Keep silence

— Ты на уборку класса остаёшься сегодня? — поинтересовалась у него Полина, когда они переходили из одного кабинета в другой перед последним уроком, — Антон? — Да, — отозвался он, пытаясь затолкать учебник в рюкзак, — Останусь… Просто пытаюсь понять, что мне достанется… — Постарайся сразу отжать себе парты и подоконники, — усмехнулась Полина, когда они вышли в коридор, — Это самая лафа. — Я думаю, что я не один такой умный, — хмыкнул Антон, закидывая лямку на плечо. Он обратил внимание на маячившую впереди Ромину спину и, задержав на ней взгляд, пробормотал, — Тем более — я не особо тороплюсь…

***

За окном душисто пахло цветами. Май перевалил за двадцатые числа, и десятый класс закономерно подходил к концу. Антон не мог поверить, что отучился в этой школе уже полгода, хотя вначале кривился при мысли провести здесь хотя бы месяц. Тогда к его агрессии примешивалась не менее беспощадная зима. А сегодня было уже двадцать восьмое мая, пятница… И вместо хлеставшей щёки вьюги Антон нежился под солнечными лучами, которые к полудню становились жалящими — тепло на улице понемногу заменял зной. К последнему уроку и на этот день, и на учебный год, он основательно взмок под рубашкой. Короткие рукава и близко не спасали. Духота в классе стояла такая, что те же мухи, копошившиеся в углах, притихли — от любого движения можно было вспотеть по-свински. Единственное, что радовало, так это полупустой рюкзак — они уже сдали учебники и присутствовали в школе больше для галочки. — Тоха, — шепнул ему Бяша, и Антон, моргнув, развернулся. — Что такое?.. — Ластик есть? — Бяша вертел головой и так, и сяк, рассматривая свой шедевр, выцарапанный ручкой на парте, — Мне кажется, я закосячил… — Да, сейчас, — Антон развернулся к пеналу, глумливо приговаривая, — Можно палец послюнявить и растереть… — А у меня палец толстый, на, — фыркнул Бяша, принимая ластик, — Щас всё размажу. Антон хмыкнул, покачав головой и, прежде чем развернуться, обменялся короткими взглядами с Ромой, на лице которого появился едва различимый намёк на улыбку. Очень слабую. Антон склонился над тетрадным листом и выдохнул, чувствуя, как внешняя жара оседает внутри туманом и, как ни странно, гадским, липким ощущением. Как и всегда, он не до конца понимал ситуацию, в которой оказался.

***

Три недели. Примерно столько времени длилось… это. Никто из них не говорил «отношения». Не обозначал, как «встречаемся», а уж тем более — «любим». Просто от упоминания таких формулировок всё переворачивалось, потому что Антон замечал, как тяжело даётся Роме хоть как-нибудь это переварить. И как легко его могла выбить из колеи фраза вроде «Мы встречаемся с тобой». Было очень дискомфортно — временами он чувствовал, будто принуждает Ромку. Заставляет его увлекаться собой или просит внимания, хотя, как бы странно ни было, Антон сейчас затаился больше, чем когда-либо. То, что они поспешили намного сильнее нужного, было как на ладони. Антон не собирался жалеть об этом так открыто, но теперь казалось, будто тот вечер у Ромы дома был какой-то горячкой, в которую они оба впали. И на его дне рождения — так же. А теперь на какую-то близость надо было решиться. Но от этого было не по себе, ведь более спокойно и осознанно исследовать друг друга они больше не смогли. И это возводило между ними препятствия. С другой стороны, думал про себя Антон, а могли ли они тогда быть… «вместе», как бы условно это ни звучало, если бы Рома не перешёл в такие активные действия? Антон в тот момент отступил. Он больше не собирался подходить к Роме и навязываться ему. И они оказались в таких отношениях благодаря Роме, взявшему в руки поводья. Так что, возможно, этот расклад — не самый плохой. Рома, судя по всему, мыслил схожим образом. Каждый день пробуждал другие впечатления, всегда происходило что-то новое. Антону будто дали надышаться, и он успел вкусить всё самое желаемое и горькое одновременно из их с Ромой взаимоотношений. Даже проговаривая это про себя, Антон был готов зажмуриться и сожрать себе щёки. Каким бы обстоятельным ни было с ними время, Антон и Рома по-глупому не могли до конца ориентироваться в их мирке. За это время они ни разу не заговаривали о том… что что-то вообще началось. Антон считал это второй их ошибкой. После вечера на озере он ушёл к себе домой, не зная, как переварить случившееся. Как воспринимать их с Ромой. Распрощались они слегка скомканно. Полчаса ходьбы обратно до дома разорвали в клочья хрупкую нежность. Антон убеждал себя, что они не бегут от реальности, но видимо, это было неизбежно. Едва они пришли обратно к Роминому дому, как у того на лице снова рябью прошлось глубокое чувство вины. Не стоило рассчитывать на чудо и исцеление одним разговором, но из Антона все соки высасывала усталость, потому что он больше ничего не мог придумать. Рома всё равно не был открыт полностью, не говорил честно о вещах, которые грызли его. Их разговор между собой — и искренний, и беззаветный — всё равно не дал им никаких инструкций. У них была только громадная куча неизвестности впереди. И очень, очень много внутренних переживаний. Антон, едва оказался дома, постарался заверить себя: при правильном подходе и такое можно вырулить. Что нужно просто