Keep silence

Рубашка, выглаженная и свежая, будто успела зачахнуть и дурно завонять за те пару минут, что Антон спешно расхаживал по улице. Короткие рукава не особо спасали — от дороги поднимался такой жар, что он то и дело утирал ладонью выступивший над губой пот. — Заебись мы нажарили сырников! — Ромка, шедший по левое плечо, всё никак не мог угомониться, из-за чего хотелось и закатить глаза, и в очередной раз извиниться. Антон не стал отказывать себе в сомнительном удовольствии провернуть всё разом. — Ну прости! Я не хотел опаздывать… — Петровы! — пренебрежительно кинул Ромка. Вопреки возмущениям, в голосе у него проскальзывало озорство, пусть и тщательно припрятанное, — Что брат, что сестра — одного поля ягоды! — Что-то ты разошёлся, я погляжу, — заметил Антон, когда они завернули в сторону Полининого дома. От быстрой ходьбы он уже чувствовал, как спина мокнет. Ромка, в отличие от него, выглядел куда свежее. Антон всего раз в жизни видел его в рубашке. И, к большому сожалению, сегодня Рома не был в черной, которая на дискотеке, даже несмотря на уныние в душе, на нём смотрелась замечательно. По крайней мере Антон с удовольствием бы потаращился на неё ещё раз. Но сегодня Ромка решил пойти на выпускной к Алёне в светло-голубой рубашке. И Антон, глянув на неё, не смог удержаться и в сотый раз за день напел себе под нос: — Ты морячка, я моряк… — Как же ты заеба-ал, — в сердцах протянул Ромка, закрывая лицо руками, — На себя посмотри. Пионер, бля. — Я по классике оделся. На бубнящие комментарии Антона Рома лишь разразился саркастичным смехом. — Да в гробу все классику видали! Щас прогрессивный век стартует, Тоха! — Ну да, ты, конечно, так далеко от меня ушёл… Этот почти ленивый выпад не получил ответа от Ромки. Лицо у того смягчилось и снова озарилось улыбкой, которой было невозможно не заразиться. Хватило буквально десяти минут, чтобы недавний гнев улетучился в секунды. И это зрелище только хлеще распаляло совесть. Справедливо, Антон был сам виноват. Он уже был готов забиться в истерике от слова «сырники», но в очередной раз пообещал Ромке, что заявится перед выпускным, что времени точно хватит… Но в результате только основательнее закопал себя, когда со всеми сборами и делами по дому он профукал кучу времени. Мама объявила ему бойкот и наказала самому гладить рубашку, которую он скатал и закинул в шкаф. И если Антон собирался делать это наспех, то она его не поддерживала в этих стремлениях. Он почти в пух и прах разругался с ней, когда она аккуратно напомнила, что её нужно вывернуть, гладить рукава, потом воротник… В своей же комнате, раскалённой лучами, с утюгом и ворчащей над ухом мамой он был готов свихнуться. Ромка к тому моменту, когда Антон успел добежать до его дома, был злющий, как чёрт. Очевидно, опоздание на час его взбесило, да ещё как. Но, слава Богу, теперь Антон не ощущал на себе последствий. Когда они перешагнули порог Полининого дома, Антона чуть не снесло ею же, когда она рванула из ванной комнаты в свою собственную, на ходу выкрикивая: — Караул! Вы чего так рано? Она тоже была одета в рубашку и, вроде как, даже накрасилась, но Антона больше рассмешили несуразные бигуди в её волосах, из-за которых Полина походила на гуманоида. — И тебе привет! — усмехнулся Ромка. В ответ дверь в комнату только захлопнулась, и за ней отозвались глухо: — Пять минут! — Сколько раз я за сегодня это слышал, — когда голос дедушки Харитона раздался за спиной, Антон поспешил развернуться, смущённо улыбаясь. — Здравствуйте! — Деда, — тут же начал Ромка, подходя и пожимая руку, — Че за балаган творится? Тот, кивнув Антону в знак приветствия, лишь красноречиво пожал плечами. — Вот не знаю. С самого утра бегаем. Я уже и под руку горячую попал… — не договорив, он ироничным взглядом прошёлся по Ромке. Густая борода не могла скрыть улыбку, а вокруг глаз натянулись морщинки, — Хорошая рубашка. — Хватит, дед, — Ромка насупился, отворачиваясь, — Мама заставила. Я в футболке хотел идти… — На церемонию? Он махнул рукой. — Да какая там церемония! Аттестаты получили, поплакали и разошлись… — Каким ты стал черствым, — вздохнул Харитон, — Тебе бы чуткость Игоря. — Дед, не начинай… Он как белугой заревёт — пиши пропало. — Не вижу в этом ничего дурного. — А я вижу. Нечего сопли мазать по поводу и без… Ну скажи! — Если я с тобой соглашусь, Роман, то мы оба будем неправы. Ромка открыл рот, чтобы разразиться самодовольными комментариями, но довольно быстро смекнул, что ему дали отворот-поворот. Прежде, чем Антон начал заливисто смеяться, Ромка покачал головой. — Вот ты хитрый, деда… Тот, довольно откинувшись на своё кресло, обратился уже к Антону: — Как твои дела? — Всё хорошо, спасибо… А Ваши как? — Антон засунул руки в карманы, и тот, проследив за этим движением, сначала произнёс: — Рубашка тебе тоже к лицу, — а уже потом, подняв светлые глаза, ответил, — А дела у меня хорошо… — развернувшись на кресле в сторону кухни, он заметил, — Сейчас ко мне придёт Анечка. Мы с ней немного прогуляемся и поговорим, — к концу его речь стала совсем лукавой, — И, конечно, потом мимо нас случайно проедет лейтенант Тихонов… Так что до дома я доеду с комфортом. — Вот не надо, — Ромка поморщил нос, и Антон, нахмурившись, глянул на него. — А в чём дело? Дедушка Харитон тактично умолчал, давая Ромке возможность объясниться самостоятельно. Либо уйти от темы. И Ромка, посмотрев в честные глаза Антона, произнёс на выдохе: — Тихонов, вроде как, неровно дышит к маме. — Да ты что? — Антон, вспомнив не особо дружелюбного или говорливого милиционера, спросил, запинаясь, — И как… А тётя Аня? — Ну, а чего она… — буркнул Ромка, — Вроде, он ей тоже. Она скрываться пытается, но там всё как на ладони… Антон вспомнил их разговор. Уже давний, но хорошо запомнившийся, когда они стояли в стылый апрель возле озера, и Рома рассказывал ему, как тяжело тетя Аня перенесла потерю Роминого папы. И как бы сам Рома хотел, чтобы она была счастливой. — Так это же здорово! — вопреки словам Антона, лицо напротив не выглядело таким же