Keep silence

Ухватившись за ручку, Антон аккуратно потянул дверь на себя, зажмурившись — будто этим мог заставить её не издать ни скрипа. Такой крошечный звук, конечно, не перебудит весь дом, но хотелось всё сделать без лишней суеты. В коридоре было тихо, ну ещё бы. Антон молча порадовался тому, что сидел с выключенным светом в комнате — глаза сразу приспособились к темени на подходе к лестнице. Рукава свитера приятно обнимали запястья. Середина июня, конечно, но ночами становилось очень прохладно — особенно возле воды. И если они собирались пойти к пруду, там его обморозит без тёплой одежды. Время было почти половина первого, и он догадывался, что Ромка, скорее всего, уже стоит около калитки. Антон слишком долго возился с аккуратным передвижением — если тетю Аню из пушки не разбудить, то с его собственной мамой лучше не играть. Он с нервным смешком пристраивал пятку к каждой ступеньке — был уверен, что успел уже наизусть запомнить каждый менее скрипучий угол. Обычная проходка по лестнице заняла в два раза больше времени, чем всегда. Это была его вторая ночная вылазка, и Антон содрогался, вспоминая, как был неосмотрителен в первую. На то были, конечно, свои причины — и Слава с Алисой, и милиция… Но тогда он будто вообще не позаботился об осторожности. Сейчас он был так сосредоточен, что чуть подавился воздухом, когда увидел идущий с кухни свет, а следом в него врезались. «Мама!» Антон уже подумал, как будет оправдываться и за свою полную экипировку, за своё бодрствование. Сердце к глотке подскочило, и он едва заставил язык зашевелиться, когда перед глазами замаячило точно такое же испуганное насмерть Олино лицо. Бледное и… в каких-то странных разводах. Антон быстро приставил ей палец к губам, предотвращая чужой вскрик и страшным голосом шепнул: — Молчи. — А ты чего тут… — начала Оля, а потом оглядела его тёплую одежду, скользнула взглядом к входной двери. И, очевидно, сложила в голове два плюс два, потому что брови её взметнулись вверх, а руки упёрлись в бока, — А чего ты тут делаешь? Антон так растерялся, что не особо нашёлся со словами. Оля, конечно, не ябеда, но за подтрунивания над её летним лагерем могла поиграть лишний раз на его нервах, поэтому надо было как-то выкручиваться. — На улицу собрался? — Оля качнулась на пятках, — В такое время? Он коротко скользнул взглядом на кухню. Частичный обзор на стол позволил разглядеть творившееся там безобразие: какие-то фантики, плитки, чашка… Открытый холодильник, за который в дневное время Оле свернули бы шею. Антон упёрся взглядом в её лицо, внезапно ехидно разулыбавшись. Разводы были от шоколада, который Оля, скорее всего, лопала впопыхах, лишь бы не попасться маме на глаза: тайком подъедала свои запасы в ночное время. Возможно, конфеты дали в летнем лагере, возможно, Оля скапливала их за неделю. — А ты чего тут забыла? — нанёс ответный удар он. И вмиг поспешил воспользоваться своим положением: Оля точно не ждала такого выпада. По глупости поражённо раскрыла рот и тут же прижала пальцы к щекам, когда увидела, как Антон таращится на шоколадные разводы. Антон ехидно кинул: — Попалась. — Я ничего не делала! — шёпотом возмутилась она. — И телевизор, небось, по ночам смотришь, да? — И что? Всё равно ты первый… — Маме всё будешь объяснять, — конечно, он не собирался устраивать ей такую облаву. Но желание отыграться подстегнуло ёрничать. Дав Оле пережить всю потенциальную панику, он поспешил красиво закруглить, — Если про меня будешь болтать. — Не буду, — даже слишком быстро кивнула Оля, нервно обтерев руки об пижаму, — Тогда ты тоже про меня… — Не скажу, не скажу, — он хмыкнул, подходя к двери, и шепнул напоследок потише, — Холодильник хоть закрой… И хватит ночью по дому шастать. — Я хотя бы по дому хожу! — зашипела Оля уже на подходе на кухню. Лишь когда она прошмыгнула за дверь, Антон выдохнул — уже успел немного перетрухнуть. И думать не хотелось, что было бы, попадись он маме. Его, конечно, родители в жизни не били, да и сам он вырос для воспитательных хлопков по попе… Но мама точно не оставит без внимания его самовольные «ночные бдения», которые она буквально несколько дней назад просила закончить. Пусть и не имела в виду прогулки за полночь. Когда ночной воздух немного остудил вскипевшее от волнения лицо, Антон чуть расшевелился: аккуратно прикрыл дверь, сошёл по ступенькам крыльца. Он знал, что родители, как и он сам, нараспашку оставляли окна на ночь, поэтому ему следовало быть тихим и снаружи. Гул сверчков звенел в ушах, а в самом посёлке было сонно и безмолвно. На безоблачном небе мерцала наполовину скрытая луна и слегка угадывались звёзды. И только редкие уличные фонари освещали улицу. Всё, как и в прошлый раз, когда Антон выходил ночью с Ромкой. Только если в апреле он неимоверно громко ходил по пожухлым листьям, хрустевшим от тяжести, то теперь шаги глушились порослью травы. А певшие ночные соловьи надёжно укрывали шум от самого Антона. Ромкино лицо, маячившее за калиткой, расплылось от улыбки, едва они пересеклись взглядами. Он уже было распахнул рот, намереваясь что-то озвучить, как Антон быстро прижал палец губам, шикнув. — Ты че… — Ромка, к счастью, машинально перешёл на шёпот, непонимающе и почти обидчиво нахмурившись. Антон вздохнул, покачав головой, а потом кивнул в сторону родительских окон, выходивших во двор. А затем тихо пояснил: — Услышат. — А-а, понял, — Ромка понятливо закивал, приманивая Антона широким махом ладони, — Давай-давай, пойдём… «А то бы я во дворе остался» — это саркастичное замечание почти вырвалось наружу, но Антон воздержался от него, лишь хмыкнув и подбираясь к калитке, чтобы тихонько её закрыть. — Куда идём? — поинтересовался он у Ромки, когда они вышли на широкую дорогу вдоль домов, и тот ответил уже погромче: — Да чё уж… Как прошлый раз, наверное, к пруду. — А до школы не хочешь? — Антон усмехнулся, и Рома, к его большим смешкам, поморщился. — Уй, нет, Петров. Там ноги, блять, моей не будет до сентября. — Все так говорят, — голос Антона понизился, — Но мне рассказывали, что летом там сидит ночной сторож… Ромка аккуратно поддел ему нос, делая лёгкую, шуточную сливу. — Ты не Бяшка, завязывай. — Да хоть бы дал попытаться, — фыркнул Антон, тут же откидывая его руку и засовывая собственные ладони в карманы штанов. — Мерзнешь? — поинтересовался Ромка, и Антон, скептически оглядев его футболку, подметил: — В отличие от тебя, я хоть утеплился. — Я майку снизу накинул, умник, — Ромка слегка пихнул его, и Антон засмеялся в голос. — Как по-старчески! — Да с хера?! — У меня и папа маек под рубашки не носит… Что за дедовская одежда? — Вот спину тебе продует, козлина, — Ромка фыркнул, скрещивая руки, — Я тебя не пожалею. Будешь ныть. — Хорошо, — смиренно согласился Антон. — И не лыбься. — Ага, — он старательно запрятал взгляд, отвернувшись к деревьям, но подстраховка его не спасла. — Ты ж всё равно лыбишься, сволота! — с усмешкой прикрикнул Ромка, и Антон, закусив щёку с внутренней стороны, предложил: — А ты грустное что-нибудь скажи, я перестану улыбаться… — Да щас, — на Ромку эта подначка, очевидно, не подействовала. Он философски заметил, — И без этого тяжко живётся. — Да ну? — это прозвучало так абсурдно от напускной серьёзности, что Антона прорвало на смех. Рома казался ему слишком комичным: в шлепанцах с носками, майкой под верхней одеждой и сварливыми замечаниями. Оттаскать его за щёки хотелось все острее, но Антон держал себя, как мог. — И вот че ржёшь ты? — Ромкины брови поползли вверх, и Антон задиристо протянул: — Я же не виноват, что ты управу на меня найти не можешь… — Управу, значит? — чужой палец вскинулся в сторону обратной дороги, к дому Антона, — Щас пойду и родакам твоим скажу, где ты по ночам шароебишься. — Нда-а? — Антон едва не оскалился, — Тете Ане я тебя тоже заложу! Плакала твоя приставка, а ведь почти вышло! — Тю ты, блять, — Ромка, закатив глаза, ухватился за ворот свитера Антона и натянул его вверх, почти по самые уши, — Всё, молчи. Злишь меня. — Вот как, — ткань приглушала голос, и со стороны слышалось как бубнёж, поэтому Антон поспешил задвинуть ворот вниз, — А если бы свитер мне испортил? — Зашью, — легкомысленно кинул Ромка. — Ого, — Антон хмыкнул, — Вот молодец, ещё и шить умеешь? — Для этого большого ума не надо. Иглу берёшь и штопаешь, белоручка. — Вот оно как, — усмехнулся Антон, — А с чего я белоручка-то? — Неужто трудиться можешь? — Ромка воскликнул с таким притворным удивлением, что Антон, сузив глаза, протянул: — Ага. На работе убедишься. Этой фразой он совсем немного, но не критично — рисковал. Заканчивались границы их общего веселья и