набросить короткий план, как преодолеть это отчуждение… Он начал с того, что позвал Рому в гости. И обрадовался до слюней, когда через пару дней получил ответное предложение. Антон захаживал к ним в гости время от времени и старался не вспоминать о том, как временами полнился виной и страхом Ромин взгляд, когда он смотрел на тетю Аню. Ему было горько и стыдно перед своей матерью, и иногда Антон чувствовал себя козлом, заявляясь к ним в дом и не останавливая себя. Он настраивал себя на то, что рано или поздно это перестанет восприниматься Ромой так остро. Тот, наверное, надеялся точно так же — неспроста он звал Антона к ним. О собственных родителях Антон старался не думать. Он знал, что там точно не стоит ждать счастливого конца, поэтому проживал всё в моменте, не выстраивая так глобально. Так они с Ромой и варились во всём. Правила никак не обговаривались, но Антон догадывался, что на случай их… контакта — правила всё же были. Ни в коем случае не на людях. На улице — железобетонное нет. Там Рома держался на расстоянии вытянутой руки, не подходя ближе. Дома — только в том случае, если дверь в комнату закрыта. Рома не говорил об этом, но Антон понимал всё происходящее. Чувствовал, как чужое тело напрягается, стоит ему лишь придвинуться ближе. Как Рома поджимал губы, если видел, как Антон смотрит на него, не сдерживая нежности во взгляде. К этому можно было оставаться терпеливым. Ведь иногда Рома оттаивал. И тогда проявлял те крохи нежности, над которыми Антон, заморённый голодом, чах и хранил под сердцем. Рома мог обнять его. Антон распознавал иной подтекст этих объятий. Рома жался к нему, прикрывал глаза, задерживал касания, вдыхал полной грудью, будто давал себе немного свободы. Да хоть на кухне, если они обедали у тети Ани, Антон замечал, как в его тарелке попеременно появлялся то новый кусочек мяса, то огуречный ломтик. А во время чая Рома, будто это не отслеживал, мог ненавязчиво положить Антону конфету. — А ты замечал, что так делаешь? — хмыкнув, поинтересовался он у Ромы, когда они зашли к нему в комнату и тот плюхнулся на кровать. — Что делаю? — Подкармливаешь, — Антон сдержал смех при виде недоуменного Роминого лица, — Ты мне вечно в тарелку что-то подкидываешь. Как мама. — Подкидываю… — Рома, нахмурившись, покачал головой, — Не-а, не заметил. Оно само как-то… Такие мелочи заставляли Антона слегка ослабить внутреннее напряжение и думать, что они на правильном пути, ведь Ромина отчуждённость не постоянна. Тем более он успокаивался в те моменты, если они, вдали от всех, позволяли себе хоть что-то ближе касаний и объятий. Поцелуи были берегом, на котором они с Ромой упорно топтались, не заходя дальше. Однако Антон довольствовался и этим, если учесть, что Рома мог целоваться с отдачей. Именно в таком случае проявлялось всё то уязвимое и отзывчивое, что Рома не демонстрировал в обычной жизни. Антон млел от таких проявлений. Особенно, если чужая ладонь проходилась по затылку — в эти моменты мысли и вовсе растворялись все до одной, и он забывался на пару с Ромой. Его захватывал Ромин взгляд. Антон так редко видел его с такой стороны, не дружеской, что наслаждался этим. Иногда переходил черту — перекатывался, слегка прижимая Рому снизу, нависал над ним и рассматривал чужое румяное лицо. И вмиг нахмурившиеся брови. Сложности заключались не только в правилах или Роминой нестабильности. Каждый раз, если обычный поцелуй слегка набирал обороты, если один из них забывался, двигался чуть более остервенело, проводил ладонями ниже или пытался напирать сильнее, Рома тут же всё обрывал, оставляя Антона с горящим взглядом и со сбитым дыханием. Трудно было злиться — они не оставались дома одни. Да и каждый поцелуй для Антона был всё равно в новинку, поэтому… и спешить некуда. Но Рома прекращал всё действо не с игривостью, не аккуратно, хотя было видно, что он тоже хочет. Всё это происходило так внезапно и почти грубо, что в один из последних разов Антон, в гневе подскочив с кровати, поравнялся с Ромой. И тут же остыл, едва тот приобнял его, прижимаясь щекой к щеке. При таких условиях многое можно было стерпеть, и это время Антон проводил, наслаждаясь Роминым обществом и его временами забавными комментариями и вместе с тем обжигаясь о чужую неприступность. Он старался меньше накручивать себя. Даже месяца не прошло. Это было глупо — ждать, что Рома осыпет его знаками внимания. Внимание было, просто Антону это казалось недостаточным. Он оглядывался на Рому в школе и время от времени его захлёстывал восторг. Буквально идиотский. Антон всегда был готов осудить себя за незрелость или глупость поступков. Но в такие моменты он почти терпеть себя не мог. При всей строгости к себе, Антон до сопливого радовался их с Ромой секрету, разделённому на двоих. Что никто из их общих знакомых и друзей, смотря на Рому, и близко не знали его. Что никто из парней, шутя над девчачьими бёдрами и оборачиваясь на Ромку в поисках одобрения, не догадывались, кем Рома на самом деле увлечён. Это давало Антону чувство исключительности. Рома искал его взглядом в толпе, Рома угощал его, Рома смотрел иначе. И Антон был готов двигаться вместе с ним постепенно, лишь бы чаще улавливать эти короткие жесты привязанности.