вдохновлённым, — Разве нет? — Да злит он меня, — Рома упёр руки в бока. — С чего вдруг? — Он маму морозит. — Морозит? — Антон внезапно рассмеялся, но, заметив серьёзное лицо Ромы, отрезал, — Да нет, глупости, они же взрослые люди… — А кто ж знал! — Ромка всплеснул руками, — Что взрослые в таких случаях хуже детей… Антон озадаченно посмотрел на деда Харитона, но тот лишь состроил удивлённое лицо, будто на самом деле не понимал. Рома тем временем принялся расхаживать взад-вперёд, приговаривая: — Маме он всё время говорит, что случайно с работы едет, может довезти… Она ему пожрать предлагает, так он с темы вечно съезжает. Помогает, молчит и сваливает! — Ром, — Антон, глубоко вдыхая, чтобы сдержать смех, уточнил, — А ты не думаешь, что ему неловко просто? — Да чё неловко-то, ну? Че неловко? — Рома указал рукой на дверь, как если бы Тихонов стоял за ней, — Нечего маме надежду подавать, а потом морозить! — Роман, — голос подал уже дедушка Харитон, — Тебе не стоит думать, что Аня такая наивная. — Да с чего бы? Когда мужик за ней ухаживать пытается, а потом кидает, ну это как вообще… Дедушка Харитон покачал головой и вдруг засмеялся. — Поверь мне, Анечка проницательная у нас. Так что давно уже всё поняла… — он постучал пальцами по подлокотнику, — Ты бы видел, как она твоего папу футболила… Антон, внутренне напрягшись, осторожно посмотрел на Рому, но тот не выглядел огорчённым или разозлившимся. Наоборот, будто напряг слух и затаился, желая услышать побольше. — …А он-то ловелас был. Из города сюда за ней таскался, а она и его — как ты там говорил? — морозила. Рома, пусть и нахмурился, но ничего говорить поперёк дедушке Харитону не стал. Только вздохнул и протяжно ответил: — Да я знаю… Охота просто, чтоб Тихонов перестал уже мяться. — Всему своё время, — дедушка Харитон весело улыбнулся, — Что, сам никогда, что ли, не мялся? Ромка застыл, застигнутый врасплох, и Антон в очередной раз настороженно посмотрел на Харитона — он со своей проницательностью попал не в бровь, а в глаз. В коридоре вдруг застыла такая тишина, что он только лишний раз возрадовался, когда Полина вышла из своей комнаты, выпалив: — Ух! Всё, готова! Ну что, летим к Игорю? — коротко глянув на Рому с Антоном, она упёрла руки в бока, переводя дыхание, — Что-то не так? — Да нет, — Ромка двинулся к ней, на ходу приходя в норму и говоря беззлобно, — Долго, блин, собираешься.

***

К школе уже бежали, потому что Бяша напоследок глянул у себя дома время — выпускной должен был начаться через минут пятнадцать. Антону было странно возвращаться в школу после того, как он там отсутствовал почти месяц. Здание, вопреки мыслям, не показалось ему чужим. Даже Степан Геннадьевич на вахте улыбнулся им удивлённо и радостно, заявив, что сегодня большой день. И, чего греха таить, Антон, зайдя в школу, сходу очаровался атмосферой происходящего. Внутри было куча народу и ужасная духота. Этого было достаточно, чтобы в сердцах захотеть выйти обратно на улицу. Но вкупе с этим вокруг царил запах сладких духов, лака для волос, который сильно ассоциировался у него с мамой… Всюду шуршали девчачьи платья самых разных цветов и цокали каблуки, когда выпускницы проходили мимо них. В свете солнца, исходившего от окон, блестели кучи заколок, серёжек и блёсток, сверкали начищенные туфли парней, которые, закинув руки в карманы брюк, перебалтывались между собой, оглядываясь вокруг. В толпе они увидели волейбольного сокомандника Эрнеста и перебросились с ним парой слов, от души поздравив. Кто-то из матерей уже утирал слёзы, и Антон бы сам невольно проникся такой сентиментальной атмосферой, но Алёна, несущаяся к ним на всех парах, заставила быстро позабыть о грусти. — Вы пришли! — её радостный голос прозвучал приглушённее, потому что Антона вместе с остальными сжали в сердечных объятиях. В нос забился цветочный запах её духов и сигарет, от которых горло спазматически сжалось. Антон позволил себе тактично промолчать, отстранившись, а вот Бяшка, поморщившись и рассмеявшись, не стал воздерживаться: — Нда-а, Алёнка, дрянь куришь, это у тебя не отнять, на… — Заметно, что ли? — она тут же дыхнула в собственную ладонь, и Антон увидел её бордовые ногти, — Блин, я уже и духами напшикалась, и жвачку прожевала… — Да терпимо, не бузи, — Ромка пожал плечами, и Антону вдруг подумалось, что в последнее время тот совсем перестал курить. И это бросалось в глаза, раз уж сейчас сигаретный запах показался Антону таким едким. — Как я рада, что вы тут! — она, пожёвывая жвачку, огляделась по сторонам, демонстрируя свои большущие обручи в ушах, у Антона аж мочки заныли при взгляде на них, — Вы Глеба не видели? Мы с ним вальс танцевать должны… — Пиздец, у вас ещё и вальс, — Рома, выпучив глаза, страдальчески выстонал, — Это ж сколько всё будет длиться… Я специально с утра не жрал, чтоб пузо набить! — А набивать будет чем, поверь, — Алёна хмыкнула, — С моей сестрой её парни из колледжа приедут, там столько мяса будет! Антон от приятного предвкушения даже расшевелился на месте и, коротко оглядев Алёну, лаконично произнёс: — Очень красиво выглядишь. И он был честен. Даже на дискотеке полгода назад он не мог отрицать её красоты, как бы его ни душила ревность. Но сейчас, когда это чувство отступило, он мог посмотреть на неё объективно. И от своих слов близко не отказывался. Из-за черного платья в пол не были видны туфли, но они, похоже, были на высоченном каблуке, потому что Алёна, передвигаясь слегка неуклюже, почти сравнялась с ним ростом. Она была ярко накрашена, но и это ей было к лицу. Антон видел такую помаду на маме — винного, насыщенного цвета. И такая же хорошо сочеталась с Алёниным светлым лицом и волосами. Она выглядела действительно статной и год назад Антон бы неимоверно смутился, находясь рядом с ней. — Ой, правда? — просияв, она пригладила свои кудри, — Мы очень старались, пока с мамой платье утюжили, я чуть с ума не сошла… Антон, буквально полтора часа назад в точно такой же истерике гладивший свою рубашку, мог понять её на все сто процентов. — Тебе очень