начинались новые — там, где Антон должен был провести линию. И обозначить себя, как равного. Он помнил обсуждение работы с последней прогулки. Тогда Ромке эта тема не особо понравилась, и Антон, приглядевшись, удостоверился: вот, опять. Опять Рома отвёл глаза в сторону. Опять меж бровей пролегла озадаченная морщина. Только когда речь заходит о подработке, можно проследить очевидную Ромкину настороженность… Спрашивать об этом сейчас нет никакого толку — Антон только испортит непринуждённую атмосферу. Забросил крючок, ступил на лёд — теперь обратно. Не стоит заходить слишком далеко, иначе он провалится с головой. — Ну-ну, — Ромка ответил усмешкой, на что Антон перевёл тему, собезъянничав: — Ну-ну, — он пожал плечами, а затем лихо вывернул всё в нужную сторону, — Значит, шить умеешь… Я вот — нет. — А по тебе видно, — Ромка, оглядев его, от души ухмыльнулся, весело подметив, — Что ты нюня та ещё. Небось, мать за тебя всё делала… — А с чего вдруг такие обвинения? — возмутился Антон, оборонительно засунув руки в карманы и порадовавшись лишний раз, что неудобных разговоров вышло избежать, при этом всё равно забрасывая удочки, — Сам, что ли, лучше? — А то ты мать мою не знаешь. — А ты просвети меня, что случилось, — предложил Антон, оглядываясь на Ромку. — Да уж чего рассказывать… — Ромка посерел, будто даже слегка втягивая голову в плечи, — Как-то маме поперёк хуйню сморозил, а она мне штаны тогда штопала… Вот бойкот мне и устроили: неделю ходил с дыркой на жопе и жрал, че найду. Антон, совершенно не удивившись такому раскладу событий, взорвался смехом. — Что за ужасная история? — отсмеявшись, он перевёл дыхание, — Так, а потом что? — Что «потом»? — не понял Ромка. Он выглядел таким искренне-непонимающим, что Антон не сдержался от фырканья. — Ты зачем мне историю эту рассказал? — А! — Ромка слегка постучал себя кулаком по лбу, — Короче, дурик ты картонный! Потому что я и подшивать научился, и готовить себе сам… — Уж прости, — Антон не отказал себе в крошечной шпильке, — Мне хватало ума не грубить маме. — Че?! — Ромка, даже понимая шутовской контекст дискуссии, взвился в одно мгновение, попав в капкан Антона. В грудь упёрся чужой указательный палец, — Ты мне левую херь давай не приписывай, слышь… — Да ну? — Антон усмехнулся, перехватывая чужую руку и цепко заключая в свои пальцы, — В зеркало не пробовал поглядеться? — Да конечно, попиз… Выпусти, сволочь! — заорал тот, когда попытался спокойно отстранить ладонь, но Антон уцепился понадёжнее, — Это че такое вообще?! — Прямо напоминает кое-что, — коварно протянул Антон, сверкнув глазами, а затем ухватился за Ромкину ладонь двумя руками, оттаскивая того в сторону от жилых домов, — Прямо, как недавно в магазине… Помнится, я тебе даже ссылку обещал. — Петров, ты с концами… — Тихо, — шикнул ему Антон, и Рома по глупости вмиг замолк, внимательно вслушиваясь, — Людей перебудишь. Позабавило, что Рома, очевидно, не понял того, как играючи с ним вёл себя Антон, поддавшийся каким-то чертям в собственной голове. Захотелось от души побеситься или щёлкнуть Ромке по носу, и он веселел всё больше, когда тот выдал, совершенно проигнорировав последние слова Антона: — Какая, блять, ссылка? Ты здоров? — В лес. — Думаешь, зассу? — ощетинился Рома, юрко извлекая из кармана маленький фонарик другой рукой. И для надежности направил свет прямо Антону в лицо, отчего тот отстранился, сильно жмурясь, — Да-да, грабли в сторону. Антон утёр глаза под стёклами очков, приговаривая: — Ты… В шахту, что ли собрался? — Я просто не хочу как еблан по темени тащиться, — аргументировал Рома, направляя фонарный луч в гущу деревьев, — Тем более, со всякими сомнительными типами… — Значит я теперь, — Антон издал смешок, смахнув выступившие в уголках слёзы, — Сомнительный тип. Ну хорошо, ссылка твоя затянется. — Ой, да завали! — отрезал Рома, и они оба закаркали, как две вороны, пока Антон пытался перебить чужой галдёж своим не терпящим возражений тоном: — Будешь теперь валуны около озера таскать, как бурлак! Допрыгался! — Да, бля, коне-ечно! — Ромку не встрепенули шутливые угрозы. — А ты за языком последи, — поддел его Антон, — И сомнительным меня окрестил, и белоручкой… Забавно, но Ромка наивно повёлся на такое замечание, вмиг оттаяв и похлопав по спине, будто и в самом деле старался… утешить. Мозг был уже немного осоловелый, чтобы оценить с толком всё происходящее, а Ромка, окончательно и будто нарочито уведя Антона с мыслящей тропы, протянул: — Ладно, Антошка. Шучу я. Моя мать вон как тебя любит. — Это утешает, — Антон хитро глянул на того, усмехнувшись, — Она хотя бы сразу во мне хорошего разглядела… Они зашли в лес, и густая, почти черная в ночи, зелень, запестрила тенями на Ромкином лице, из-за чего гримаса, перекосившая того, показалась до безумия комичной. — Ты, бля… — Всё, молчу, молчу… — Антон сделал вид, будто застегивает рот, и Ромка, глянув на это, двинулся вперёд. Выражение его лица оставалось не таким заметным, но взгляд Антону выловить удалось. Смеющийся и теплый. И, почему-то, немного огорчённый. — А вообще, — продолжил Ромка беспечнее, — С моей матерью ты просто сразу любезничал. — Да что ты? Мне и с тобой любезничать требовалось? — нагнав его, поинтересовался Антон. — Конечно. Я ж хороший. — Обязательно, — Антон закатил глаза от такого неочевидного бахвальства, — Главное, не перестарайся. Ромка на это замечание лишь неопределённо хмыкнул. Несмотря на чернильное небо, лес не казался жутким. Скорее надёжным и, возможно, затаённым. Но внутри было теплее, чем расхаживать вдоль домов по открытой местности. А деревья не давали ускользнуть лишним словам — от того их голоса зазвучали тише. Антон с удовольствием вслушался в тихий шелест листьев, когда их заволновал прохладный летний штиль. — К озеру пойдём? — глуховато спросил Ромка. — Отсюда до него можно дойти? — Вполне, — заметил тот, направляя фонарный свет вдаль, — Мероприятие на полчаса. Погнали? — Конечно… Всё хорошо? — аккуратно поинтересовался он у Ромки. Тот, видимо не сразу обработав ответ, лишь неопределённо пожал плечами. Но едва до ушей дошла суть сказанного, как он повернулся к Антону, привычно хмурясь и пытаясь вернуть себе невозмутимый вид. — А че, плохо должно быть? — Почему же, — Антон отозвался беззаботно, даже отправляя Роме короткую улыбку, чтобы заземлить и вернуть разговору прежнюю непринуждённость, — Ты как будто… Приуныл. — Да нормально, — Ромка хмыкнул, отмахнувшись. Антон не собирался никак его продавливать, но от пристального взгляда не смог удержаться. Хватило буквально нескольких секунд, чтобы Рома неодобрительно цокнул, пихая Антона, — Заебешь. Че косишься? — А ты что-то скрываешь? — очевидно подначинал он, пересекаясь с Ромкиным взглядом, с трудом различимым в темноте. Ответ последовал не сразу, а когда прозвучал, то Антон не нашёлся со словами. — Просто вспомнил, как всё вначале было. Паршиво. — Ну да… — Антон отозвался скорее машинально, чем осмысленно, но Ромка и этим удовлетворился, устремляя взор вперёд. И зачем-то продолжил. — Да и ты по сути правильно сказал… Я тебя нихера не разглядел. Поначалу. Антон озадаченно поджал губы, отчего-то едва не замедлив шаг. Сердце так загрохотало при взгляде на Ромкин маячивший впереди затылок, что слова едва проклёвывались через полотно собственных мыслей. Звучало так, будто… Антон тряхнул головой, слегка приоткрывая рот. Слова пока не вертелись на языке. Ромка будто до сих пор стыдился. Или жалел. Во всяком случае, с чего бы ему так уходить в себя, стоило Антону лишь вскользь и невзначай сослаться на их конфликт? — В таком случае, — мягче отозвался он, нагоняя Рому, — Я тебя тоже не разглядел. — Ну ещё бы, — тот резко усмехнулся, — Я тебе и шанса на это не дал. Сразу после школы отпиздил. — Не сразу, — возразил Антон, — Это раз. А во-вторых, мы подрались. Ты точно так же от меня получил. — Да ну? — Ромка, не особо убеждённый, глянул на Антона, и тот, перехватив и выдержав чужой взгляд, припечатал: — Да. Я тебе уже говорил — я никому не дам над собой издеваться. И тебе в том числе, — он сглотнул, — Если я не люблю решать силой — не надо это со слабостью путать. С Роминой стороны не сразу последовал ответ. Выражение лица осталось прежним, однако взгляд, которым он долго и пристально окидывал Антона, преисполнялся чувством, которое трудно было описать. Особенно со стороны. Рома будто рассматривал вещь, которую видел неоднократно. И раз за разом находил новые грани и черты, с упоением их запоминая. Уже такой взгляд было выдержать сложнее, но он отвернулся раньше Антона, буркнув: — Ладно, — и добавил потише, — Извини. Глаза