***

Уборка в классе далась ему легче, чем он думал. Полина с Бяшей пошли домой, Рома — досдавать долги, а потом к Андрею Владимировичу, чтобы помочь в кладовой. Он пообещал подождать, поэтому со школы Антон вышел радостный и слегка уставший. На улице было тепло, солнечно. Пахло поздней весной. В окна классов, почти рядом с главным входом, заглядывали ветви сирени, которая к концу мая расцвела полностью. Её аромат забивался в нос, отчего Антон, будто ведомый чувством, подошёл к дереву. Он хотел разместиться рядом с ним. Около его дома ничего не цвело, и он иногда специально возвращался после школы другой дорогой, чтобы пройти по аллее, где сирень выстраивалась в ряд. Он пригляделся к крыльцу. Рядом с деревом была школьная рассада, ступенчатая клумба. И Антон, устроившись на её широком бордюре, нагретом солнечными лучами, откинул голову, разглядывая цветы. Папа всегда приносил маме сирень. Она неизменно красовалась на кухне и в худшие времена для их семьи. Это был их негласный жест любви, которым папа не поступался, как бы гордость ни мучила. Антон всегда находил это трогательным. И даже как-то закрепилось в голове, что родители всё равно любили друг друга. Иногда меньше, иногда сильнее. Но сирень была тому свидетельством. Антон и сам не обратил внимание на то, как рука потянулась наверх. Он срывал душистые кисти очень аккуратно, чтобы не повредить ветки. Аж захотелось нарисовать их. Как жаль, что альбом остался дома, потому что Антон был полон энтузиазма. Школа закончилась, и свободное время, а точнее его количество, показалось сущим раем на земле. Они с Ромой пойдут к тому домой, пообедают… Может быть, стоит поучить того рисовать, Рома иногда заглядывался на его альбом в школе, и в глазах его читалось любопытство. Может, они бы сходили на пикник. Или, например, выбрались бы на их ночную прогулку. На улицах было бы свежо и спокойно, пока они с Ромкой расхаживали бы по дворам… Букет сирени в руках только подстёгивал это чистое, влюблённое воодушевление. То, сколько у Антона появится свободного времени на Рому, заставило его умиротворённо выдохнуть и откинуть голову на кирпичную стену, пока лёгкий ветер обдувал ему лицо. Он не знал, сколько так просидел — устроился на нагретом месте, как ленивый толстый кот, но внезапный звук открывшейся двери заставил его приоткрыть глаза и перевести взгляд в сторону. Рома вышел на крыльцо, растерянно оглядывая школьный двор, пока рюкзак болтался на одном плече. Антон, чуть скрытый ветвями, наблюдал за этим, не сдерживая лёгкой улыбки на лице. Рома искал его. И выглядел в этот момент, стоя на крыльце, так по-наивному, так не отчужденно, что Антон, не сдержав аккуратного умиления, звучно поинтересовался: — Потерял? И с упоением наблюдал за тем, как Рома, уловив зов, развернулся к нему, и на лице у него появилось мягкое выражение — так мало удавалось застать что-то такое, что Антон почувствовал себя всесильным. Ему очень хотелось нравиться Роме. Очень хотелось быть для него особенным. И едва он получал этому свидетельство — он был готов обнять руками солнце. Рома направился к нему, на ходу слегка улыбаясь: — Ага. А ты тут, значит, расселся… — Вроде того, — Антон сладко потянулся, — В школе не хотелось сидеть… — Это да, — Рома слегка оперся о бордюр рядом с ним, разглядывая синее небо, — На улице благодать… Антон всматривался в его спокойное лицо, которое не выказывало тревоги. Рома держался поближе, чем всегда — неслыханно, если учесть, что они на школьном крыльце. Но Антон не собирался его останавливать. Он обожал, когда им не требовалось думать, где они находятся и кем являются. — Что на обед? — хмыкнул Антон, устраиваясь поудобнее, и Рома неодобрительно цокнул, не открывая глаз: — Пиздец, Петров, не по дням наглеешь… — Я наглею только по отношению к твоей маме, — заметил Антон, — Ты тоже со мной ешь, — он слегка боднул Рому коленкой, — Так что на обед, Пятифанов? — Грибы с картошкой, козлина, — фыркнул тот, — Их мама в горшочках сделала… И они остынут, если мы не двинем. — Это ты меня так подталкиваешь? — Антон ухмыльнулся. — Ага, — Рома дёрнул плечом, — Уже засиделись в школе… Умиротворённость и ленивая игривость, которая проскальзывала в их словах и жестах, расслабили до крайности. Рома виделся ему слишком мягким и спокойным в этот момент, отчего Антон не удержался, протягивая ему ветви. — Она красиво зацвела. Он почти волновался. Почти, потому что за какое-то время слегка прощупал Рому и знаки внимания перестали казаться ему такими… вопиющими. Но всё же переживал — хотелось порадовать, пусть и по-простому. Рома приоткрыл глаза. И не сразу заметил цветы, протянутые к нему. Взглянул и почти сразу рассеянно протянул руки. И, судя по лицу, не совсем до конца понял. А потому Антон добавил мягко: — Это тебе. Роме хватило секундной заминки, чтобы нахмуриться и явить Антону то выражение, которое за несколько недель можно было возненавидеть. И к этому примешивался страх, когда Рома, слегка отступив и возвращая дистанцию, будто напомнил и себе, и Антону, что они перегибают палку. Только Антон был готов это сделать. Рома нет. — Мы на улице, — резким тоном заметил Рома, отчего Антон, стараясь не переходить на ту же манеру, участливо спросил: — Из-за этого только? — Не нужно, — Рома покачал головой, всё ещё глядя на сирень, будто Антон предложил ему стакан с ядом. — Да брось, в школе три калеки, — Антон пожал плечами, — Не вижу смысла так переживать… Ромин взгляд прошёлся по окнам, оценивая обстановку, а потом он, разворачиваясь боком, тихо произнёс: — Пойдём… Антон, ощущая, как в животе сворачивается что-то нехорошее, так некстати перебивая то удивительно приятное настроение, поднялся с насиженного места, глядя на Рому уязвлённым взглядом: — А тебя точно улица волнует? — Да, — ответил Рома слишком быстро, и Антон, протянув ему букет, произнёс, настойчиво, но не слишком твёрдо: — Тогда просто возьми. Нас никто не видит. А я просто хочу порадовать. В Ромином взгляде проскочило бессилие, и он будто заглох. Буквально. Он будто в один момент нажал на кнопку и отключил все видимые эмоции. Смотрел на букет