хорошо! — Полина произнесла на выдохе и огляделась вокруг, — Все такие красивые… Даже мальчишки в костюмах пришли. — У нас был уговор, — Алёна, расправив платье, скрестила руки на груди, сверкнув браслетами, — Мы сказали, что их с лестницы спустим, если они в лохмотьях своих заявятся… — О-о, — протянула Полина, пройдясь по Бяше с Ромкой многозначительным взглядом, — Нам это ещё как пригодится… — Завязывай давай, слышь, — Ромка потянулся к её волосам, чтобы от души взъерошить, но осёкся в последний момент — вспомнил Полинины бигуди, которыми она старательно накручивала волосы, — В костюмах понтошлёпы ходят… — Да как ты смеешь?! — заорали за Ромкиной спиной, и они трое, шарахнувшись, увидели Глеба, который, демонстративно отряхнув рукава своего пиджака, театрально и пренебрежительно фыркнул, — Ублюдок. Антон с ним редко пересекался после дискотеки, но Глеб выглядел всё таким же. Смехотворно тощий, неподстриженный, с буйными кудрями и чуть прыщавым лицом. Особенно пробили на улыбку подплечники в пиджаке. Глеб, возможно, хотел так казаться внушительнее, но походил скорее на Михаила Круга, чем на плечистого парня. — Че? — Ромка смехотворно сморщился, — Фильмов насмотрелся, что ли? Так никто уже не разговаривает! — Не держи зла, — Глеб фамильярно закинул Ромке руку и шепнул почти в самое ухо, — Но собеседник ты слабый, тебе это в новинку… Ромкино лицо перекосило так, будто он пережевал лимон. А потом он принюхался. — Ты бухой, что ли? — он возмутился, закрывая ухо, точно Глеб подставил туда спичку, на что тот только шикнул, приобнимая уже Бяшу, Полину и Антона и заговорщицки произнося: — Между нами, хорошо? Это я для храбрости… — А сига за ухом тоже для храбрости? — иронично кинул Бяша, потянувшись, чтобы убрать её, но Глеб шарахнулся назад, хлопнув его по руке. — А это для харизмы! — он пересёкся взглядом с Антоном и весело протянул, — А ты же у нас новичок! — не обращая внимание на Ромкино ехидное «Он здесь с зимы учится, умник!», Глеб продолжил, — Как тебе у нас? — Не жалуюсь, — Антон усмехнулся, и Глеб, довольно прищурившись, потрепал его по плечу: — Ай молоде-ец! Ты выбрал самый хороший ответ… — Глеб, лучше не отсвечивай, а то аттестата тебе не видать, — критически оглядев его, подытожила Алёна, — И повернись, я тебе ленту поправлю… Возражать тот не стал и, послушно встав спиной, позволил Алёне поколдовать над его бордовой лентой выпускника. — Песни на празднике будут? — весело спросила Полина, и он тут же расплылся в улыбке. Антон был уверен — не удерживай его лента, Глеб бы расцеловал Полину в обе щёки. — Ну конечно! Я столько дисков прикупил… Зажжём мы сегодня с вами! И с этим вашим… Как там его? — он вопросительно повернулся к Алёне, но вспомнил сам, — Точно! Тихон! — Тихон? — Ромкино лицо вытянулось, — А этот тут каким хером? — Нам нужна его чача, — Глеб пожал плечами, озвучив очевидную вещь, и Бяша, уставившись в стену, повторил: — Тихон. Ну, пиздец, братаны, сегодня надираемся… При слове «чача» Антона уже внутренне замутило. Он не помнил, палёная она в итоге оказалась или сам Антон плохо сносил алкоголь, но день после дискотеки был для него хуже любого отравления. Пересёкшись с Ромкой взглядами, Антон дал ему понять, как относится к этой затее, и тот, понятливо хмыкнув, отвесил Бяше шутливый подзатыльник: — Коней придержи! Я тебя из озера тащить не буду, надираться он собрался… Антон, оглядев Алёну, вдруг с тихой грустью заметил, что сегодняшний день, наверное, последний, когда они пересекаются. Нет, Алёна, может, и приедет сюда, но будет непривычно, проходя мимо вешалок в гардеробе, не чувствовать запах её духов. Или не видеть в школьных коридорах её подпрыгивающие кудри. Вразрез с его мыслями, Алёна выглядела совершенно довольной и расслабленной. И затаённой печали Антон в ней тем более не наблюдал. Даже в том, как она разглядывала обстановку вокруг себя, читалась скорее нежность. — Родители! Заходим… — из коридора на подходе к залу Антон услышал окрик, и в фойе тут же началась толкучка. — Ой, всё, начинаем! — Алёна встрепенулась, на ходу вытаскивая из крошечной сумки гребешок, и прошлась им по волосам, — Вы тогда не ждите нас, занимайте места… — она бросила на них последний покровительственный взгляд и, оборачиваясь, рявкнула, — Глеб, в руки себя возьми! Если кто-то из ПАРИ рассчитывал «занять места», то тщетно. В зале было не протолкнуться — и не только из-за родственников. Не они одни вчетвером пришли в качестве друзей. Вокруг было полно ребят из параллели или девятых классов. Их компания отошла в дальнюю часть зала, ближе к пожарному выходу. От кучи народа помещение казалось только теснее, а от распахнутых настежь окон света исходило ещё больше, превращая всё вокруг в жаровню. Будь у Антона воля, он бы с удовольствием отобрал у одной из женщин веер. Они все четверо ничего не взяли с собой, так что если и было, чем обмахиваться, так это руками. Оставалось мокнуть под рубашкой и ловить момент. Когда объявили выход выпускников и двери зала распахнулись, впуская парней и девушек с алыми лентами, Антон невольно заулюлюкал и захлопал в ладоши вместе с остальными из группы поддержки. В глаза заметно бросалось, как Алёна, пытаясь держать важное лицо, расплывается от улыбки от их радостных выкриков. Зато Глеб, идущий рядом с ней, вовсе не скрывался — скалил зубы прямо в зал. — Мы так тоже будем через год! — радостно поделилась с ним Полина, и Антон, улыбнувшись в ответ, про себя подумал с давящим чувством, что не ждёт этого момента. Стоять вот так, в конце зала, наблюдать за их товарищами и понимать, что у них самих впереди целое лето, было куда спокойнее и приятнее. Он вернул взгляд обратно ровно в тот момент, когда в глаза бросились рыжие кудри. Застыв, он даже перестал хлопать, глядя на то, как Алиса, пройдясь через зал, села на место в первом ряду с остальными одноклассниками. Антон так растерялся, что даже не отследил собственное поведение. Он вскинул подбородок, пытаясь выцепить среди толкучки ещё одно лицо. Сглотнул, смяв рукой уголок рубашки и отклонился в