, засовывая пальцы в карманы ветровки, — У нас вообще… Как-то и что-то может быть? «Не дави на него» «Спроси, пока он рядом с тобой» Две стороны тянули одеяло на себя, и Антон попытался немного почерпнуть от каждой. Ромино спокойствие первостепенно, но прояснить ситуацию — не менее важно, иначе Антон потеряет его из видимости. И Рома накрутит себя ещё хуже, чем до этого. Так что Антон старался найти баланс. Не спугнуть, но и намекнуть на то, что их отношения — сплошная неразбериха, в которой придётся рано или поздно копаться. — Есть… — выдохнул Рома и опустил голову, неясно забормотав, — Есть, конечно, и от этого так тяжко, я просто… — Чего?.. — Антон шагнул к нему, и Рома вдруг ровно пояснил: — Когда мне признался Слава, я тогда точно знал, что нет. И отпиздил, и обзывал — вообще не жалел. И совесть не мучила. Голос Антона зазвенел от напряжения. — Причём здесь Слава вообще? — Потому что, блять, два раза — и всё по-разному… — Да, поразительно, мы же с ним так похожи, — не сдержался от шпильки Антон, и Рома, ощетинившись, грубо выдал: — Да закрой рот и дай договорить! Удивительно — сработало. Антон ещё многое хотел бы сказать, но стоически воздержался от комментариев, потому что вот-вот — и они перегнут палку. Чувства менялись слишком быстро — от ужасающего удовольствия до злости и растерянности. Он старался направить их, а вот с Ромой было посложнее. Поэтому Антон собранно выпрямился и кивнул, давая Роме зелёный свет. Он редко слышал эту историю, особенно из первых уст, так что постарался прислушаться к каждому слову и мысли, которую до него хотели донести. Если Рома настойчиво хотел продолжить — то и неспроста. — Я очень злился на него. А уж когда дальше пошло дело, то там просто… — Рома махнул рукой, — Пиздец сплошной. А когда ты… — он сузил глаза, будто воспоминания были размытыми, — Я даже и не смог бы двинуть. — Мне показалось, что ты был напуган, — Антон опёрся на дерево, глядя на воду, и Рома встал рядом с ним. — Не показалось тебе, — буркнул Рома, шаркая кроссовком по земле, — Я перетрухнул. А че удивляться-то… Мало того, что ты мне Славу напоминал вначале… — Рома запнулся, увидев выражение лица Антона, а потом грозно проговорил, — И не смотри на меня так. — Я стараюсь. — Херово стараешься, — зыркнул тот и отвёл взгляд в сторону, — Потом я перестал вас сравнивать, ясное дело… Но когда ты признался — блять, честно, я думал, что прокляли. — Вот как… — Антон невесело хмыкнул. — Да. Всё равно ты был мой друг… — «был» слегка резануло уши, — И я вообще не знал, что делать… Антон понятия не имел, что ответить. Исповедовался ли ему Рома, или же пытался донести до него свои мысли — на это не было комментариев. Антон прошёл в тот период через целую кашу из мыслей в своей голове. И с трудом управился с собой. Сейчас же Рома рассказывал ему свой опыт. Оставалось лишь слушать. — Ты как ушёл с дискотеки — я вспомнил, как всё было со Славой… — Рома выдохнул, откидываясь затылком на дерево, — Мне аж хуево стало, когда я представил, что мог бы с тобой так же… Антон кивнул. Слушать это было и лестно, и тяжело. Мысленно он желал больше никогда не возвращаться к такому состоянию, что преследовало его тогда. — И я просто сидел и думал — как так может быть? И почему я вообще ниче сделать не могу — ни поговорить, ничего вообще… — Ромин голос подрагивал от напряжения. — Такое не каждый день случается, — заметил Антон, — Понятное дело, ты не сразу разобрался… — Я вообще ничего так, как ты — не чувствовал. Нихера не понимал… — А теперь, — Антон развернулся к нему, — Чувствуешь? Или дружить хочешь? — эти слова кололи горло, но он держался удивительно спокойно, пусть и на расшатанных болтах. Ромин уголок губ дёрнулся, а по лицу прошлась рябь. — Я всю неделю пытаюсь додумать — нихера… Даже не могу понять, как сказать это всё… — он понуро опустил голову. — Я знаю, — Антон ответил металлическим голосом. Он очень хотел поддержать Рому, но от чужого ответа зависело многое, и постоянно нужно было одёргивать себя, — Если чувствуешь, то хоть скажи… Давно чувствовал? Рома рассматривал всё вокруг них, пока судорожно заламывал пальцы. Антон не знал, сколько это всё длится… — Может, примерно… Да даже не знаю — наверное, как ты признался… — Что?.. — Антон пригнулся к нему навстречу, — Так давно? В Ромином взгляде по новой вспыхнул стыд — его будто поймали за чем-то плохим. — А как ещё? Чтоб я считал, что мы с тобой друганы, если всё… как есть? — Рома всплеснул руками, — Я не знаю, чувствовал, не чувствовал… Просто по-другому всё было. Сильно по-другому… Антон предполагал, что Роме