непроницаемым взглядом, отчего рука Антона, стискивающая его, начала слегка подрагивать от напряжения. Он внезапно устыдился собственной настойчивости и тут же залепил себе мысленную оплеуху. Он не взвился из-за чепухи. Для него это имело значение, и Рома догадывался, что вряд ли это просто прихоть. Антон не мог понять, о чём тот думает, но слегка расслабился, когда букет из его руки приняли, пусть и оглянувшись по сторонам. Но эта покорность с букетом была мнимая. Антон особенно в этом удостоверился, когда Рома, сойдя по ступенькам, бросил на него взгляд, молчаливо приглашая пойти за ним. Пусть всё и случилось, как того хотелось: его букет приняли, они вместе шли до дома — Антон чувствовал себя паршиво. Рома снова закрылся, хотя глобально ничего страшного и не было. И всё вновь ощущалось так, будто Антон своими чувствами стеснил его. Идти так через лес было и того хуже. Антон шёл вместе с Ромой, но ощущал себя до странного одиноким. Коря себя всё больше, когда замечал, как напряглась чужая спина. Антон не хотел раздражаться — возможно, они откатились назад отчасти из-за него. Не дари он сирень, они бы мирно пошли домой, но суть была в том, что Антон хотел уделить внимание. Он, не выдержав, тихо нагнал Рому и, разворачивая к себе за плечо, спросил мягко, сумев заставить себя улыбнуться: — Ну что случилось? Он ждал, что ему ответят сразу — наверняка что-то и накопилось, но Рома смотрел долго, будто не знал, как сформулировать. Воздух вокруг него сочился неприятием и горечью, и Антона, даже если он старался не настраивать себя на плохое, это сильно отторгало. Наконец, Рома, ткнув пальцем себя в грудь, поинтересовался нарочито-спокойно: — Я теперь как девчонка для тебя? Улыбка автоматически съехала с лица. — Чего? — Антон не ждал конкретно такого выпада. Это было так возмутительно, обвиняюще и в лоб, что он оторопел, пока Рома, глядя на него, утвердил точно так же, без лишних эмоций: — Я. Девчонка. Я же правильно понял? — Точно нет, — найдя в себе слова, постарался заверить его Антон, и Рома, глянув на букет, поинтересовался: — А зачем тогда? — Она душистая. И красивая, — Антона так смутило, что Роме это объясняется по пальцам, что он даже не смог нормально разозлиться. — Красивая, — Рома несколько раз кивнул, обрабатываясь, — Красивые цветы дарят девушкам. — Да глупости, — Антон покачал головой, упирая руки в бока, — И ты сам об этом знаешь… — Не надо говорить, че я знаю, а че нет, — отрезал Рома, в голосе которого зазвенела сталь, и Антон, внезапно злостно улыбнувшись, вскинул бровь: — Хорошо, и не буду. Просто сам мне ответь: ты действительно думаешь, что я считаю тебя девушкой, поэтому цветы дарю? — Потому что это, блять, странно, — Рома глянул на него исподлобья, — Я бы тебе тоже цветы дарить не стал. Антон почти разозлился на себя. Эти слова ему показались даже более обидными, чем реальное оскорбление. А потому было очень трудно удерживать спокойствие в голосе: — Очень жаль. А мне они нравятся, — раскинув руки и демонстративно оглядев себя, он поднял взгляд на Рому, сухо резюмировав, — Как видишь — ничего не отвалилось. А то, что ты сказал — просто глупость. — Нет… — Рома покачал головой, пытаясь найтись со словами. — Да и тем более, — Антон скрестил руки на груди, — Скоро лето. Она цветёт недолго. Я просто собрал красивые цветы. Чтобы порадовать и ничего другого… Он не посчитал себя дураком за это предложение к компромиссу лишь на долю секунд. На долю секунд, за которую Рома внешне слегка смягчился, будто уже почти готов был съехать с темы и успокоиться. Потом Антон пожалел, что вновь пошёл на компромисс, когда Рома протянул ему букет, сказав тяжелым голосом: — Лучше забери. Антон оглядел цветы, которые уже успел возненавидеть, и произнёс тихо: — Тебе это не нужно? — Нет, — выдавил из себя Рома, и Антон, кивнув, поинтересовался: — В чём проблема? — Тоха, — теплое обращение никак не могло перебить волну злости и обиды, которая успела подняться в Антоне, — Я уже сказал: ну не понимаю я этого… Да всегда же так было… — Всегда было что? — С цветами, — пояснил Рома, — Люди встречаются. Один другой цветы дарят… А мы-то кто? Мы же парни оба… — Довольно, — Антон отмахнулся, не желая это слушать. Рома столько раз повторил это, будто пытался и ему эту мантру навязать. — Просто не надо мне другое затирать, — постарались ему объяснить, толком не понимая, что уже чиркнули спичкой и подожгли, — Ты меня не переиначишь всё равно… — Рома отвёл взгляд в сторону, выдыхая, — Я и так сделал то, что не стоило… Антон зацепился за последнее слово с мазохистским упорством. Вот это услышать — хуже всего. Действительно больно, действительно разочаровывает. Хуже многого. Даже хуже, чем если бы Рома сказал, что не хочет никаких знаков внимания. Все три недели будто обнулились. И это так разочаровывало, что Антон с ужасом осознал, что у него жгутся глаза. Он почувствовал себя униженным: попытался мирно разрешить весь этот бред из-за цветов аж несколько раз, и в каждый из этих разов Рома просто не нашёл в себе волю пойти на уступки. Он знал, что это делает Антон, однако сам… — Не стоило? — Антон, чувствуя, как леденеют руки, колко улыбнулся, — Это со мной — не стоило? Было видно, что Ромина спесь слегка сбилась: может быть, он даже пожалел о сказанном, но Антон в тот момент уже не знал пощады — он не мог вечно уступать, сострадать, если это означало, что его постоянно будут жалить. Он сам не ждал, что его так ранят такие слова, но он заставил искривлённый рот проговаривать слова. — Насколько я помню, — ледяным голосом проговорил Антон, делая шаг к Роме, — Ты не хотел забывать, — слова, которые буквально пару недель заставляли Антона затрепетать, сейчас хотелось применить, как кинжалы, лишь бы пристыдить Рому, — И тебе без меня тяжело. — Я честно тебе сказал, что мне не нужны цветы, — Рома поморщился, — Сука, ну почему ты меня никогда не слушаешь? Всё всегда должно быть по-твоему? — Ты, — голос почти дрогнул, но Антон удержался, — Серьёзно сейчас? Он выхватил злосчастный букет сирени из Роминых рук, а потом, глянув на них, спросил: — Скажи мне — эти