сторону. Хотелось поругать себя за глупость и бурную реакцию. А чего Антон, собственно, ждал? Глеб с Алёной заверяли, что на праздновании Славы с Алисой не будет. Но про церемонию никто не говорил. Он не хотел так настойчиво выискивать одно конкретное лицо среди остальных, но ничего не мог с собой поделать. Антон не хотел, чтобы его обнаружили взглядом раньше. Он не хотел находиться здесь, если… — Нет его тут. Антон сделал тихий вдох. Чужая ладонь на спине даже сквозь рубашку показалась раскалённой, и он, замерев на месте, дождался, когда она двинется чуть выше и, потрепав по плечу, там же и останется. Чужой воротник, когда к Антону склонились, защекотал шею. Вслед за этим ему вновь вполголоса сказали: — Расслабься давай. Мы же на празднике. — Я пытаюсь, — наконец, зашевелил языком Антон, — Просто забыл… Сглупил. — Да ниче страшного, — его великодушно поспешили успокоить, — А с кем не бывает… Антон, несколько раз будто кивнув самому себе, вдруг нахмурился. — Ты чего, за мной наблюдаешь? — он спросил очень тихо, чтобы на фоне речи Ирины Петровны это мог слышать только Ромка. — Конечно, — тот пожал плечами, ответив даже чуть грубовато, но Антон, повернувшись, столкнулся с чутким взглядом, за который не жалко было и душу продать. Ромка, очевидно, уловив эту очарованность, поспешил испоганить момент, — Тебя, пенька, одного ж не оставишь… — Значит, «пеньки» у нас никуда не исчезли… — Антон не сдержал усмешки. Внутренне он так боялся спугнуть момент — Ромка не убирал руку с плеча, и стоять так, в отдалении от остальных, Антону до сопливого нравилось. — Не-ет, — Ромка, склонившись, начал трепаться Антону на ухо, — Хера с два я теперь «пеньков» кину… Антон, отведя взгляд в сторону, пихнул того локтем под рёбра. — Не увлекайся… С чего тебе пристало так обзываться… — Тебе подходит быть пеньком. Сделав очень глубокий вздох, Антон тихо поинтересовался, глянув Роме в глаза: — Это почему, расскажи-ка мне… — …и начинаем государственную аттестацию наших дорогих выпускников! — закончив речь, Ирина Петровна дождалась бурных оваций, которыми взорвался зал и в которых любой Ромкин ответ заглушился бы напрочь. — Потом расскажу! — крикнули Антону на ухо, и он, фыркнув, послушно разразился аплодисментами. Выпускники по очереди выходили забирать свои аттестаты. С самыми разными лицами — облегчёнными, довольными, вымотанными… Алёна, чуть не споткнувшись о собственную юбку, умело выкрутила всё в шутовской поклон. И Антон, наконец, услышал её фамилию, которую до этого не знал — Орлова. Звучная. И очень ей шла. Глеб от души прижался губами к аттестату. И чмокнул так громко, что щелчок не перебился даже аплодисментами. Антон услышал, как Бяша загоготал на пару с подошедшим Тихоном, и ухмыльнулся. Они с Ромой перебрасывались комментариями, но Антон невольно затих, когда свой аттестат вышла забирать Алиса. Аплодисменты её одноклассников были скуповаты по сравнению с остальными. Но зато громче всех аплодировала её мама — она стояла справа, удерживая в руках крошечную камеру. И стояла одна. Антон видел, как остальные в зале косятся то на неё, то на Алису. Он мог даже заслышать шепотки, неодобрительные или взволнованные. Но Алиса держала лицо. Антон обратил внимание, что она выглядела гораздо лучше. Только потом он додумался, что дело было не в косметике или в платье — она стала намного здоровее. Румяная, свежая, улыбчивая… Он даже заметил, что она слегка поправилась — и к лучшему. Раньше казалось, что Алису можно переломить неосторожным движением. Сейчас Антону было приятно видеть её такой даже несмотря на всё случившееся. Антон предпочёл не говорить об этом Роме. Лицо у того говорило всё за себя. Да и всё произошло не так давно, чтобы забыть — Рома не простил и не горел желанием проникаться Алисой. И Антон на этом не настаивал. За своими думами он немного упустил момент, когда ребята начали вальсировать. Старые, как мир, колонки сильно фонили, из-за чего музыка звучала с треском, но лицо всё равно болело от улыбки, пока он наблюдал за тем, как ребята двигаются. Особенно когда Алёна почти лавировала на своих туфлях. — Не дай Бог у нас вальс будет, — поделился с ним Рома, и Антон, не отрывая взгляд, уточнил: — А это ещё почему? — Все ноги оттопчем… — А вот Полине, — Антон глянул на то, как она хлюпает носом, глядя на происходящее, — Очень даже по душе… Они оба усмехнулись. Вообще, из одиннадцатого класса Антон нормально знал лишь Алису с Алёной. Немного Глеба. И Эрнеста как надёжного сокомандника. Остальные ребята ему не были особо близки. У него была возможность пересечься с ними только на дискотеке, но там были другие обстоятельства. Тем не менее Антон проникался этим событием. Он видел, как растроганно улыбались самые строгие учителя, как Лилия Павловна прикладывает платок к глазам под стёклами очков. Как отцы выпускников приобнимают плачущих мам. Ему даже стало грустно, что такого события не повторится. Песня Пугачёвой «Куда уходит детство» так и вовсе пробила на слезу даже Бяшу, который, увидев, что его все хотели утешить, замахал руками, утирая локтем глаза. Антон и сам поджал губы, тронутый песней. Даже несмотря на откровенный рёв, а не пение парней с задних рядов. Он видел, как откровенно плачут выпускницы. Алёна судорожно обмахивалась аттестатом, запрокидывая голову. Парни, конечно, были в своём репертуаре — обнялись за плечи, раскачиваясь. Но это не отменяло того, какой церемония оказалась трогательной. Антон ни разу не пожалел, что пришёл. И был уверен, что друзья его в этом поддержат. Он даже слегка растерялся, когда объявили общее фото во дворе школы, и началась очередная толкучка. Зал к тому моменту накалился уже до предела, поэтому все с облегчением рванули к выходу. В такой давке с трудом удалось выловить Алёну — около выхода из зала она обнималась с Лилией Павловной и заплакала уже по-настоящему. Время от времени пыталась улыбаться на наставления и упорно вытирала слёзы, чтобы не размазать тушь по щекам. Антон запоздало вспомнил, что она была любимицей у Лилии Павловны, и все