расширились против воли. И, свойственное Антону, но совершенно сентиментальное желание зацеловать чужое лицо и зарыться пальцами в волосы, почти выбило из груди воздух. — Мне изменяет слух? — довольно проворковал Антон, наклоняясь поближе и пытаясь настигнуть убегающий взор. Вокруг всё покрылось тьмой — ладонь легла ему на лоб, прикрыв глаза и отодвигая лицо. — Съеби! — А что так грубо?! — возмутился Антон, прекрасно догадываясь об истинной причине. Можно было повести пальцами по воздуху и уловить жар, идущий от Роминых ушей. Возможно, его вогнала в краску холодная уверенность Антона, возможно — собственные извинения. Но факт оставался фактом — Рома упорно пытался скрыть от Антона недовольное, смущённое лицо. И, спешно натягивая броню, громко раздавал советы: — А ты лишний раз не нарывайся. — Знаешь, — Антон улыбнулся чуть мягче, пытаясь в темноте нащупать Ромину руку. И выдохнул с облегчением, когда ладонь не выскользнула из его пальцев, — Если честно — ты правда был засранец. — Вот уж спасибо, — съязвил Рома — его рука напряглась, — За честность. — Но я не понимаю, — упорно продолжил гнуть линию Антон, — Ты уже извинился. И не один раз. Зачем это вспоминать? — Ну, — Рома сильно нахмурился. Голос его загрубел, пусть он и не стал выдёргивать ладонь, — Извинениями не поможешь. — Это ты так считаешь, — возразил Антон, — Кто-то и извинения из себя выдавить не может. На это тоже решиться надо… Ромка поднял на него взгляд. Всё ещё уязвимый, по-прежнему личный. Несмотря на внешнее спокойствие, Антон с трудом держался уверенно: они с Ромкой ступили на ту территорию, куда никогда не заходили. Никогда Рома не говорил о своих сожалениях и не винил себя так откровенно. — Ты извинился, — повторил Антон, — Я тебя простил. Мне же прощать. Так в чём проблема? Рома смотрел так, будто не хотел говорить дальше. И это почти заставило Антона напрячься. Он едва не выпустил Ромкину руку, но постарался держаться особняком и придать тому немного уверенности. — Херово вспоминать. Всё это, — выдавил из себя Ромка. — Тут ничего не скажешь, — на выдохе пробормотал Антон, — Было трудно… — Помнишь, как Оля свинтила в лес? — после паузы поинтересовались у Антона, и он, внутренне содрогнувшись, сухо отозвался: — Такое забудешь… — наверное, это был один из самых страшных дней в его жизни. Если даже так припомнить — он в жизни не чувствовал столько отчаяния, сколько тогда, — А чего ты про это заговорил? — Вот тогда паршиво мне и стало. — Из-за Оли? — не понял Антон. По Ромке и нельзя было сказать в тот день, что он сильно впечатлился. Но мысли толком не успели забежать вперёд — Рома полоснул по нему наполовину разочарованным, наполовину виноватым взглядом. — Я слышал, как ты ругался с родителями. Антону было так непривычно слышать это. Такой спокойный и одновременно пустой тон, что он сам не сразу вспомнил, что это не самое хорошее воспоминание. — Вот как, — глухо отозвался он, почему-то не желая больше смотреть в чужое лицо. — И слышал, как ты плакал, — Рома, вопреки своей отстранённой интонации, чуть крепче сжал пальцы Антона. Не получилось ничего сказать в ответ кроме как сухое «А». У Антона будто язык распух, а в голове стало так пусто, что постучи — и будет эхо. Конечно, не из-за чего было впечатляться. Рома видел его в разных состояниях: подавленных, агрессивных, отчаянных. Видел в приступах, плачущим или влюблённым. С ним можно быть честным. Особенно сейчас. Так что Антону было нечего прятать. Но почему-то он всё же устыдился. Узнай бы он полгода назад, что Рома всё слышал, то, наверное, сгорел от ужаса на месте. У него были все причины тогда плакать. На это всегда имелись причины, но Антон всей душой не любил проливать слёзы. А уж тем более — иметь тому свидетелей. Единственным за всю сознательную жизнь был Евгений Сергеевич. Один раз, после дискотеки — мама. И Ромка. Но, как оказалось, свидетелем он стал гораздо раньше. — Ты не подал виду, — заметил Антон, вглядываясь в темнеющие ветви, — Что всё слышал. — Да конечно… — слегка нервно и дёргано ответил Рома, — Это вообще мудачьё какое-то… — И что ты тогда подумал? — Антон сглотнул, будто ответ многое решал. Конечно, сейчас уже разницы не было. Но ощущался в этом особенный трепет: Антон буквально мог проникнуть к Ромке в голову, услышать его мнение, о чём даже не думал полгода назад. — Я ничего особо не думал. Просто… — Ромка выдохнул, — Тяжело стало. Скупость его ответа не подкосила интерес Антона. — А с чего ты про это заговорил? — Я не знаю, — чуть резче ответил Рома. Его рука отстранилась, из-за чего пальцы на мгновение опалило холодом, — Ты сказал, что простил, так? — Да. И уж точно не врал, — мягко ответил Антон, с мужеством принимая чужой взгляд. — Ну вот. А мне кажется, что я себя не простил. Он сбился с шага. Антон не знал, что такие слова могут поселить в нём столько противоречий. Возможно, услышь он это тогда, в том же склепе или больнице — послал бы Ромку с его сожалениями на все четыре стороны. Тогда всё, что творилось на душе, было воспалённое, бурлящее и злое. — Не простил? — переспросил Антон, поругав себя за дрогнувший голос. — Да, — серьёзно ответил Рома. Такой твёрдый и одновременно вдумчивый взгляд Антон видел так редко, что сейчас не мог привести иных доводов и возразить, — Если бы я не начал заварню эту… Жизнь подпортил тебе конкретно. — Оля бы всё равно убежала, — Антон попытался аккуратно вставить между Ромкиными аргументами свои собственные, но его быстро укатали. — Это понятно. Но тебе было бы полегче. Может. — Почему ты сейчас решил вспомнить? — вкрадчиво спросил Антон. И не получилось себя проконтролировать. Не вышло удержать вспыхнувшее лицо от глупого, изумлённого выражения, когда Ромка серьёзно произнёс. — Потому что сейчас всё вообще по-другому. — Понимаю… — рассеянно кивнул Антон, и чужие пальцы стиснули его ладонь покрепче. — Я б не хотел, чтобы тебе снова было тяжело. Слова эти прозвучали спокойно, просто, но с затаёнными под тремя слоями переживаниями. Рома сказал так, как умел и как всегда делал — честно и без увиливаний, и это могло обезоружить хлеще всяких завуалированных фраз. Глупая, глупая улыбка так и норовила лезть на лицо, чтобы сделать его смущенным и до сопливого счастливым от Роминого не намеренного выпада. — Не думай об этом, — собственные пальцы аккуратно сжали Ромины, — Такое редко случается. — Вот и неправда, — Ромка чуть потупился, когда Антон остановился и вместе с ним обошёл корягу с другой стороны. — С чего бы? — Антон выгнул бровь, и ответ последовал незамедлительно. — Да вот. Пару месяцев назад, с психологом… — Рома, — Антон хмыкнул, слегка занервничав, — От всего застраховаться не выйдет. Я же не могу горевать пару раз за жизнь. — А люди так не горюют, Тоха. С тобой вечно эта срань происходит… Одна за другой. — Да ну, — Антон веско заметил, — Зато ты рядом был. Рома не сразу ответил. Его кривая ухмылка превратилась в подобие аккуратной, почти неуверенной улыбки. Будто слова Антона и в самом деле дали ему некоторое облегчение. — Да. Хотя бы был. — Ну вот, — Антон почти пропел эти слова, — Да и я себя не очень хорошо вёл. — Когда именно? — они с Ромкой из узкой тропы вышли в чащу, где получилось выпрямить спину и расправить плечи, не опасаясь ветвей. — Когда ты после дискотеки пришёл. Куртку отдать, — быстро выцепил нужное из памяти Антон, и Ромка почти со стыдом отвёл глаза в сторону. — Ну… Тогда оба дел наворотили. — А ты не защищай меня, — ловко вывернул всё Антон, — Виноват был я. И потом ещё взбеленился на тебя ни за что. — Так я же съебался тогда с раздевалки, — Рома закатил глаза, словно возможность возложить вину и на Антона лишь удручала его, — Толку щас на тебя гнать… — А я сказал тебе катиться нахуй, — отбрил Антон, — Задружил со Славой, игнорировал вас… — сейчас вспоминать об этом было не столько плохо, сколько стыдно или страшно. Гордыня Антона стала его худшим козырем тогда. — Так ты и не мог со мной дружить потом, че хочешь-то… — И со Славой тоже мог бы не связываться, — Антон, протянув свободную руку, вытащил из Ромкиных волос пух — к середине июня тополя начали линять, — В этом и соль. Я сам платил за то, что сделал. И виноват тоже сам. Рома угрюмо глянул на него, лишь едва смягчившись от аккуратных касаний Антона. Он не мог найтись со словами, и немудрено. Антон знал что он прав, так что Ромкино сопротивление — простое упрямство. — Да и кроме того… И давай не смотри на меня так, — Антон вскинул нос, — Кроме того. Ты когда меня выручил со Славой… И уже знал, что ничего не выйдет. Но всё равно целовал, — Ромино лицо едва уловимо изменилось, лишь непонятно в какую