цветы стоили того, чтобы ты так сказал? — он перевёл на него злостный взгляд, — То есть ты видишь, что я отрываю тебе причиндал, девчонку из тебя делаю, — голос повышался так интенсивно, что Антон с трудом это отслеживал, — А как думаешь, что вижу я? До чего было странно… Ругаться с Ромой. Ему всегда требовалось больше времени, чем Антону. Он всегда подходил к рассуждениям обстоятельнее, всегда формулировал однозначно. В этот момент Антон бессовестно воспользовался его слабостью. — Даже так, знаешь, — Антон, разбалтывая рукой с зажатой в ней сиренью, начал расхаживать из стороны в сторону, полюбопытствовав, — А скажи-ка мне, у нас вообще есть что-то? — увидев, что Рома поджал губы, Антон приложил руку к сердцу, — Мне жаль, что я тебя этим шокировал, но ты, кажется, прекрасно знал, что делать и говорить. Три недели прошло, что поменялось? — Ничего не менялось, — Рома прищурился, — Ты спрашиваешь меня: стоят цветы, блять, не стоят… Тогда я тоже спрошу: Петров, они стоят того, чтобы ты щас глотку рвал? — Да! — внезапно рявкнул Антон, — Они стоят! — горло запершило, но он заставил себя выкрикнуть слова, которые, возможно, опасался произнести последние недели, — И я стою! Антон просто с горечью для себя подумал, что Рома не был готов отдать для него в ответ столько же. Он обличающе ткнул Ромку в грудь пальцем, перекривив: — Я, видите ли, букет тебе под нос сую! Переиначиваю! — он был уверен, что глаза унизительно покраснели, но злость не могла вырваться, кроме как наружу, — Блять, ты со своей организацией тончайшей вообще что-то замечаешь? — Ну давай, — съязвил Рома, скрещивая руки на груди, — Расскажи-ка мне, че я не замечал? В Антоне заговорила вся обида, на которую он благоразумно закрывал глаза, был готов стерпеть, простить. Но у него не оставалось никакой гибкости, когда он понимал, что с ним не считаются. — Себя ты не видишь, — процедил он, — Уже полмесяца всё длится. Если зря — надо было раньше тогда сказать… — Антон выдохнул, не ожидая, что это короткое спокойствие растворится в секунды, — Господи, да как так вообще можно?! Рома отшатнулся от него. — И не про цветы речь, гореть бы им! — Антон швырнул охапку себе под ноги и перевёл на Рому полный злостной боли взгляд, — Научись уже отвечать за себя! — С хера ли ты хочешь наехать? — Рома двинулся к нему навстречу, — А когда я на озере с тобой говорил — я за себя не отвечал? Я тебе ссал в уши? — Да, не отвечал ты за себя! — Антон пророкотал, — Ты как ребёнок! Скинул всё на меня, а теперь я должен заглядывать тебе в рот постоянно! — Ах в рот ты мне заглядываешь? — прошипел Рома, — А мне кажется, ты, блять, не возражаешь, когда идёшь ко мне домой! Ты злишься, что я не в слюнях от цветов? Или когда ты меня обнимаешь? — Да! — Антон крикнул ему это в лицо, — Я в этом варюсь один! У меня такое чувство, будто только я вообще что-то чувствую и что мне это одному надо… — Значит, ты ошибаешься… — постарался увести Рома, но Антон уже начал обороняться. — Нет, оно так и есть, — за этими словами последовала тишина, и Антон продолжил, - Ты всегда меня сторонишься. Ты всегда всё заканчиваешь первым. И никогда не начинаешь… — Антон сделал шаг назад, — И это очень расстраивает. Я терпел, потому что я тебя люблю, — Рома слегка дёрнулся, и Антон крикнул, — И я хотя бы могу это сказать! Видимо, во мне мужского побольше! Он был в ужасе и с себя, и с того, что ситуация зашла так далеко. Рома не выглядел пристыженным, оскорблённым. Слова Антона до него, очевидно, долетали, но было до того обидно, что Рома прислушался к ним так поздно. — Рома, я уже устал, — Антон бессильно рассмеялся, опустив голову вниз, — Может, мы действительно поспешили, я не знаю… — он поднял взгляд, — Я устал… Даже не могу тебя за руку взять, чтобы ты не скривился… Я хочу тебе уделять внимание. И я хочу, чтобы ты тоже его уделял. Да хотя бы попытался… — он выдохнул, — Ты тут не один. Ему стало тошно. И от этого леса, и от Ромы, и от этой сирени, и от мая. Захотелось, чтобы всё провалилось в ад, чтобы воцарилась тишина, чтобы птицы прекратили своё пение. Антон давно не чувствовал себя таким задетым. По нему будто катком прошлись, и ему тяжело дались слова. — Мой папа тоже любит цветы. Он дарит их маме. И сам любуется. И заплачет на грустном фильме, если захочет, — он развернулся к Роме, выдавливая, — И всю нашу семью он тащил сам. Он мужчина. А если тебя в дрожь от сирени бросает — защищать там нечего… — он махнул рукой, выдохнув безо всяких сил, и зашагал по тропинке прочь, — Мужество твоё… Чувствуя, как его душит боль, он упорно старался не вспоминать Ромино выражение лица, когда они пересеклись взглядами в последний раз.

***

Конечно, на что он ещё мог рассчитывать? Что Рома вмиг отречётся от всего, во что раньше уповал? Что для него сирень будет приятным жестом? Антон не столько оправдывал его, сколько судил себя. Он действительно совершил непроходимую глупость, когда поддался мягкости момента на озере, когда совершил первое послабление, дав Роме отталкивать себя, если поцелуй затягивался. Уязвлённая гордость говорила в один голос вместе с огорчённым одиночеством. Антон не собирался брать ни одно из своих слов назад. Вместо этого он отчаянно желал другого. Чтобы этот день не случался, чтобы у них не появился такой повод поругаться, чтобы эта сирень никогда не росла в школьном дворе… Антон понимал, что глупит — Ромины железобетонные установки рано или поздно проявились бы в чем-то другом. Либо сам Антон не выдержал бы такой отчуждённости. Причина всему этому была простая и до ужаса печальная — Антон готов был наступить себе на горло в большей степени, чем Рома. Этот дневной эпизод так вывернул его наизнанку, что остаток дня Антон был готов не вылезать из комнаты. Если бы он мог выговориться Евгению Сергеевичу… Он звонил пару раз за последний месяц, но тот, скорее всего, был очень занят с переездом и поиском работы. Его голос, пусть и привычно тёплый, звучал таким уставшим в трубке, что у Антона язык не поворачивался начать говорить о своих тяготах. Тем более он и должен был с ними справляться сам. Собиравшиеся на небе хмурые