вопросы отнялись сами собой, когда он увидел пусть и влажные, но по-прежнему строгие глаза своей классной руководительницы. Захотелось невольно вытянуться по струнке. — Пятифанов, — вместо приветствия начала Лилия Павловна, отчего Ромкино лицо перекосилось. — Здрасте. — Здрасте, — передразнила она, а потом пригрозила, — Чтоб от корки до корки летнюю литературу зубрил. И чтоб как штык первого сентября. В рубашке. Было видно, как Рома не захотел с этим соглашаться, нахмурился и уже явно собирался кинуть что-то в ответ, как Алёна, хлюпнув носом, перебила его: — Ну чего Вы их чихвостите… Не надо так. — Ещё как надо, — Лилия Павловна пошла к выходу, приговаривая, — Тебя с Гридиным потеряли — теперь со следующего года они из меня верёвки вить будут. — Лилия Павловна, ну чё такое-то! — завопил ей в спину Ромка, но ответа не удостоился. Развернувшись к Антону он тихо заворчал, — Вот стерва! Опять опрокинула! — Смирись, — Антон, потрепав его по плечу, развернулся, — Алён, идёшь на фотографию? Та, обнимаясь с Полиной, протянула: — Все размазала на лице… Не хочу фотографироваться. — А придётся! — безо всякой жалости обрубил Рома, пропуская через себя ещё один поток людей. Схватив за руку возмущённо рявкнувшую Алёну, он аккуратно рванул её вместе с Полиной в светлый коридор, на ходу приговаривая, — И чтоб лыбу давила, слыхала? Потом поплачешься!.. — Когда-нибудь… — начал подошёдший к Антону Бяша, утирая красный нос, — Его отпиздят. Даже при всём своём желании доказать обратное, оставалось только сиротливо кивнуть. Особенно когда эта орда из трёх человек под Роминым сомнительным руководством чуть не грохнулась на ступеньке.

***

Задерживаться в школьном дворе они уже не стали — куча семей фотографировались возле школьной клумбы, на ступенях. Алёнина мама, довольно роковая женщина, всё же выловила их компанию ПАРИ для совместной фотографии с Алёной. Антон обратил внимание на то, как её мама особенно любезничает с Ромкой. И даже неуловимо напрягся от этого: возможно, Ромка ей в качестве парня дочери очень нравился… За эту мысль, глупую и несвоевременную, зацепиться не удалось, потому что Ромка, ответив Алёниной маме со всей возможной вежливостью, потянул Антона за рукав и шепнул: — Пошли уже отсюда… Так что и сам Антон не стал заморачиваться, покорно вышагивая с Ромкой, Полиной и Бяшей через школьный двор. Около школы каждый пошёл своей дорогой. И если Бяша с Полиной поплелись вразвалку, то Ромка рванул таким шагом, что Антон толком не успел перекинуться парой слов. С Алёной и остальными ребятами они договорились встретиться уже на подходе к озеру, поэтому торопиться не было толку — пока все выпускники попрощаются, как следует, и разойдутся по домам, пройдёт немало времени. День казался уже завершённым, и было трудно переварить, что это ещё только середина. Время едва было полпятого, когда Антон вернулся домой, открыв дверь ключом. Внутри было непривычно пусто — родители с Олей уехали в город, и после шумного выпускного тишь вокруг была оглушительная. В такую жару настроение было ленивым, поэтому Антон очень неспешно помыл руки и содрал с себя липкую рубашку. Даже не стал есть ничего, кроме банана: было бы обидно испортить себе аппетит, когда Алёна обещала им мясо. Поэтому, с тоской глянув на лежавшие на тарелке котлеты, Антон потянулся к своему обеду и закрыл холодильник. До комнаты, полуголый и жующий банан, он дошёл очень неспешно. И, уже перебирая одной рукой свои вещи, а второй придерживая кожуру, Антон чуть не приложился затылком о панельную полку в шкафу. Во входную дверь задолбились так, что это можно было без труда расслышать даже на втором этаже. Он бы застыл от растерянности, но когда спустя пару секунд вновь услышал стук, то пришлось двинуться — резко накинуть футболку на себя и рвануть к лестнице, на ходу пытаясь дожевать остатки. Точно не родители, они так рано не могли бы приехать… Спрыгнув с последних ступенек и чуть не проломив проход в подвал, Антон потянулся к двери и, щёлкнув замком, отворил её. Тяжело дышащий за ней Ромка уже занёс руку, чтобы постучаться ещё раз, но его успели обогнать. Так и застыл, параллельно уточняя: — Чего жуешь? — Банан, — пробубнил Антон, отстраняясь и давая Ромке зайти внутрь. — Ниче посущественнее сожрать не надумал? — Я хотел мясо… — оправдания прозвучали почти по-детски, и Антон, вдруг нахмурившись, вскинулся, — А чего ты пришёл? — Ну так я шмотки переодел, и всё… Решил, дай-ка к тебе забегу, — Ромка, сглотнув, понемногу восстановил дыхание и оглянулся, — А малявка где? И родители? — Да они до города решили доехать… Ромка, проницательно глянув, кивнул. И хрипло произнёс: — Воды можно? — Без проблем, — Антон махнул в сторону кухни и, поняв, что кожура всё ещё зажата в руке, чертыхнулся себе под нос. Но Ромка успел это заметить и коротко ухмыльнулся, вдруг поинтересовавшись: — А че ты тихий? Не рад, что я пришёл? — Да ну что ты! — Антон фыркнул, когда они зашли на кухню и Ромка уселся за стол, — Я всегда рад… — Тогда хорош морду куксить! К чашке с водой Ромка приложился жадно и, осушив в пару щедрых глотков, попросил ещё, и Антон, забрав её из чужих рук, не удержался от ухмылки: — Сто рублей. — Это чё за цены такие? — возмутился Рома, — Можно гречки купить и роту солдат отожрать! — Кризис в стране, — Антон пожал плечами, — Так и быть — налью… Говорят, нужно помогать ближнему. — Слышь, ближний. Лей давай, — Ромка кивком головы указал на банку с водой, — Ишь ты, блять… Губы подрагивали, но Антон послушно исполнил просьбу. Подкалывать Ромку ему не надоедало. Плюсом ко всему от этой тишины и раздолья в доме к Антону вновь возвращалось игривое настроение, диктующее подначивать до точки кипения. Усевшись напротив Ромки, Антон погладил живот. Съесть банан было бесполезным — желудок превратился в чёрную дыру, и хотелось опрокинуть холодильник со злополучными котлетами. На громкое урчание Ромка лишь протянул: — О-о, как плохо всё… Потому что хуйни жрать не надо. — Отвали… — пробормотал Антон, отворачиваясь к окну и подпирая щёку рукой. — Там