будет нелегко говорить об этом, не то, что чувствовать. Но он не предполагал, что это вызывает такой неустанный конфликт внутри. — Я долго думал, — хрипло выговорил Рома, — Просто… — он сильно отёр ладонями лицо, и Антон, понимая, что тот не смог договорить, попытался заверить его: — Это действительно не… Рома, внезапно отстранив руки, выдал: — Я не хочу, чтобы ты уходил. Антон застыл на полуслове. Рома сказал это так уязвимо и, вместе с тем, доверительно, что тревога, которая уже было оцепила Антона с головы до ног, дала трещину. То, что Рома, даже находясь в таком сложном положении, не хотел отказываться от Антона, могло заставить простоять у озера хоть столетие. — Без тебя, — выдавил Рома, — Тяжело. Тоха, я так скучаю по тебе… — О чём ты думал? — О тебе… — Злишься? — Нет. И не злился никогда. Могли ли быть все эти разговоры, все эти мелочи — свидетельством того, что Рома действительно что-то — да испытывал? Мог ли Антон быть настолько поглощённым своей печалью, что боялся придать такой подтекст неосознанным Роминым словам? — Мне тоже без тебя грустно, — Антон не решался сделать шаги к Роме, пусть и хотел сократить дистанцию. — Просто… — Рома тяжело выдохнул, ероша себе волосы, — Я всех, кто мне не нравился — кошмарил по посёлку, когда был мелким, всех пытался запалить, поддеть… Что пидоры они, ха-ха, как весело, — Ромино лицо казалось не очень здоровым, — Это пиздец тяжело — быть таким, когда сам таких же и пиздил… Ромины размышления были более категоричными, нежели у Антона, который смог переосмыслить свои чувства, как не плохие. Со стороны, у Ромы, это выглядело болезненнее, чем воспринимал себя сам Антон. Рома походил на ком из отчаяния, желания и стыда. Ромка хотел и одновременно хлестал себя по рукам, лишь бы не дорваться. — Ром, — Антон постарался быть честным, — Я не заставлял тебя… — Я знаю, — Рома огрызнулся, — Я сам это выбрал. И от этого ещё хуже… Антон поджал губы и заговорил издалека: — Когда я думал, что ничего не получится… Я хотел уйти. Ну, или забыть хотя бы. Чтобы было проще. — В том-то и дело, — Рома перевёл взгляд на него, — Я не хочу забывать. И потом не захочу. Прозвучало так сокровенно, что Антон с трудом нашёл в себе волю остаться на месте и не сказать лишнего. Это было похоже на признание. Завуалированное, не до конца осознанное, но Рома и подтвердил, что он не хочет отказываться от того, что между ними было. Он не забирает свои действия назад. Он их принимает, как бы ни был готов сожрать себя за это. Антон сглотнул, оставаясь на расстоянии от Ромы, и протянул ему раскрытую ладонь в немом жесте поддержки. Принимать руку или нет — Ромино дело. Но Антон хотел на худой конец просто обозначить, что во всей этой неизвестности Рома варился не один. Тот смотрел на руку с долей сомнения, будто готовый в любой момент одёрнуть себя. И как же это бросалось в глаза: насколько Роме это непривычно, насколько он искренне не понимает, как вести себя… Возможно, и сам Рома устал от этой борьбы с тенью не меньше, чем Антон. Конечно, он не заявлял об этом в открытую — война велась тихо, внутри его головы, где он постоянно спорил с самим собой почти полгода, подлавливал, планировал… И ему, возможно, наверняка хотелось поделиться этим с кем-то. Со стороны посёлка послышались радостные крики: жители решили отпраздновать девятое мая заранее. Крошечная искра взвилась в почти черном небе, и над озером прокатились яркие вспышки — кто-то запустил салют. Антон чуть вздрогнул от хлопка, но быстро собрался, едва почувствовал движение со стороны. Сухие, прохладные пальцы коснулись ладони Антона в аккуратном жесте. И он, готовый поддержать Рому в любом случае, обхватил его руку, возвращая взгляд к озеру и не напрягая того излишним вниманием. Это не было похоже на то, как взять за руку девочку, которая нравилась. Или, например, Олю, когда та волновалась. Антон не видел в этом ничего излишнего или сопливого. Скорее он просто хотел прикоснуться к Роме и немного заземлить его. Чтобы Рома успокоился и понял, что масштаб проблемы — огромен внутри него и не так фатален в реальности. Антон с обречённой усталостью понял, что если что-то из этого выйдет — они с Ромой стоят бок о бок перед очень нелёгким будущим. Где каждому из них не раз придётся доказывать другому, что они свернули на такой путь не зря. Где им не раз придётся столкнуться со страхом, с отчуждением… О чём Антон, возможно, пожалеет неоднократно. И о чём он был готов благоразумно забыть, когда Рома, прикрыв глаза, со вздохом откинулся на дерево, и его лицо впервые слегка разгладилось спокойствием.