тучи только подстёгивали унылое настроение. Он метался от одной мысли к другой. Переживал, что поставил точку, потому что Рома не решится действовать — это был вопрос принципа. Переживал, что из-за их спешки не получилось неспеша построить связь между ними, и спотыкались они на каждом шагу. Не важно, по чьей это было инициативе, просто… Антон не знал, куда деть себя от чувства вины. Рациональное схлёстывалось с чувствами: он не считал себя виноватым и одновременно хотел пойти к Роме и забрать хотя бы некоторые слова назад. Хотел сказать, что давит на него, и это нехорошо. Что он понимает, как Роме трудно приноровиться. Эта каша обварила ему мозг, отчего он, сидя за столом и согнувшись над альбомом, ни линии из себя выдавить не мог, хотя на школьном крыльце страсть как желал порисовать. Как некстати вспомнились Ромины планы на лето… Тот обещал Антону долгие пробежки, лучшие яблоки с цветущего дерева, ночные прогулки… Вместе с такими воспоминаниями это виделось чуть ли не утратой. Он казался себе таким жалким и раздавленным, что не спустился к ужину, отчего успел слегка сцепиться с мамой, что было заранее проигрышной идеей. Он и так последние недели ходил, как обухом ударенный, и маме это не сказать, что нравилось. Неудивительно — он частенько зависал у Ромы, иногда забывал про домашние дела, а в свете того, что учебный год заканчивался, будто совсем отбился от рук в маминых глазах. Так что его «меланхолия» её мало волновала. Назло её недовольству он поужинал у себя в комнате, что конкретно у них дома не было хорошим тоном. Это был почти закон — есть всем вместе на кухне, так что Антон считал себя отмщённым, с гордостью сидя один в комнате. Злосчастную гречку, тем не менее, пришлось съесть, хотя она с трудом лезла в горло — мамина суровая интонация становилась добивающим фактором: настроение катилось в Тартарары, как бы он ни старался привести себя в порядок. Оля пыталась расшевелить его и заставить сыграть в тех же уток, и Антона затошнило от этой игры после второго раунда. Она видела, что ему уныло, и он был тронут такой поддержкой, пусть и не особо эффективной. Время было только восемь вечера, а его клонило в сон, как глубокого старика. Суммарно Антон прогнал про себя этот день с десятки раз. Вдоль и поперёк разобрал каждую реплику Ромы, собственные слова. И, как всегда, тупо ходил по кругу. Возможно, он не был до конца с собой честен. Может, у него замылился глаз, и он отказывался признавать за собой вину по некоторым фронтам. Но он был уверен, что слова, которые там звучали со стороны Ромы — его собственные страхи, к которым Антон очень щепетильно относился всё время. Он действительно старался, сделал немало. Но проблема в том, что он никогда не сделает достаточно, если Рома не переломает себя в каких-то местах… За этими размышлениями он не заметил, как задремал. Мысли всё равно копошились. Становясь всё сумбурнее, по мере того, как он отключался. Он не хотел терять Рому. Особенно, когда они через столькое прошли. От черного склепа до Роминой комнаты, где они могли почитывать журналы, разговаривать на глупые или смешные темы. Когда с Ромой могло быть действительно здорово. И Антон тяготел к нему всё больше по мере времени. «Как это пережить?» Он спрашивал это у Полины, когда был уверен, что ничего не получится. Сейчас же они с Ромой уже прошли через некоторую взаимность — а Рома всё равно мог жалить его даже больнее, чем простым молчанием… Когда Антон выключился полностью, то жужжащий гул в сознании хотя бы немного поутих. Он и не сомневался: если это не сделает Рома, то сам Антон уж точно сожрёт себя с потрохами, потому что уже устал вечно думать. Ему толком ничего не успело присниться. Он сомневался, сколько проспал, но когда его разбудили толчком в плечо, то взгляд зацепился за полумрак в комнате — около часа точно… — Вставай, — зашептала Оля, потрясывая его, а потом странновато похлопала по щекам, — Ты спишь? — Нет, Оля, — раздражённо буркнул он, подрываясь с кровати, придержав чуть не упавшие на пол очки — умудрился в них заснуть, — В чём дело? — К тебе Рома пришёл! Антон поначалу подумал, что это одно из видений, которые он видит, прежде чем проваливается в настоящий сон, но реальность понемногу к нему возвращалась — он слышал, как по крыше барабанил дождь. Первый майский ливень. И хмурая от его бездействия Оля, стоявшая напротив — тоже была более, чем реальной. — Давно пришёл? — кое-как справляясь с речью, переспросил Антон. — Да не очень… — она почесала нос, подойдя к двери, — Я его зову тогда? Нет. Он хотел одёрнуть её почти инстинктивно. Ромин приход — это самое последнее, чего он ждал. И дня не прошло, а он заявился на порог, чтобы… Чтобы что? Антон вдруг содрогнулся от мысли, что Рома решил покончить со всем и пришёл сказать ему лично. Тогда, скорее всего, будет плевать, услышат это родители или нет — Антон не сможет сдержать себя от высказываний. Воспалённый от недавнего пробуждения мозг услужливо предложил другую мысль: а вдруг Рома хотел поговорить? Этот расклад виделся даже неплохим. Они бы обсудили произошедшее, Антон бы предложил им обговорить правила… — Да, зови… — рассеянно ответил он Оле, вставая с кровати и разглаживая плед. Взгляд коснулся тарелки с уже подсохшими крошками гречки и кружке с чайной заваркой внутри — ладно, это не критично, хотя стоило бы убрать… Он так стремился занять пустующее пространство в голове чем-нибудь ещё, что Рома, вставший в дверном проёме, почти застал его врасплох. Лицо у него было бледное. И он, облачённый в синюю олимпийку, казался очень холодным, особенно на фоне теплого света из коридора, отчего его намерения сложнее было представить, как хорошие. Антон, собрав всё мужество, чтобы пересечься взглядами, произнёс сухо: — Привет. Сам себе показался глупым в тот момент — здоровался после такого их разговора. Волосы у Ромы прилипли ко лбу, а ткань одежды, если приглядеться, поблёскивала. Видимо, он немного попал под дождь. Антон обратил на это внимание, потому что не очень хотел смотреть в Ромино лицо. Фиксировал любые детали, кроме чужого тяжелого взгляда и мучительного