шашлык пока пожарят, ты уже схаваешь кого-то. — Да, — Антон коротко глянул на него, — Болтливые умирают первыми. — Давай тут, блять… — Ромка запнулся, когда Антон слегка пихнул его под столом. И праведно возмутился, — Это ещё чё началось? Стопайся… Охерел?! — после второго раза последовал уже визг. Антон, чувствуя, как улыбка наползает всё больше, пожал плечами, поднимаясь со стола и забирая чашку. — Всё, не вопи… Быстро сполоснув её, он подкрался к Ромке сзади и, стараясь действовать с максимальной аккуратностью, залепил ему звонкий щелбан по затылку. — Сука, ты… — хлопнув по столу, Ромка подорвался, чтобы схватить его, но не успел — пальцы только слегка мазнули по предплечью, прежде чем Антон с криками потерпевшего вылетел с кухни. Топот за спиной последовал незамедлительно, когда он успел пробежать через коридор, и Антона аж замутило от воспоминаний — как они с Ромкой носились точно так же, только снаружи и зимой. — Да ты не злись! — проорал Антон, хохоча и делая резкий рывок в сторону и перепрыгивая через диван. Причём так резво, что сам с себя удивился — за собой такой прыти он не замечал. Но от этой нелепой погони столько адреналина выбросилось, будто всё и правда было всерьёз. Ромка, посмеиваясь себе под нос, точно так же проскочил диван, пытаясь поймать Антона и навалиться на него, из-за чего пришлось в очередной раз вильнуть в сторону. — Блять, куда несёшься?! — рявкнул он, — Остановись! — Так а ты чего не останавливаешься? — Антон понёсся к двери, но Ромка, обогнув журнальный столик, быстро преградил ему путь. — А вот всё, некуда бежать! — Правда, что ли? — Антон облизнул губы, отступая назад и не отрывая от Ромки взгляда. Тот, стоя в дверном проёме, проследил за этим движением, — Но ты же не… Антон едва не упустил момент, когда Ромка вновь рванул вперёд, надеясь поймать его. Даже вскрикнул от неожиданности. Это было близко — пальцы Антона заключили в капкан и уже потянули на себя, но жара своё дело сделала. Кожа проскользила по чужой, и он, высвободившись, побежал к дверному проёму. Он хотел крикнуть напоследок что-то особенно запоминающееся и с чувством победителя запереться в ванной. Но глаза едва не вылезли из орбит. Ромкина рука, заграбастав футболку и чуть не треща тканью, рванула Антона назад, отшвыривая на диван. Воздух аж из лёгких выбило, когда перед глазами заплясал потолок. И уж тем более дышать стало нечем, когда Ромка, навалившись для верности, довольно выдохнул: — Попался! — Слезай! — прокряхтел Антон, напрасно пихаясь. То, как Ромка лежал сверху, давало тому абсолютное преимущество. Из-под такой туши не вылезти при всём желании, и Антон, пытаясь всем своим видом демонстрировать серьёзность, сурово глянул на Рому, — А ну-ка слезай… Ответом послужил щедрый щелбан, который Рома поспешил вернуть ему с тихой усмешкой, и Антон, поморщившись, лениво попробовал вывернуться — обе руки прижались Ромкой. — Получи, фашист, гранату! — довольно пробормотал тот, похлопывая Антона по лбу, и не удержался — залепил второй щелбан на пробу. — Ай! — зашипел Антон, на этот раз выворачиваясь по-настоящему и отодвигая от себя Ромкино смеющееся лицо, — Ну-ка слезь с меня! — Че, перестарался? — тот хихикнул, даже из-за ладони демонстрируя довольное лицо и, завидя слегка раздражённого толкучкой Антона, отстранил его руку и наклонился поближе. Хотелось обронить другие слова, но они застряли, не успев толком ощутиться на языке. Антон весь застыл, когда Ромка аккуратно прижался губами к его лбу, будто извинялся, если щёлкнул слишком сильно. Суть в том, что лоб-то и не болел… Да и в противном случае Антон бы в жизни на это не пожаловался. Выглядело так, словно Ромка старательно искал повод. Либо же дело было не в этом, если поглядеть в чужие глаза — тягучие, размякшие. Будто Ромка долгое время стоял на солнцепёке и наполнился сполна этим: стал тёплым, податливым… Антон не сдержал протяжного вздоха, когда поцелуй повторился. Губы чертили путь на его лице: лоб, щека, подбородок. Им давно не удавалось побыть в такой тихой обстановке, и в таком безмолвии звуки казались такими громкими. И захватывающими. Дыхание над ухом участилось, и Антон не мог не ощутить чужой восторг: по наитию резковатый, страшно увлекательный. Интересный потому, что сейчас все карты были на руках. У них в запасе с полчаса, не меньше. В доме никого. Они уже были на диване, Ромка уже был настроен, а Антон, моментально загоревшись, подхватил это. Всё складывалось так, как они оба хотели, сознательно или нет. Довольствовались малым столько времени… Антон даже мимолетом подумав, что с последнего раза прошло два месяца, давился непониманием — откуда у них было столько терпения?.. Рома чуть приподнял корпус, давая высвободить руки, и одна как влитая улеглась на его плече. Другую Антон притянул к своему лицу, стягивая очки. Он знал, как сильно Рома любит такой жест, как это заставляет его терять голову. И даже в расплывчатом мареве можно было отследить, как сбивается чужое дыхание. Он мог бы даже увидеть, каким восторгом наливаются Ромины глаза. Рука, положившая очки на стол, чуть не дрогнула на полпути. Рома не утерпел, слишком жаждал — аккуратно поцеловал до того момента, как Антон успел бы вернуться в удобное положение. Стоило положить очки, как ладонь немедленно вернулась на полагающееся для неё место — растопыренная, легла на Ромину щёку, будто Антон пытался отхватить больше, столько в нём сейчас было алчности. Почти целомудренные касания, которыми они довольствовались прежде, отошли на задний план. Ромка сразу же прижался ближе, углубляя поцелуй, и едва Антон почувствовал у себя на языке скользящее, нежное ощущение, как сорвался на тяжелый выдох. Достаточно громкий, чтобы Ромка, отстранившись на секунду, тут же вернулся обратно, поменяв положение. По мере того, как шло время, поцелуи становились всё развязнее, руки — всё менее неподвижными. Антон, продвигаясь вверх по спине, цепко, не играючи, сжал пальцами Ромкино плечо и, несильно впиваясь, повёл вниз. Дело принимало нешуточные обороты. Это