сторону. В нём отчётливо читалось смятение… Напрочь рознившееся с блеском в глазах. Оставшуюся часть предложения Антон выговорил с трудом, — Без твоего согласия. На этот довод ему не стали отвечать, и непонятно было, согласны с ним или напротив. Лишь Ромкины пальцы слегка нагрелись, будто он занервничал. — Так что я перед тобой тоже виноват. Квиты, — Антон примирительно улыбнулся, и Ромка лишь тогда заговорил, вглядываясь вперёд, будто там виднелся его дом, где он мог скрыться и не сталкиваться с такими разговорами. — Может, ты тогда и не зря это сделал. — Что? — волосы на затылке зашевелились, и Антон повторил враз онемевшими губами, — Насчёт чего ты? — Может, ты не зря тогда поцеловал, — Роме с огромным трудом дались эти слова. Возможно, слишком честные для него. Или заходящие в ту сторону, которую Рома до сих пор в себе едва признавал. — Ты так считаешь?.. — Антон, и сам изумившись, попытался сглотнуть, но напрасно: в горле было сухо. — Да, — Рома нахмурился и выдавил дальше, — Может, я только поэтому и решился потом прийти. К тебе домой. — На день рождения? Короткий кивок в ответ совершенно не внёс ясности. Антону столько хотелось спросить, что он не знал, за что хвататься. Рома никогда не был открытой книгой, если говорить о его намерениях. А Антон так сдерживал себя во всех проявлениях, что разговоров на такие темы у них почти никогда не случалось. От разъедающего любопытства он аккуратно спросил: — Ты уже тогда знал, что будешь делать? — Да, — Ромка на его поражённый взгляд криво и слегка взволнованно усмехнулся, — Ну, ладно, перегнул… С Земфирой не планировал. — Сымпровизировал? — Антон, по ощущениям, всю внутреннюю сторону щеки искусал от волнения. — Вроде того, — Ромкин голос зазвучал теплее. Возможно, его успокоило то, что его слова и мысли волнуют Антона, а не воспринимаются как должное, — А всё остальное — да, знал… — Я понял, — растерянно ухнул Антон, вновь поворачивая голову вперёд, — Смелости тебе не занимать… — Да ну? — от Ромки послышалась улыбка, уже искренняя. А затем явная поддёвка, — А ты что, запаниковал тогда? — Ну знаешь! — Антон хохотнул на выдохе, — Точно не до веселья было, да и… Господи, во всей этой ночной прохладе Антону в голову ударил такой жар, что каждый раз казалось, будто он заглохнет. Не выплывет, не найдётся с объяснениями. Слова подворачивались в последний момент, и он, комкая их в предложения, надеялся, что Ромка поймёт суть. — …Я на такое близко не рассчитывал. — Это да, — так же тихо отозвался Рома. Антону так хотелось спросить больше. Но он отчего-то был уверен: если начнёт уточнять все детали, что ему интересны, целой ночи не хватит. Не стоило так жадно хвататься за всё подряд, у них впереди было целое лето. Но от одного, самого волнующего вопроса Антон всё же не удержался. — А когда ты понял? Насчёт меня… — всё ещё не получалось обозначать прямыми словами. Но у них и так была ночь откровений, как оказалось. Не говорить, как есть — пока что сущая мелочь по сравнению с Ромкиной честностью. — Я-то? — тот улыбнулся себе под нос, очень скромно меряя шагами тропу, — Не знаю… — А ты думал об этом? — Да думал, куда деться, — Ромка вздохнул, — Много думал… Иррациональное, трепетное волнение задрожало на кончиках пальцев. Поровну вместе с интересом, заставляющим Антона навострять уши и ждать новых слов. — …Но хер пойми, когда всё началось… Может, в феврале? Он едва не споткнулся. В феврале? — Врёшь, — на выдохе шепнул Антон, поражённый, — Точно нет, я же… «Сам тебе признавался» — не сказанная вслух реплика вертелась на языке, но Антон, отбросив её, лишь углубился в собственные воспоминания. В душную и одновременно холодную раздевалку. В потерянный Ромкин взгляд, его страшно разочарованное покачивание головой. Звенящую пустоту после, едва тот покинул раздевалку, оставив там Антона после его же слов. «Рядом с тобой всё становится особенным» От воспоминаний хотелось зажмуриться и стиснуть до судороги зубы. Тогдашняя смелость теперь казалась Антону сущим безрассудством. Не будь в нём столько переживаний… или этой несчастной настойки — он бы в жизни не смог пойти на такие риски. — А чего сразу вру? — нахмурился Ромка. — Нет… Извини, — поспешил оправдаться Антон за свою первую реакцию, — Просто… Я не знаю даже, — он бессильно рассмеялся, — Но на дискотеке ты вообще не казался… — Забей хер на дискотеку, — отмахнулся Рома, — Не в ней соль. — А в чём тогда? — Антон чувствовал себя глуповатым учеником у доски. Рома говорил всё так просто, будто очевидные вещи. Поэтому даже задавать вопросы виделось странным. — В Славе. — И снова здравствуйте, — выдохнул Антон, почему-то немного разозлившись, — Соль в том, что я снова на него не похож? Даже как-то скучно… — Ха-ха, — Ромку, очевидно, позабавила реакция Антона, поэтому он, сжав их ладони покрепче, взболтнул рукой несколько раз, — Не барагозь, дай скажу. Антон постарался предугадать, что скажет Рома. Упоминания Славы всё равно давили на него. До конца свою ошибку он принять не смог — слишком стыдно и больно понимать, чем в ненужный момент обернулась глупость Антона. — Когда ты с ним задружил, — подметил Ромка, — Я думаю, что тогда я начал подумывать так… — он запнулся. Остатки прежнего раздражения слегка остыли. — И о чём ты подумал? — медленно уточнил Антон, вскинув брови. И совершенно растерялся под чужим, слегка разочарованным в самом себе взглядом. — Не знаю, как сказать, — Ромка вздохнул, — Херня на языке вертится. — Да почему… — Потому что я ещё тогда это всё странным считал, — грубее, чем до этого, ответил Ромка. Очевидно, они полезли в самые дебри его мыслей. Чужие пальцы в руке Антона опасно дёрнулись. Он поспешил переключиться. Сейчас нужно было как-то направить Ромку, иначе разговор зайдёт в тупик. И они оба останутся со смешанными чувствами. — Ты же знаешь, — мягко заверил Антон, пытаясь заглянуть в глаза, — Что мне можно рассказать. — Да можно, — с раздражённой усталостью сказал Ромка, — Всё можно, просто… Глупо это всё. Антон поборол желание пресечь Ромину нерешительность. То, как он обозначал свои чувства словом «глупо», слегка коробило, но сейчас суть вещей заключалась в ином. Сглотнув, Антон заговорил: — Попробуй объяснить… Если нет — значит не будем дальше… — Да хотя бы вот, — Ромка, немного заведясь, перевёл на него взгляд, — Физра. Когда на волейболе мы были… Помнишь? — Помню, — глухо ответил Антон. Как не помнить. Наверное, последний раз, когда Ромин гнев был обращён на него. И последний раз, когда они оба так полыхали агрессией, что Антон был готов драться на полном серьёзе. Вспомнились собственные провокации через волейбольную сетку. И перекошенное лицо напротив, когда Ромка раз за разом вбивал мяч в блок Антона. — Ты сказал, что ненавидишь… — Я так не думал, — сконфуженно пробормотал Антон, потирая шею. И Рома, внезапно усмехнувшись, выдал мягче: — Да я уж знаю… Но тогда я расстроился. — Сильно? — криво усмехнулся Антон и заработал укоризненный взгляд. — Не пизди давай поперёк… Мне потом, наверное, — Ромка призадумался, — Стало стыдно… Что я вообще до этой херни довёл. А потом и с «Плахой» этой… — он прикрыл глаза, будто ему действительно было тяжело вспоминать, — Я просто злился, а от того и вёл себя, как мудень. — А ты, кстати… — заговорил Антон, возвращая на Рому слегка неуверенный взгляд, — Насчет «Плахи»… — Из-за тебя прочитал, — Ромка кивнул, слегка улыбнувшись. И сквозь его волнение проклёвывалось то тепло, к которому Антон всегда тянулся и которое, наверное, полюбил уже давно, — Ты из-за неё расстроился у Полины… Я и подумал, что нужно узнать, что там, как там. — Расстроился… — Антон иронично усмехнулся, и Рома щёлкнул его по носу. — Приуныл ещё как! Так что не гони тут… — Не сбивайся с мысли, — любезно подсказал Антон. В Ромкиных глазах коротко блеснул смешок. Очевидно, ему было, что ответить на такой выпад, однако он послушно вернулся к тому, с чего начал. И сразу преобразился: голос вновь приобрёл вдумчивость, едва он продолжил. — В общем, когда была вся эта заварня, я всё думал, в чём вообще проблема? Я тебя-то знал дай Бог месяца три — ну и хер с тобой, живи как хочешь и водись с кем хочешь… — Антона могли бы кольнуть эти слова, если бы Рома на самом деле такое испытывал. Но получалось, что нет, — Со мной и Бяша говорил… — Бяша? — переспросил Антон, — А что он говорил тебе? — Ты после «Плахи» взбеленился. И он заодно, — Ромка вздохнул, — Говорил со мной, чтобы я отъебался от тебя. И перестал говниться. — Получается, Бяша мой герой? — Антон постарался пошутить, но Ромка лишь фыркнул, вскидывая подбородок. — Нихера не герой! Ему просто по барабану