натяжения, которое возникло, стоило Ромке, кивнув Оле и дав ей выйти в коридор, прикрыть за собой дверь. — Ты спал? — поинтересовался Рома, и Антон подумал, что у него наверняка помятое от подушки лицо. — Вроде того. Не смертельно. Он присел на кровать, выжидающе глядя на Рому. Конечно, можно было бы и поинтересоваться, зачем тот пришёл, можно было много придумать, однако Антон считал иначе. Раз уж Рома пришёл первым — ему было что сказать. Или что сделать. Рома, очевидно, понял это. — Прости меня. Про себя Антон с какой-то холодностью подметил, что Рома наверняка не хотел выразиться так. И это «прости меня» не было тем, что хотелось услышать. Он сам же с себя поражался: как Антон мог корить себя за моменты, когда давил на Рому, желать его возвращения… И при этом закаменеть, стоило оказаться тут, в его комнате? — Прощаю, — кивнул Антон. Он не намеревался поступить так, как Рома от него, возможно, ждал. Произнёс без упрёка в голосе, но и без намёка на искреннюю растроганность. Будто для галочки. Ромкин виноватый вид не мог переиначить ситуацию полностью. Они уже проходили такой вариант. Рома, судя по всему, мог и не понять, за что извиняется, не мог понять, чем именно оскорбил Антона. И так может повторяться из раза в раз — Рома извинится, Антон оттает, а на следующий раз произойдёт конфликт из-за чего-то ещё. — Ты сильно злишься на меня? — поинтересовался Рома, и Антон, сглотнув, пожал плечами: — Часов пять назад злился. Сейчас уже нет. Устал. — Можно? — Рома, дослушав это, указал взглядом на кровать рядом с Антоном и, дождавшись согласного кивка, присел рядом с ним, произнеся на выдохе, — Ты правильно делал… Что злился. — Спасибо за уточнение, — немного едко хмыкнул Антон, глядя перед собой. Рома ходил вокруг да около. Наверняка ждал, что Антон возьмёт ситуацию в свои руки и придаст разговору форму. «Нет уж. Давай сам.» Антон не был чтецом мысли, чтобы подстроиться под Рому. Если для того объясниться — целая история, то так никакого взаимодействия и не получится… — Ты не простил меня, — Рома больше утвердил, чем спросил, и Антон фыркнул: — Я простил. Только ты сам знаешь, за что извиняешься? Ромка длинно выдохнул. — Знаю… Я почти сразу пожалел, когда ты ушёл. — Я рад это слышать, — Антон злился на себя: он звучал слишком обидчиво — гнев рвался вперед поезда, поэтому он одёргивал себя лишь постфактум, когда огорчённые слова уже рвались наружу. Ромка глянул на него: — Если ты думаешь, что я от балды… Нет. Тоха, мне перед тобой пиздец… Очень стыдно, — Рома, будто стараясь ухватиться за любой аргумент, обречённо произнес, — Если хочешь — можешь вытурить. — За окном ливень, — закономерно заметил Антон, — Если ты вдруг спешишь… — Не спешу, — заверил Рома. — Хорошо… — Антон рассеянно поправил очки. — Прости меня. Он поморщился. Несмотря на безразличие, с которым он наблюдал за потугами Ромки, Антону рвала душу его более эмпатичная сторона. Ему было больно от извинений Ромы, от того, что тому приходится чувствовать себя плохо, когда они могли бы провести безмятежный день. Господи, какой же Антон глупый… — Ты уже извинился, Ром, — выговорил он, прикусывая внутреннюю сторону щеки и косясь на окно, где вспыхнула первая молния, а спустя несколько секунд её догнал гром. Какое-то время они просидели в молчании, пока Рома будто решался. То порывался телом, то хотел было что-то произнести. Антон не останавливал его, но и не демонстрировал любопытство — не хотел оттолкнуть этим. — Если что… — Антон услышал вжиканье молнии, шелест олимпийки, а потом до носа донёсся аромат, который влюблял его всю жизнь, а сегодня — отторгнул. Свежие и сухие цветы сирени показались у него перед глазами, и Ромка слегка смущённо добавил, — Те, что ты нарвал — у меня дома. В вазе… А эти — тебе. Антон, растерянно протянув к цветам руки, заметил, что Рома даже перевязал букет тоненькой ниточкой, чтобы цветы держались вместе. Явно делал не в торопях, не на улице. Принёс перед дождём к себе, затянул нитку, сунул под куртку, когда начался дождь… Антон, будто опомнившись, прижал к себе цветы, будто дороже ничего не было. Он был так изумлён, так приятно удивлён и так разбит одновременно, что всё, что ему оставалось — это слушать Ромку, который, поняв, что ему дают зелёный свет, разговорился: — Ты когда сказал, что мне реально защищать нечего, если я цветов этих боюсь… — Рома заломил пальцы, — Так, сука, паршиво стало… Я вообще пожалел, что всё это говно пустил по трубам. Мог бы цветы взять, да и всё на этом… Антон про себя мог лишь поражаться тому, как, оказывается, в один момент сошлись их мысли, раз уж Рома тоже посчитал, что мог бы где-то не продавливать свою точку зрения… — Я тоже надавил на тебя, — Антон впервые заговорил в более примирительном ключе. — Я наговорил много плохого, — резко возразил Рома, так стискивая штанину, будто стыд грозился разорвать его на части. — Тут я оправдывать тебя не стану… — тихо произнёс Антон, сглотнув. И решился, наконец, озвучить волновавший его вопрос, — А мой букет зачем взял? Ромин голос дрогнул от внутреннего напряжения: — Паршиво стало, когда я один остался. Ты от сердца дарил, а я… — Ромка, сильно выдохнув, резко сказал, — Насчёт того, что ты меня за девчонку считаешь… — Рома агрессивно помотал головой, — Забудь. И вообще не вспоминай. У меня уже, видимо, крыша подтекает… Всё понавесил на себя: гомик, спидозный, девка… — Антон поморщился от всех этих слов, — Ты вообще не при чём… Правда — прости… Уже третье «прости» могло сбить с ног не хуже первого, и Антон, повернувшись к Ромке, честно спросил: — Скажи честно, ты боишься, что я к чему-то тебя принуждать буду? Что тебе… — он запнулся, — Не знаю, как это обычно говорят… Что тебе задницу подставлять придётся? На какой-то момент в Ромкиных глазах промелькнула короткая вспышка гнева и страха одновременно, что дало Антону понять: Рома переживает, да ещё как. И ждать, что он примет все обстоятельства сразу, не стоило. — Да, — кивнул Рома, сжимая кулаки, — Я не хочу. И не хочу, чтобы мы… разошлись. Но и прогибаться не буду, — и, будто бы заверяя, утвердил, — Я честно