не те разы, когда Ромка резко отстранял Антона от себя, не поцелуй в тёмном лесу, когда у них не было возможностей. Всё яснее становилось, что они оба не стерпят, не оставят возможности отсрочить или отстраниться. Голову от этого рвало сильнее, чем на дне рождения, потому что сейчас Ромка не действовал на порыве или не хотел попробовать. Он уже давно объяснился перед Антоном, он знал, что собой будет представлять близость, он хотел этого. Уже осознанно. И как это нужно было Антону все предыдущие два месяца. С каждой минутой внизу всё наливалось большей тяжестью, немело, и он, всё больше распаляясь, несмело повёл бёдрами вверх. Рваный вздох почти обжёг ухо, и Ромка, спрятав лицо в шее Антона, опустился, наконец, нормально. Дёрнулся, притираясь, двинулся вперёд. Их дыхание было таким шумным, но какая это отрада была — понимать, что никто этого не услышит, что можно продлить происходящее, можно быть громче. — Быстрее, — Антон пробормотал это не своим голосом, цепляясь за Рому агрессивнее и проезжаясь бёдрами по чужим. Ему нужно было больше давления. По сравнению с предыдущим разом простого трения не хватало. Возбуждение наливалось дольше, томительнее, как на медленном огне. Текучее, как воск, и, капая, жглось абсолютно так же — остро и густо. Почти сладко. Ромка задыхался, и Антон вслушивался с наслаждением — это было доказательство, что не он один вот-вот загорится от собственной жадности. Последний раз был таким быстрым, таким тщедушным… Он не успел и половины того, что ему хотелось. Он жаждал, чтобы Рома был громче, хотелось действовать жёстче, хотелось… Рука, двинувшись ниже, очертила пальцами оголившуюся Ромкину спину и, осмелев, нырнула под футболку. Когда на этот жест не пришлось никакого отрицания, а напротив — к ладони прижались, выгнув спину, Антон с трудом поддался желанию не взбрыкнуть и не опрокинуть Ромку под себя. Мысли, если они вообще были вначале, повылетали из головы одна за другой, оставив за собой звонкую от жара пустоту. И отсутствие всякой вразумительности кроме голодного вовсе не до еды, эгоистичного Хочу. Больше Роминых вздохов, стонов. Больше его губ, уже покрасневших, будто запёкшихся. Влажных и неспешных. Больше Ромкиной инициативы, Ромкиной податливости. В любом их проявлении… Даже без очков Антон мог ощутить, как чужой взгляд мечется абсолютно так же от предоставленных возможностей. Мечется от губ Антона к его шее, мысленно оттягивает ворот футболки… Рома именно так и поступил. Отодвинув вырез, он с выдохом прижался к коже Антона, и от его губ, которые быстро заменили зубы, впившись в изгиб, бёдра слегка дёрнулись. Вторая рука взлетела к Роминому затылку, как могла заграбастала коротко стриженные волосы и дёрнула, заставляя голову отклониться назад. Ромкин хриплый удивлённый выдох превратился в дрожащий стон, когда Антон не отказал себе в желании почти агрессивно вгрызться в плечо, ощущая под зубами напряжённые мышцы. Он с нажимом провёл ладонью по Роминой спине, задирая футболку выше. Прошёлся пальцами по лопаткам, проскользил с боку, перемещаясь на уязвимо поджавшийся живот. Антон не мог видеть чужое лицо, но старался смотреть прямо в глаза, удерживая Ромкин затылок, а второй рукой проходясь по груди. Несмотря на раскалённые губы и лицо, пальцы были холодными, и от контраста Ромка сильно зашипел, пытаясь увернуться. Особенно когда Антон, окончательно одурев, повёл пальцами вниз, цепляя резинку шорт. Он знал, как Ромке в этом тесно, как душно. Как всё, налившись внизу истомой, ждало касаний Антона… Подушечки едва мазнули по колючей, нагретой коже, как его, вцепившись в плечи, опрокинули обратно на диван с нешуточной силой. Затылок влетел в подушку, когда Ромкины губы почти агрессивно врезались в рот Антона. От укуса в глазах всё потемнело, пока нижняя губа слегка саднила и покалывала. Желание залепить Ромке пощёчину вязалось с тем, чтобы, отодвинув его от себя, пометить укусами всё, что скрывалось под футболкой. Антон совсем неласково пройдясь пальцами по спине, подцепил ими края одежды, почти агрессивно дёргая её вверх. Рома не подвёл. Понял, что Антону требуется, поддался. Приподнявшись на коленях, согнулся и вытянул руки, позволяя стащить футболку с себя и сжать руками, таки дорвавшись, открывшуюся спину. Но не прошло и нескольких секунд, как с Антона, вжатого в подушки, точно так же принялись сдирать майку. Жажда продолжить так подстегивала поддаваться на всякие сиюминутные желания, что он обнажился за доли секунд, чуть не расплавившись на месте, когда к его груди прижалось чужая — уже ничем неприкрытая. А вот так, тесно друг к другу прижавшись, было лучше, чем Антон мог себе представлять. Под Ромины неясные обрывки слов, почти сорванный от напряжения голос, пока он рвано, хлёстко двигал бёдрами, заставляя острое, теплое чувство расползаться по ногам. Приподнявшись на вытянутых дрожащих руках, Рома оглядел Антона и, запрокинув голову, прижался ещё сильнее. Ох, давление проехалось, как надо, лишь едва не доведя Антона до края, где сгустившийся жар окутал бы голову и тело. Он вжался затылком в диванную подушку, непроизвольно зажимая Ромину ногу, чтобы не дать ему отстраниться. Хрипло выдохнул, приподнимаясь. Никаких доказательств не требовалось, чтобы подтвердить — взгляд наверняка был совсем дурной, раз уж Рома просто наблюдал за ним, тяжело дыша. Неизвестно, когда это между ними повторится — в такой неспешной обстановке. Так же неистово и без возможности быть застуканными ежесекундно. Антона точно не хватит надолго. За предыдущие полминуты его почти довели до грани, поэтому он позволил себе довольствоваться тем временем, что у него осталось. Притянул Рому к себе, наслаждаясь этой возможностью — целовать его по собственной инициативе, не боясь, что его оттолкнут. Потому что тот отвечал с такой охотой и увлечённостью, что никакие принципы не заставили бы его сейчас остановиться. Дело набрало существенные обороты, и желание-таки закончить было сильнее стыда. Поэтому Антон, воспользовавшись той инициативой, что у него сейчас могла