было… — Я так не считаю, — возразил Антон, пересекаясь со скептическим Роминым взглядом. — Да ну? — Да ну, — перекривил Антон, — Бяша тогда один был, кто всегда со мной разговаривал. И руку пожимал, и помощь предлагал, — Антон стрельнул в Ромку колким замечанием, — Если он не злился на меня, это не значило, что ему по барабану. Ромка, когда они сверлили друг друга сердитыми взглядами, отступил лишь спустя пару секунд. — Ладно, ладно… — он прикрыл глаза, — Это уже я опять херню городить начинаю. Конечно, Бяшке не по барабану. И не бывает никогда… — Ромка попытался объяснить, — Но тогда я думал так. И то, что я говнился на тебя — я думал, что делаю по справедливости… — Даже не знаю, что сказать… — Антон усмехнулся, отворачиваясь. Щекотливая тема, на которую они перешли, вынуждала тщательно взвешивать всё, что он собрался говорить, — А Полина? Она тебе что-нибудь говорила? — Нет… Так, как Бяшка — нет, — Рома покачал головой, — Видно было просто, что ей не по душе. Но ты её тогда обидел, видимо. — Да, — тихо подтвердил Антон, — Очень. — Ну вот… Может, поэтому она так не впрягалась рьяно. Да и тогда начались её эти дела московские. — С консерваторией? Ромка кивнул. — Она пахала как конь. Поэтому что там со Славой и Алисой — всё мимо кассы прошло. На это не было времени. — Понял. — Так вот, — Ромка прочистил горло, — Я из-за Бяшки сам себя понимать перестал. Зачем вообще пристал к тебе? Задружил со Славой и ладно. Но как, сука, меня корёжило от этого… — он набрал в грудь побольше воздуха, будто и в самом деле пытался удержать себя в руках, — И я ниче поделать не мог. Просто покоя нихера не было. А потом… — Соревнования? — догадался Антон. И, судя по короткой улыбке, попал в самоё яблочко. — Ага. Соревнования, — Ромка сглотнул, — Я не хотел, чтобы ты ехал. — Вот это сюрприз, — нервно ухмыльнулся Антон, и Ромка заголосил пуще прежнего. — А вот нехер! Я не хотел, чтобы они по пизде пошли, если я опять начну злиться. Или ты начнёшь подначивать… — Я не начинал… — Я знаю, но ты, блять, тоже не святой был, — Ромка потёр переносицу, — Короче — не хотел я, чтобы ты ехал. И отвлекаться тоже не хотел. А потом, когда мы играть стали, я ещё был вначале на иглах… — он на секунду замолчал, будто подбирая слова. — Что потом? — Антон бы поругал себя за нетерпеливость, но ничего не мог с собой поделать. — Ух, — Ромка длинно выдохнул, — Пока игра шла, мне так паршиво стало, что мы вообще в этом варимся. Ты играл с нами, и ты был такой же. — Прости… — аккуратно вставил Антон, — Я просто не совсем понимаю… Рома отвёл взгляд, задумавшись. — Ты так же играл. Бегал. Раздавал пасы Бяшке, мне. Даже лажал так же. Всё как раньше. И мне тяжко было от того, что я не могу тебе стукнуть кулака. Или поговорить. Потому что ты не с нами уже. Особенно, когда игра кончилась и мы хотели пятерню отбить. — Да, я помню это… Весёлое Ромкино «Ай-да!» как живое всплыло голове. Ровно так же, как и растерянный, с остывающим торжеством взгляд после. — Я тогда решил хотя бы в последний раз с тобой поговорить. Чтобы отвадить от Славы. И когда ты спросил, злюсь я или нет… — Ты сказал, что нет… — закончил Антон. — Ага, — Ромка кивнул, издав болезненный смешок, — Но мне кажется, что я такой тупой… Потому что я, блять, ужасно злился. Всё время. А тебе сказал вот это… — в Ромкином голосе засквозила такая уязвимость, что Антон не стал и слова говорить, давая тому закончить мысль до конца, — А ты потом и дальше общался со Славой, и от этого ещё хуже было. Потому что я уже знал, что больше ниче сказать не смогу… И что надо вообще это кинуть всё, потому что… — он облизнул губы, — Да бля, потому что мы дружили с тобой меньше, чем вся эта канитель тянулась. Поэтому я не понимал, нахера я цепляюсь, если всё уже. И зачем я потом рванул за тобой, когда с психологом твоим всё началось. — Да, — голос Антона звучал глухо. Даже слишком глухо, — Ты действительно мог это не делать. — Но я всё равно делал, — Ромка вернул ему серьёзный взгляд, — Тогда и начал понимать. Что? Как же велико было желание спросить. Почти болезненное любопытство закололо пальцы, губы, лишь бы Антон это произнёс. И он бы так и сделал, не будь это таким волнительным. Казалось, что любое слово нарушит то, что Рома хотел ему донести. И тот старался. — Я тебе раньше ещё сказал, — начал он, чуть крепче стискивая ладонь Антона, будто желая перенять немного решимости, — Что ты не похож на Славу. Ты другой, все дела… — Рома фыркнул, — Но нет. Это херня. Суть была вообще не в этом. Антон даже не мог заставить себя мысленно испытать реакцию. Всё его существо замерло, проживая каждое Ромкино слово в реальном времени. — Если бы ты просто был, не как Слава… Будь ты просто обычным нормальным пацаном, как наш Тихон или Женя, и мы с тобой повздорили — это другое дело. Я бы киданул это сразу и не думал даже. Забыл бы. Сердце запальчиво колотилось в глотке, в висках… Антон едва слышал тихие, но важные слова. — И то, что я там злиться на тебя не могу — тоже пиздеж, — Рома внезапно улыбнулся, — Я же злился… Ужас, блять, как злился. Что ты дуришь, что ты глупый, вечно огрызаешься… Мне хотелось на тебя разораться просто. Так что я очень даже мог беситься, — перед следующими словами на пару секунд зазвенела тишина, — Но просто тебе даже делать ничего не надо, чтобы я всё схавал и простил. И мне жалко не будет. И не потому, что ты на Славу не похож, — Ромкин взгляд, спокойный, пусть и всё ещё слегка настороженный, нашёл растерянные глаза Антона в полутьме, — А потому, что я никому, кроме тебя, это с рук бы не спустил… Дело в тебе, Тоха. Антон знал, что, возможно, не стоило приравнивать эти слова к признанию. Не стоит придавать им такое значение, чего Ромка, скорее всего, не ждал. Но он попросту не удержал себя. Не смог сдержать тихой и щемящей улыбки. Не смог не расплавиться от таких слов, которых в жизни от Ромки не слышал. И даже не надеялся услышать. Слова были интимнее любого признания, потому что Рома сказал их, стесняясь, злясь, сомневаясь — но вверил их Антону. Вместе с собой. И попросту не получалось выдержать такой поток самых чистых, светлых и честных эмоций. Даже если Рома не собирался говорить это, смущался, называл «глупостью» — но это было так честно. И он так искренне обозначал свой выбор: быть тем, кто простит всё от Антона вопреки любой логике — что другого и не требовалось. — Спасибо… — очень тихо отозвался Антон, мягко стискивая Ромкину нагревшуюся ладонь своими пальцами. Если бы он мог — донёс бы всё словесно. Но нарушать эту хрупкую атмосферу не хотелось. Оставалось лишь надеяться, что за этим коротким ответом Ромка разглядит неподдельное счастье, которое было вызвано им. Антон повернулся к нему, давая разглядеть себя, когда они вышли к самому пруду. Возможно, он выглядел до неприличия счастливым, потому что Ромка вспыхнул мгновенно, скорее всего, осознав, сколько позволил из себя вытянуть. Антон не сдержал хохота, когда тот накрыл его лицо ладонью и заорал, отворачивая от себя: — Хватит, блять! — расслышав смех, Ромка взбеленился ещё больше, — Перестань, скотина! — Хорошо, — отдышавшись, выдал Антон, отстраняя от себя чужую руку, — Хорошо, я перестал… Прости. Наверное, он никогда не видел столько смущения на Ромином лице. Немудрено, потому что это был первый раз, когда он позволил себе предстать в таком уязвимом ключе. И Антон был многое готов сделать, чтобы увести разговор в другое русло и дать Ромке выдохнуть. А потому начал нарочито серьёзным тоном: — Знаешь… Пора развеять все тайны. — О-о, блять, — ничуть не поведясь на это, протянул Рома, — Мне уже не по себе. — Когда мы с ребятами встречались, — так же сурово продолжил Антон, — Ты мне так и не рассказал, где достал бруснику. — Пф! — вопреки своей пренебрежительной реакции, Рома всё же сконфузился, тихо произнеся, — Тебе скучно будет это слушать. Антон взвился в притворном возмущении. — Ты издеваешься?! Не говори за меня! И лучше колись. Ты пообещал рассказать… — Не помню, — веско заметил Ромка, понемногу отходя от собственного смущения, — Чтоб я ещё чето тебе обещал. — Обещал-обещал, — Антон кивнул, — Просто забыл. Но ты не волнуйся — я запомнил за тебя. — Ну ты! — Ромка, до того державшийся, всё же засмеялся, взъерошив Антону волосы, — Плут! — То есть я плут, — Антон указал на себя пальцем, — Я не плут! Я просто хочу правды… А ты даёшь обещания, которые не помнишь! — Да не давал я! — взвизгнул Рома, когда Антон ухитрился ткнуть его под ребра. Оставалось лишний раз порадоваться тому, что они ушли от домов, потому что Ромины вопли, прокатившиеся над прудом, были способны переполошить стаю птиц.