говорю, Тоха… Антон вдруг вспомнил, как Рома старался перекатиться во время коротких поцелуев, чтобы быстро вернуть себе лидирующую позицию. Как он, возможно, избегал знаков внимания от Антона, потому что собственная нежность внезапно сделала бы его… женственным, «сладеньким». — Хорошо… — глухо ответил Антон, — Я понял тебя… Ромино лицо, вопреки сказанному, не разгладилось. Он переживал сегодняшний день явно не легче Антона — кожа побледнела ещё сильнее. — Ты просто пойми, — Антон, пытаясь подобрать слова, заговорил аккуратно, — Я бы никогда… ничего бы тебя не заставил сделать… И раньше никогда не заставлял… — Я знаю… — Тогда тем более, — мягко припечатал Антон, — Не стоит думать, что я бы тебя загнул, не спросив… Я не какой-то урод. Мне важно твоё согласие, — он снял очки и потёр глаза, — Мне было неприятно, что ты все эти недели меня сторонился… Будто тебе неприятно было. — Не было, — глухо настоял Рома, — Я дурак, не бери в голову… — Ты не дурак, — Антон посмотрел на него серьёзно, — Но не говори так со мной больше… Как сегодня. — Я правда сказал много хуйни, — согласился Рома, хоть немного расправляя плечи и по-настоящему расслабляясь. Он глянул на Антона и протянул ему ладонь, повернутую тыльной стороной, — Про то, что «не стоило», — Рома покачал головой, — Я чушь сказал… Антон смотрел на предложенную ему ладонь со смесью грусти и смущения. Рома впервые проявил такое внимание сам, спустя почти три недели. Им далось это нелёгкой ценой, Антон искренне надеялся, что для Ромы это было так же важно, как для него… — И ты мне не «кто-то», — Рома сам взял руку Антона в свою и слегка сжал, отчего спокойствие будто оцепили вокруг них и щёлкнули замком, — Ты мне очень важен… Он казался таким серьёзным и красивым в тот момент, что Антон, спрятав польщённую улыбку, сжал его ладонь в ответ. Он никогда такого не испытывал. Никогда гнев и восхищение не заменяли друг друга так интенсивно. Буквально часов пять назад он был готов обозлиться на Рому и его войну за мужество. Сейчас же он сидел, не зная, как справиться с собой. Может, Рома плохо подбирал слова. Может быть, он не всегда осознавал полностью ситуацию, в которой находился. Но если он говорил от сердца — то каждое из слов жглось пламенными чувствами, которыми Рома себя не ограничивал. Он жил ими, он действовал ими. Он поддавался мимолётным, но всегда находил путь к сердцу обратно. И Антон чувствовал это так пронзительно, что произнёс, не поднимая взгляда, но не сдерживая тихой улыбки: — Я очень рад. Что мы не «кто-то»… Рома, фыркнув, обнял его и ткнулся ему мокрой головой в шею, из-за чего Антон возмущённо вскрикнул, хлопнув его по плечу. И, замерев на долю секунд, аккуратно положил сирень сбоку, решившись обнять нормально. Это было так крепко, чуть холодновато из-за мокрой Роминой одежды, щекотно из-за смешков и дыхания в шею, но Антон наслаждался по полной программе, не боясь ограничивать себя, не боясь того, что Ромка взбрыкнёт. Он, зажмурившись, поинтересовался, не размыкая объятий: — Побудешь тут? — С ночевой? — пробубнил Рома. — Нет уж, — Антон фыркнул, — С ночевой тебя вряд ли пока пустят… — он слегка прошёлся ладонью по Роминому затылку, искренне насладившись тем, как тот, лишь на секунду напрягшись, расслабился. — Мне скоро идти надо будет… — Не спеши, — предложил Антон, лениво приоткрывая глаза, — Давай посидим ещё пять минут… — Ну хорошо, — сразу сдался Рома, и Антон был готов стерпеть даже его мокрые волосы и холодный нос. Просто из-за того, что тот так быстро подхватил эту волну, — Только если на пять минут… Дождь превратился почти что в ливень, в комнате горела только лампа, и Антон осознал себя в этой обстановке пугающе счастливым. Он очень, очень хотел, чтобы у них всё получилось. Очень хотел, чтобы Рома однажды был полностью с собой честен и не боялся проявить нежность, не боялся потерять себя, если позволит поцелую продлиться дольше. И если сейчас он пришёл к Антону сам, с цветами, которые Антон преподнёс, как знак своей любви, если нашёл в себе смелость извиниться и признать, что его гложет… Значит, то, что между ними выстраивалось, действительно чего-то стоило.

***

Солнце безжалостно палило по комнате. Для одиннадцати утра слишком сильно. В школе он не обращал на это внимание, но теперь по полной программе мучился на своей светлой стороне. — Тебя мама уже в третий раз зовёт, — выдохнула Оля, забегая к нему в комнату и тут же топая обратно к лестнице. Антон не знал, нравится ли ей её собственная игра в перебежчицу между ним и мамой, но он не спешил её останавливать. Пускай набегается. Авось, вымотается и уснёт ночью без долгих церемоний… На столе у него был настоящий бедлам, но Антон пока не желал браться за уборку. Он так увлёкся альбомом, что не мог заставить себя остановиться. Рисовал всё подряд — цветы, улыбки, грозовые тучи над его посёлком, ставшим удивительно родным, пусть и не слишком исследованным… При мыслях об исследовании Антон улыбнулся. Ребята пришли вчера в гости, и Рома с Бяшей в четыре шустрых руки смогли починить велосипед, на который Антон жаловался ещё зимой. Подкрутили в нужных местах, смазали цепи… И, чего греха таить, сожрали полкурицы в качестве комплиментов за помощь. А сегодня они должны были отправиться на первый заезд для Антона по холмам. Выезжать договаривались в полдень, и Антон уже мог представить, как обветрится его лицо. И как сильно завтра болеть будут ноги. Но ему было так восхитительно по барабану на это, что он, бросив взгляд на сирень, стоявшую в небольшой банке на столе, улыбнулся. Рома пообещал нарвать ему ещё сразу после прогулки. Пока она не отцветёт, в ближайшие две недели на столе Антона каждые несколько дней будет появляться свидетельство того, что они двигались вперёд вместе. И Антон был готов бороться за это, даже навернувшись с самого начала. — Молодой человек, я сейчас воздушные войска вызову! — раздался с первого этажа грозный мамин голос, и Антон, закатив глаза, с усмешкой крикнул во всю мощь лёгких: — Иду! А потом, играючи нагнувшись, сорвал с висящего на стене календарика листок и выбежал из комнаты. Начался июнь.