***

Долго стоять на одном месте было не так весело — около воды, как Антон и думал, холод был особенно пробирающий и зыбкий. Сразу идти в лес не хотелось, поэтому они позволили себе с несколько минут постоять и разглядывать частую россыпь звёзд на небе. И если для Ромки это было обычное зрелище, то Антон, живший в городе, где в небе регулярно витали пыль и газ, рассматривал поселковые просторы с огромным интересом. — А вообще, — протянул он, запрокидывая голову, — Если приглядеться — их будто всё больше и больше… — Ну конечно, — Ромка хмыкнул, — Глаза привыкают-то… А вообще их тут всегда много. Летом особенно. — Ещё некоторые мерцают, — Антон вгляделся в одну звезду, особенно яркую. — А ты знаешь, — хвастливо заговорил Ромка, — Как без компаса по звёздам всё находить… — Полярную звезду разглядеть надо? — Антон, повернувшись к Ромке, увидел его кивок и довольно улыбнулся. К огорчению другого. — Ну бля, — тот недовольно поджал губы, — Я надеялся тебя погонять. — Тысяча извинений, — Антон с усмешкой закатил глаза, скрещивая руки на груди, — Но если тебя это обрадует — я не умею созвездия искать. — Ну, это просто, — Ромка благодушно закивал головой, — Меня Бяшка учил. Он ж следопыт у нас, — весело хмыкнув, он подошёл к Антону, вместе с ним вглядываясь в небо и параллельно выключая фонарик, — На Урале-то ночь ясная всегда, поэтому всё быстро ищется… — У меня всё равно в картинку не складывается, — пробубнил Антон, — Ещё же нужно понимать, где звёзды, а где — планеты… — Тут тоже ниче сложного, — мягко ответил Рома, — Ты ж сам сказал, что какие-то мерцают. Обычно это и есть звёзды. Они ж вечно полыхают, свет от них не всегда ровный. А планеты обычно поярче… И светят ровно. Вот это, наверное, — он кивнул на яркую мерцающую точку справа, — Может, планета… — Ну-ка, Галилей, — озорно поддразнил его Антон, — Скажи-ка мне, а это Венера? — Я тебе не учёный, — Ромка нахмурился, зачем-то продолжая смотреть, — Может, Венера… Почему-то факт, что он пытался как-то просвещать Антона, умилял сильнее, чем следовало. Так что он просто не мог отказать Ромке в том, чтобы немного покрасоваться своими знаниями. — Так, а созвездия как искать? — уточнил Антон, и тот с удовольствием отвлёкся. — Тут легче всего, — пробормотал Ромка, поворачивая голову и щурясь, — Полярная в Малой медведице… Но Большую легче найти… Её круглый год видно… — Где? — Антон, следя за ним, попытался развернуться в том же направлении. — Да не туда смотришь, — проворчал Ромка и, внезапно схватившись за голову Антона, повернул под своим странным углом. Встал позади и ткнул пальцем, очерчивая неясную фигуру, — Вот, видишь? Честно говоря, Антон не знал, на что рассчитывает Ромка, тыча пальцем в разных направлениях. — Не совсем, — угрюмо произнёс он, искренне пытаясь найти взглядом квадрат, который Ромка обозначал снова и снова. — Да смотри, — ничуть не обиделся тот, — Видишь ковш? На него должно быть похоже… Это вогнало Антона в ступор ещё больше. На небе и так с трудом что-то угадывалось, а искать какой-то ковш было выше всяких способностей Антона. — Давай, ты ж художник, — приговаривал Рома, — Перспектива и вся лабуда… Ну что, видишь? — Вижу… — великодушно кинул Антон, и Ромка встал напротив него. За пристальным взглядом последовало обличающее: — Пиздабол. — Прости. Ромка, ничуть не убеждённый таким скупым извинением, вновь встал позади Антона, говоря всё так же спокойно, отчего лишь хлеще давил на совесть. — Вот, погляди… Видишь звезду яркую? — Как тебе сказать, — вздохнул Антон, — Вижу… И не одну. — Не зли меня, — вопреки своим словам, Рома лишь задиристо засмеялся, — Смотри, куда я тебе показываю… Там одна светит. Видишь? Антон только хотел прекратить измывательство над своим замыленным взглядом, как смог с помощью Ромкиных указаний действительно разглядеть мерцающую точку. — Вроде вижу, — шепнул он, приглядываясь, и Ромка, явно обрадовавшись, перехватил его руку, указывая на звезду. — Во-от. Она находится в хвосте у большой медведицы… — Ромка повел руку вверх, — Вот такую линию делаешь… И вот ковш! Их руки описали фигуру, и Антон, действительно постаравшись, смог, наконец, разглядеть, о чём Ромка толковал ему. Если смотреть внимательно, то действительно можно было увидеть и линию между точками, и этот ковш… — Теперь вижу, — с облегчением произнёс Антон, буквально затылком ощущая чужую обрадованную улыбку, — Но это не так легко. Так что ты молодец. — Да ерунда, — отмахнулся Рома, — Ты бы видел, как мы с Бяшкой этой херней занимались. — Часто? — Постоянно, бля! С его ночёвками в палатках… Он тогда был как в жопу ужаленный. — Почему же? — Антона рассмешила такая формулировка. — Его как-то на окружающем мире похвалили, потому что он вспомнил фамилию Терешковой… И знал, какая планета ближе всех к Солнцу. Этот еблан решил, что у него дар к астрономии. — Это похвально, — Антон засмеялся вместе с Ромой. — Бля, как я от него натерпелся… — тот длинно выдохнул, — Он начал всё это изучать. И начал мне про созвездия говорить. Ты не думай, я ещё тупее был — нихера разглядеть не мог. Тебе хотя бы объяснишь — и ты вроде понял… — Я смог только одно созвездие разглядеть, — подметил Антон, — Это ещё мало что значит. — Ага. А этот урод заставлял меня на всё таращиться. Объяснял два-три раза. Я ниче не находил. И он злился и орал, что я тупой. — Бедолага, — с совершенно неискренним сочувствием протянул Антон, и Ромку это совершенно не впечатлило. — Когда я сказал, что он хернёй страдает, он обиделся. Два дня со мной не говорил. Но обед мой жрал, падаль, — Ромка усмехнулся, а потом закривлялся, — А потом как-то разорался на меня, мол, «Я делом занят! Потом в посёлке будут говорить — ой, тут Будаев учился, он галактику открыл!». — Боже, — Антон, давясь смехом, прикрыл рот, — Это даже мило… Сколько Бяше было лет? — Да это в классе шестом было. Он наговорил и разревелся, — Ромка вздохнул, — Мне стало стыдно пиздец, и я сам предложил с ним поучить. Сидел и созвездия смотрел… — Хорошо, что ты его поддержал, — Антон вновь вгляделся в большую медведицу, запоминая её черты. — Ага. Бяшка кинул потом астрономию, конечно, как физика началась, — Ромка иронично усмехнулся, — Но зато я теперь хорошо созвездия знаю… Там вот, например, — Ромка указал в другую сторону, — Андромеда. А повыше — Кассиопея. Так непривычно было слышать от грубоватого или озорного Ромки такие слова, что Антон с упоением цеплялся за каждое слово. И если Андромеду он хотя бы знал… — Кассиопея? — переспросил Антон у Ромки. — Ага. Она в мифах была, — ответил спокойно тот, разглядывая созвездие, — Древней Греции. Гордая была дохера. Выкобенивалась, что самая красивая, и Посейдон её на небо загнал, чтоб неповадно было. Вот и сидит она там вниз головой… Антон слушал с таким интересом, будто завтра предстояло защищать докторскую по этой теме. — Я не знал об этом, — впечатлённый до крайности, заметил он, и Рома явно смутился. — Да ниче такого… Меня просто мать заставляла героев Эллады читать, — он вздохнул, — Потому что её в детстве заставляли — интересная она такая, конечно! Вопреки тому, как Ромка отмахнулся, Антон настоял: — Но здорово же, что ты мне про это рассказал. Я в этом вообще не разбираюсь… — Ой подхали-им! — расплылся Рома в улыбке, однако, охотно принимая похвалу. Антон неодобрительно цокнул, вновь вернувшись к своей хитрой манере: — То есть ты все мифы знаешь? Рома чуть стушевался. — Ну не прям все… Про Персея знаю. Геркулеса. Тезея… — А расскажи-ка мне миф, — обрадовался Антон своей подводке, — Про то, как Ромул за брусникой в тайгу ходил… Ромка заржал, поворачиваясь к Антону. Очевидно, шутка застала его врасплох, но позабавила от души. — Какой ещё Ромул? — Так вроде основателя Рима звали, — Антон засмеялся, — У него брат ещё был… Рем. — Остряк… — Ну так что? — не сдался Антон, — Знаешь миф такой? — Ох, Тоха… — Рома вздохнул, когда они двинулись обратно в лес, — Всё равно не догоняю, что ты хочешь такого услышать… — Только правду, — просто и честно отозвался Антон, и Ромка внезапно расплылся в улыбке. — Правду тебе подавай, значит… Ну хорошо, — он, включив фонарик, поднёс его к лицу, будто собирался вещать страшные вещи. И гробовым тоном добавил, — Ни в какую тайгу я не ходил… Почти сразу Антон обличающе ткнул в него пальцем. — Врёшь! Всегда в декабре брусника росла, это все знают… Завязывай меня дурить! — Ты просто наивняк, Тоха, — Ромка направил луч вперёд, — На самом деле тебе все в уши ссали, и нет никакой брусники в декабре… Но я кое-как смог её найти… — Видимо, не в тайге, — съязвил с усмешкой Антон. — Не в тайге… Но на рынке есть всё. — Рынок? Звучит так себе… Что это за место? Там была медуза Горгона? — Бля, прекращай, шутник херов! — прыснул Ромка, бодая Антона, — Хуже! Там были бабки… — Бабки? — Антона так обескуражило последнее Ромино заявление, что он даже вышел из образа идиота, — И что же они такого делали? — Да цену, бля, до небес взвинтили! — выругался Ромка, — За бруснику. Её там дай Бог горсть была… Я начал торговаться. — Видимо, неудачно? — посочувствовал Антон, и его напускное сострадание только вывело Ромку из себя. — Сука, ничего не говори даже… Они мне нихера не продали. Так что пришлось пахать как конь. — Ты сказал, — припомнил Антон, старательно держа голос ровным, хотя хотелось прыснуть и завалиться набок, — Что чуть не убился из-за этих ягод… — Так и есть, — мрачно резюмировал Рома, — Меня на складе чуть не разъебала лестница. Но в итоге я день на рынке отпахал… За прилавком был, таскал всё. Вот мне они и сбагрили бруснику… Сука, я когда её получил, мне хотелось назло ягоды разъебать. Что мне из-за них пришлось столько въебывать… — Зато, — попытался оптимистично выглядеть Антон, — Я думаю, этим бедным старым женщинам больше никто так не помогал… — И вовек не поможет! — завершил милую речь Ромка, — Могли бы просто со скидкой продать… А в итоге надо было день отработать. — А за сколько ты хотел купить? Антона с его интересом быстро укатали. — Не скажу. — Ну понятно, секретничаешь, — со знанием дела отметил он и заслужил недовольный взгляд, — Да уж, сколько тебя ещё разгадывать… — А ты не торопись. — И не собирался… — Антон, побродив взглядом по окрестностям леса, с весельем заговорил дальше, — Пока у меня вообще не особо получается. — Н-да? Антон совершенно не обиделся на насмешку в Ромкином голосе, лишь продолжив. — А то. Только от тебя всё узнаю… И как ты бруснику достал. И когда понимать что-то начал. И зачем на день рождения мой пришёл… — бросив на Ромку задиристый взгляд, Антон протянул с совершенно гадкой интонацией, — С песнями он импровизировал. Романтик! — Да бля, не начинай! — в Роминой интонации сквозил сдерживаемый смех, так что Антон, подхваченный волной веселья, не думал останавливаться. — А когда песни «Зверей» дарил — тоже специально? — С чего бы? — Ромка хмыкнул, когда они зашли обратно в чащу. Плотные деревья заключили в полную темень, даже луна с трудом продиралась. — Там и солист с твоим именем, — фыркнул Антон, — Рома Зверь, ну-ну! Того согнуло пополам от смеха, вызванного абсурдными комментариями Антона. На секунду фонарный свет, прикрытый Роминым телом, пропал, но потом тот распрямился, глядя на Антона и утирая один глаз и продолжая отсмеиваться. — Ты чего так развеселился?.. — А ничего! — Антон всплеснул руками, громко усмехаясь, — Я просто тебя разгадываю… Вдруг ты и в диски посыл закладывал! — Ну уж так далеко я… — Рома, извини, но мне надо бежа-ать! — Антон внезапно завыл одну из песен «Зверей» прямо тому в лицо, — Дела-а, пойми-и, дела-а, дела! Он не выдержал и расхохотался — шок вперемешку с ужасом до безумия смешно перекосил чужое лицо. Рома аж весь застыл. Ну ещё бы, Антон в жизни при нём не пел. Смех так подкосил его, что он бы и рухнул в мягкую траву — удержался лишь чудом. — Тоха, — сморщившись, выдал Ромка, — Больше не пой ни за чт… — Рома извини, у меня самолё-ёт! — даже не удосужившись дослушать, заверещал Антон, — Москва-а, Ростов, Казань, Москва! — Ты все города перепутал! — Ро-ома извини, но мне надо бежа-ать!.. Антон пел, явно очень криво и путая слова, но каким же свободным и непринуждённым он себя чувствовал. Будто оказался в другом мире. Не там, где они с Ромой были одни и не нужно было сталкиваться с последствиями. А там, где Антону ничего не требовалось делать, чтобы чувствовать себя счастливым. Где он мог вопить строчки песен Ромке в лицо, а тот смотрел на Антона с подлинным упоением. Где можно было не бояться перебудить людей. Где все тягости остались позади, а новые, грядущие, даже не успели сформироваться. — …Москва-Милан-Москва! — исправился он, закончив с припевом, и запрокинул голову, смеясь в полный голос. По Ромкиному скисшему лицу можно было и не гадать, какого он мнения о вокальных талантах Антона. Щёки уже болели от смеха, поэтому он, распрямившись, попытался отдышаться, пока лицо напротив, смягчаясь, явило ему очень вдумчивое и внимательное выражение. Чуткий, серьёзный взгляд прошёлся по лицу Антона, по улыбке, уголкам глаз, в которых от смеха застыли мелкие слезинки. Будто заново запоминало. — На бис? — прыснув, уточнил Антон. Короткая улыбка прошлась по Роминому лицу, прежде, чем он, подавшись вперёд, щёлкнул кнопкой фонарика. Когда тьма укрыла их обоих, застелила собой взор и, кажется, добрую половину звуков, Антон запоздало встрепенулся. Чужие пальцы, коротко пройдясь по его шее, сомкнулись на воротнике свитера, подтягивая на себя и будто указывая, где опора. Но едва лёгкое движение остудило враз вспыхнувшее лицо, а к губам с тихим вздохом прижались чужие, Антону выбили и без того рыхлую почву из-под ног, и всё, что он успел сделать — прижать ладонь к чужой щеке. Искрящееся веселье, почти неприкрыто бушевавшее в нём с пару секунд назад, заглушилось чужими действиями, обескураживающими всякое баловство. Может, поцелуй для Антона и был данностью. Особенно теперь, когда немало между ними случилось и случится потом. Это не должно было разгонять такой поток тепла, заструившегося по венам. Но разгоняло. И удивляло всё так же, как и впервые. Для Ромы никогда не было проблемы в том, чтобы доносить свои мысли прямо. Его честность и подвешанность на язык всегда были при нём. Но это был тот случай, что и на дне рождения Антона. Роме не требовалось говорить. Этот поцелуй, прямые касания, аккуратное, сдержанное дыхание напротив — всё шло от самого сердца, которое Рома не боялся вверить в чужие руки. Собственный хриплый вздох был, наверное, последним, что Антон успел издать прежде, чем позволил этой пучине увлечь себя. Он стремился вкусить по максимуму всё, что Рома мог бы дать ему: чуть шершавый от жары предыдущих дней рот. Трепет ресниц, густых и почти до абсурдного нежных для Роминого лица. Пальцы на шее, разогревавшиеся всё стремительнее, будто Рома медленно томился, наливаясь жаром. Кто-то из них шагнул чуть вперёд, прижимаясь ближе друг к другу, и Антон почувствовал, как меж лопаток ложится чужая ладонь. Он весь подобрался. Близко. Таких поцелуев, набиравших обороты, у них не случалось уже давно. Бесконечное хождение вокруг да около, когда Антон не решался подобраться к Роме или снова заглянуть в гости, сгущало краски. Но сейчас он будто выплыл со дна на поверхность и никак не мог надышаться. Ромино лицо горело под пальцами. Другая рука, аккуратно погладив шею, легла на затылок, и тот, сразу откликнувшись, прильнул к ней, из-за чего Антон подался вперёд, нагоняя чужие губы. Ему было так голодно, что он, смяв поцелуем рот, не сдержал в себе порыва аккуратно сомкнуть зубы на чужой губе, отчего Ромкин хриплый выдох эхом раздался в ушах. Снизу всё потяжелело, откликнувшись на чужую уязвимость. Влажное прикосновение скользнуло по губам, и Антон, приоткрыв шире рот, подался вперёд, почти болезненно впечатываясь собственной грудью в Ромину. Интимность и хрупкость, с которых всё началось, грелись как на медленном огне. И Антон плавился вслед за ними, утопая в тягучем, но опасном напряжении, очень откровенно показывающем, что он не сможет держаться так всё время. Ему не хватит исключительно такого поцелуя, ведь он знал, каким резким и выбивающим дух Ромка может быть. А теперь от почти целомудренной сдержанности, что он демонстрировал весь месяц, мало что оставалось. И это было мучительно: не иметь возможности повторить всё то же самое и прожить это с толком, без противоречий, со спокойствием. А не урывками, вслепую и так яростно, как это случилось месяц назад. Такие полумеры загоняли Антона в угол. И довольствоваться лишь ими напоминало попытки избавиться от привычки, въевшейся под кожу. В последний раз скользнув рукой по волосам Антона, Ромка с протяжным вздохом отстранился, пытаясь отдышаться и, тем не менее, не отдаляясь всем телом. Его руки всё ещё оставались на месте: одна на затылке Антона, другая — на спине. К понемногу трезвеющему сознанию вновь возвращались мысли, и Антон, сглотнув, понял, что Рома вновь остановился, едва поцелуй стал резче обычного. С одной стороны это правильно, а как ещё? Они же не два идиота, чтобы устраивать случку посреди леса. А с другой стороны Антону казалось, что будь они и у Ромки дома, то тот пресёк бы близость. Снова. — Знаешь, — Антон, усмехнувшись, шагнул чуть в сторону, высвобождаясь из чужой хватки, — Иногда мне кажется, что ты меня шарахаешься. «Не дави на него» Конечно, конечно не стоило давить. Но придёт ли это всё к какому-то завершению? Или Антону без конца придётся расхаживать на цыпочках, лишь бы не напороться на мину? — А чего боюсь сразу? — хрипло уточнил Ромка, и Антон весь подобрался, с какой-то сладкой язвительностью подмечая, что именно он и был причиной чужого поплывшего голоса. Он увидел чужой, блестящий и преданный, как всегда, взгляд. Внимательность, с которой Ромка тянулся к нему, и… Господи, это было так нелегко. Это пауза только сейчас? Или теперь так будет всегда? Ты хоть сам этого хочешь? Или я действительно давлю на тебя? Почему это всё так ощущалось, будто они застряли? Антон бы хотел спросить это. И это стоило сделать уже давно. И наверняка Рома сам догадался, о чём его спрашивают, просто решил либо спасовать, либо уточнить… Уже давно пора было что-то предпринимать. Антон сглотнул ещё раз, обнаружив, что от зудящего желания спросить он впился ногтями в собственные ладони. Ему так это требовалось… Но как можно было делать это сейчас? После того, как Рома делился с Антоном самыми своими потаёнными мыслями. Как признался в своём видении Антона, как исключительного человека. Как показывал большую медведицу и делился подробностями ужасной истории с брусникой? Антон мог бы встребовать объяснений насчёт близости. Куда им двигаться дальше и что делать. Он бы имел на это право. Но оставалось только внутренне гореть под кожей, потому что он не мог равнять свои шаги с Ромкиными. Разность присутствовала во всём, и Антон правда не мог рассчитывать, что Рома воспримет всё схожим образом. И ведь тот старался… Не дави на него. Антон чувствовал себя, как почти вырвавшийся на свободу зверь, которого загоняли обратно в клетку кнутами. Даже вдохнуть не получалось — он напрягся всем телом. Собственный постулат «не давить» жёг до рубцов, но всё, что оставалось — это стерпеть. Не за просто так, конечно. Сегодняшняя ночь и этот разговор стоили того. И от такой искренности в Ромку можно было влюбиться хоть по второму разу. Так что сейчас… — Просто… — он запнулся, не сразу найдясь со словами, а потом пожал плечами, — Резко закончил как-то… Всё в порядке? …Оставалось в очередной раз набраться терпения и сбавить темп. Ромка, коротко скользнув по нему взглядом, вполголоса ответил: — Да нормально, конечно… Это был, наверное, один из немногих моментов, когда Антон с трудом мог сказать, честен перед ним Рома или же нет.

***

До посёлка шли молча, лишь едва перекидываясь словами. Тишину, которая установилась между ними, трудно было назвать уютной, но Антону грел душу факт, что чужая ладонь почти сразу раскрылась навстречу, едва он потянулся к ней рукой. Поэтому идти так, стискивая Ромины пальцы, было спокойнее. Это было лучше отчуждения, в которое легко можно было впасть. Тиски немного отпускали его, и Антон, возвращаясь мысленно к близости, которую отчаянно жаждал и не мог от Ромы получить, приходил к некоторым выводам. Пока рано было их воспринимать как идею, а уж тем более — озвучивать. Если он так заявит, прозвучит слишком ультимативно, и это легко может вывести Рому из себя. Но Антон всё же сделал пометку о том, чтобы выносить эту мысль в голове как следует. И, по возможности, облечь её в слова… На тот случай, если Рома, лидирующий и берущий всё в свои руки, вновь остановится в пиковый момент. — Ты в итоге, — поинтересовался Антон, когда они, наконец, вышли из леса на открытую местность. Сразу стало прохладнее, — Что думаешь насчёт подработки? Ты с нами? Ромка длинно вздохнул. — Не нравится мне всё равно это… — Да почему? — протянул Антон, шагнув вместе с Ромой на тропу и с каким-то замиранием внутри отмечая, что Рома руку не отстранил даже несмотря на то, что они подходили к посёлку. — Потом расскажу, — ловко вывернулся тот, — А то уже и так долго расхаживаем… Испытывающе глянув на него, Антон выдал: — Думаешь, схитрил? — Знаю, — съехидничал Рома, снова взболтнув их руки, — Да пойду я с вами, куда деться… Не отпускать же в город. — Да мы и не такие беспомощные… На замечание Антона Рома лишь закатил глаза. — Даже не пизди. Ещё в херню вляпаетесь какую-то… — Ну-ну, — фыркнул Антон, — Если тебе так спокойнее думать, то мы тебя, так и быть, возьмём с нами. Рома прыснул на эту очевидную подначку, слегка опустив голову, чтобы скрыть улыбку. И от этого Антона совсем чуть-чуть, но накрыло грустью: понемногу они должны были выйти на тропу к его дому. И, судя по тому, как Рома неспешно вышагивал по траве, как оглядывался по сторонам, будто силясь найти вещь, на которую можно отвлечься — он тоже не хотел, чтобы Антон уходил. Несмотря на это никто из них не пытался растягивать время напускными, ненужными разговорами. Антон довольствовался Роминой тёплой рукой и короткими переглядками с ним, которые неминуемо заканчивались улыбками. — Ты, кстати, — заметил Рома, когда до дома Антона оставалось идти несколько минут, — В край оборзел. — Это ещё что? — брови Антона взлетели вверх на такое заявление, и Ромка продолжил в том же ключе. — Да-да… Ты че к нам в гости не заходишь? Тебя мама со всех радаров потеряла. Антона так согрело это ворчливое негодование, что он даже не нашёл в себе желания ответить Ромке в тон. Лишь неловко почесал затылок, пробормотав: — Я как-то и не задумывался… В последний раз Рома звал его в гости позавтракать в начале июня, но и там не срослось. Будто после сирени Антон не решался на чём-то ещё настаивать. Или после звонка с Евгением Сергеевичем, после которого Антон зарёкся хоть как-то давить. А так получалось, что у Ромки дома, в непосредственной близости от его мамы — Антон оказывал давление, так ещё и какое. Не говоря уже про Ромину комнату, где границы дозволенного между ними пересекались неоднократно, и тот раз за разом обрывал поцелуи, если Антон позволял себе быть несдержаннее. Так что к Ромке, конечно, Антон искренне любил ходить в гости… Но не хотел лишних неудобств. — А ты лучше не извиняйся, — предложил Ромка, — А захаживай… Завтра, например. Почти растаявший от чужого неподдельного желания видеть как можно чаще, Антон еле заставил себя произнести следующие слова: — Я думал завтра вас всех к себе позвать с ночевой… — Зачем? — глухо спросил Рома, слегка разочарованный. Неизвестно чем — наличием «всех» или же обломом собственных планов. — Папа мог бы всех нас подвезти до города. До подработки, — чтобы создать хоть какую-то исключительность для Ромки, Антон вкрадчиво поинтересовался, — Я бы хотел, чтобы ты пришёл… Сможешь? Короткая пауза, за которую Антон уже успел пожалеть, что в принципе отверг предложение, оборвалась примирительным и коротким: — Да конечно смогу… — Вот и отлично, — Антон постарался продолжить максимально бодрой интонацией, — А уже потом, как со всем разберёмся, загляну к вам в гости… Меня накормят? — Ха! — Рома сразу же уцепился за последнюю фразу, — Борзеешь по минутам… — Пользуюсь, чем могу, — вежливо улыбнулся Антон, — Тем более… Если тетя Аня напечёт сырников, тогда ещё будет смысл приходить… — Ах ты мудак, — с чувством выдал Ромка, отпихивая его в сторону, — Вот ты, блять, и спалился!.. — Антон шикнул на него, прижав палец к губам, и Ромка ответил уже шёпотом, — И шипишь на меня ещё, падаль… — Я хочу дожить до завтра, — Антон, засмеявшись, кивнул на свой дом, с облегчением заметив, что нигде свет не загорелся, — Так что не надо вопить на всю Ивановскую… — Хорошо, не буду, — смиренно согласился Ромка, — И сырников тебе тоже никаких не будет… — Жаль, я просто хотел… — …От мамы, — закончил Рома, — Придёшь и сами печь будем. — Что?! — возмутился Антон, и Рома, сделав страшные глаза, нарочито громко зашипел, пытаясь заткнуть ему рот, — Ты о гостеприимстве слышал хоть когда-нибудь? — А чего ты испугался, Петров? — Ромка, наклонившись ближе, ухмыльнулся и шепнул, — Ты ж у нас не белоручка. Вот сучёныш, с чувством подумал Антон. Подловил его, хотя обычно бывало наоборот. — Ну хорошо, — с почти змеиным благоговением процедил Антон, — Я загляну в гости. Когда они дошли до самой калитки, Ромкины пальцы сжались покрепче. Будто прощаясь. И он, глянув будто с долей тоски, вкрадчиво добавил: — А ты всё-таки заглядывай обязательно. И не пропадай. Антону хотелось аккуратно рассмеяться на эту просьбу. Будто Рома и сам не понимал, что без гостя не останется… Однако смех застыл в горле, потому что Рома вовсе не казался Антону весёлым. Скорее он выглядел так, будто их расставание, которое должно было случиться с минуты на минуту, Рому разочаровывало больше всего остального. И он отчаянно желал уцепиться за Антона покрепче. Поэтому при всём желании не получилось перевести всё в шутку. — Обещаю, — со всей честностью отозвался Антон, — Как разберёмся с подработкой — сразу же буду у тебя. Кажется, Рому удовлетворил такой ответ, потому что уголки его губ слегка приподнялись, давая лицу умиротворённое, воодушевлённое выражение. Пристальный взгляд прошёлся по лицу Антона, будто запоминая напоследок черты. Пальцы их были всё ещё переплетены, но почему-то, большего и не хотелось. Вспышка, которая накрыла их обоих в лесу, сейчас тлела внутри. И Антон старался поймать последние крохи этого тепла прежде, чем он останется во дворе один. — До завтра? Ромка на это вопросительное прощание сглотнул, вернув взгляд обратно. И коротко, почти беззвучно кинул: — Давай… Возможно, он остался в схожих с Антоном чувствах. И казалось, что Рома не заставит себя сдвинуться. Но именно он и сделал первый осторожный шаг назад, всё так же удерживая чужие пальцы в своих и глядя Антону в лицо. И только когда расстояние стало слишком большим — медленно, будто с усилием, отпустил руку. Антон, вглядываясь в чужой затылок, когда Рома развернулся и зашагал в своём направлении, коснулся калитки одеревеневшими пальцами. Грохот собственного сердца в ушах ощущался почти дурно — это случалось с ним каждый раз, когда Ромин взгляд был таким серьёзным и внимательным. Он, позволив себе немного скромной радости, прогнал в голове всю их прогулку, особенно остановившись на последних минутах в лесу. Заколовшие губы тронула кривоватая улыбка, когда Антон с благоговейным трепетом осознал, сколько узнал за сегодняшний вечер. И узнал, к сожалению, совершенно не своими силами. Приоткрыв калитку, он двинулся по двору, только сейчас осознавая, как околел от ночи и внутреннего волнения. Коридор, едва входная дверь закрылась, показался ему почти что душным. «Вдруг ты и в диски посыл закладывал!» Ну-ну. Самое ироничное — Антон, как оказалось, даже не лукавил насчёт Ромки. Он действительно не мог его разгадать. И явно ошибался, считая себя хладнокровным и непроницаемым. Потому что теперь казалось, что ему всей жизни не хватит, чтобы понять, какие мысли крутятся в Роминой голове. Это походило на ребус. И сейчас достался на редкость трудный. К ужасу Антона. Он совершенно не умел в них разбираться.