быть, когда Ромка так заведён ожиданием, несколько раз вскинул корпус, дожидаясь чужого, шипящего выдоха. Всё. Буквально несколько секунд. Рука Антона проскользнула между их телами, в то время как вторая вновь царапнула Ромин затылок. Ещё немного. Почти. Рома дёрнулся протестующе, но не нашёл в себе сил отстраниться, когда Антон, не удержав в себе полыхающее желание, одним слитным движением запустил руку вниз. Нащупал шов на ткани шорт, проскользил пальцами к низу. И сжал. Антон был готов сгореть на месте, когда почувствовал под пальцами упругую тяжесть. Когда, проведя сжатой ладонью выше, проследил очертания. Лапал, будто никак не мог нагладиться. Это всё — для него. Из-за него. Когда вслед за лёгкой, едва уловимой дрожью последовал совершенно разбитый, тихий стон, а ладонь нащупала пульсирующее, истошное движение, Антона проняло, как если бы его довели до такой точки. Рома рухнул на него, шумно выдыхая в шею и делая крошечные непроизвольные рывки. Так впился пальцами в плечи, будто мог в любую секунду грохнуться с дивана. Антон слушал его загнанное дыхание, сглатывая… И, утыкаясь носом в Ромину шею, запустил руку под ткань шорт, сжав себя и с нажимом проведя сверху вниз. Хватило буквально нескольких секунд. Под зажмуренными веками обрывочно вспыхивали картинки Ромкиной запрокинутой головы, его тела. Дыхание все ещё щекотало ухо, и Антон содрогнувшись, запрокинул голову назад и приоткрыл рот. В голове, наконец, затихло это кипение, бушевавшее в нём последние минут десять, и Антон, прикрыв глаза, попытался отдышаться. Он будто на школьном стадионе круги нарезал — сердце так колотилось, что этот грохот стоял в ушах, и сквозь него с трудом угадывались сторонние звуки. Рома, по всей видимости, вознамерился не сползать с него, иначе Антон не мог объяснить, почему тот никуда не двигался, развалившись на полную. Через пару минут молчания, Антон, наконец, решился подать голос: — Перекатись, пожалуйста… Дышать тяжело. Он не знал, как поведёт себя Ромка после случившегося, потому что в последний раз всё было печально. Однако со стороны донёсся лишь растерянный возглас и смазанное «Извини», прежде чем Ромка, как мог, улёгся сбоку, слегка подталкивая к краю. Очки, когда Антон подхватил их со столика, сразу вернули утраченную чёткость. Он удовлетворённо выдохнул. После этой вспышки в голову полезли рассеянные, сонные мысли — сейчас бы съесть чего-нибудь сытного и лечь спать… Антон так резко и внезапно упал духом, что даже не мог этому удивиться. — Ты как? — поинтересовался у него Ромка. Голос у него был тихий и, что обрадовало Антона больше всего, спокойный. С хрипотцой и с отгоревшими пылкими чувствами. Но самое главное, что не такой пристыженный или раздражённый, чего Антон опасался больше всего. — Всё хорошо… — он тихо ответил. Слабая улыбка норовила залезть на лицо. Спонтанно, несуразно, слегка агрессивно — но у них получилось. И, учитывая, как это было хорошо, ярко и совсем, совсем не страшно, Антон не чувствовал подступающей паники при мысли о следующем разе. — Тоха? Антон сам не обратил внимания, как прикрыл глаза. Слегка дёрнулся, когда его окликнули. — М?.. Не понять, задремал ли он по-настоящему или же просто отвлёкся, но стоило прийти в себя, как неприятные ощущения снизу дали о себе знать. Ему нужно было переодеться в ближайшие несколько минут, а ещё более необходимо — принять душ. Тело, минут пять назад пылавшее силой, сейчас стало вялым и слабым, и Антон даже о том, чтобы привести себя в порядок, думал с ленцой. Он получил, что хотел уже давно. Рома был тут, близость случилась… Да, в желудке пустовато, а сами они в полном хаосе, но это были такие мелочи, особенно если уснуть хотя бы ненадолго… — Нам выходить скоро, — Рома потряс его и, дождавшись рассредоточенного взгляда, поморщился, — И мне надо помыться… Походу, домой заскочим ко мне. Блять, ещё топать… — Помойся у меня, — легкомысленно предложил Антон. Рома помолчал с пару секунд, будто обдумывал. А потом хрипло ответил: — Да ты чё, гений? А трусы? Покоситься в ответ было делом чести. — Ты что, издеваешься? Возьми мои… — Они мне малы! — похвастались Антону, из-за чего он скривился. Роме что, пять лет? И откуда в нём внезапно возникло столько энергии, что он ещё и на кривые шутки сподобился? Антон и думать не хотел о празднике, а Ромка наоборот — будто подзарядился. — Много чести… — скукожившись, он сомкнул веки. И тихо возмутился, когда в лицо с силой подули, — Ты дурак? — Спать уже нельзя! — Я посплю, пока ты моешься. — А трусы кто мне даст? — Они же тебе малы, — несмотря на усталость, Антон всё же съехидничал. Рома слабо засмеялся, утыкаясь в него. — Ладно, ладно… Твоя взяла. А мои мне куда деть? — Сожги во дворе… — Да бля, я серьёзно! Застирать, может?.. — Нет, ты что, нельзя ни в коем случае. Мама поймёт сразу. — Как? — в голосе Ромы прорезался такой явственный испуг, что он с несколько секунд с реальной паникой таращился на Антона. Тот и не пытался скрыть усмешки, за что получил тычок под бок, — Мудак. Антон страдальчески закатил глаза: — Да Господи… Свернём в пакет и выбросим. — Нахуя? Эти трусы хорошие… — Тогда беги застирывать домой, — проворчал он. Своими снованием туда-сюда Рома умудрился перебить ему дрёму, поэтому Антон поднялся с дивана, поморщившись. Внизу было действительно неприятно. Если так будет заканчиваться каждый раз, то это уже ни в какие рамки… Антон вспомнил, что таких неудобств, в общем-то, не случилось, если бы ему позволили… Он обернулся на взъерошенного, выжидающего Ромку. Слова, которые Антон несколько дней вынашивал у себя в голове, выискивая момент поудобнее, чтобы озвучить, уже вертелись на языке. Антон мог бы заявить сейчас то, что ему требовалось. Но суть в том, что половину желаемого он уже получил. Только что. А взваливать на Рому очередные запросы Антон вновь не мог. Потому что у них только-только всё получилось спокойно. Без стыда и горечи. Получался какой-то замкнутый круг… — Че такое? — Ничего… — озадаченно произнёс Антон, поворачиваясь обратно, — Пойдём, я полотенце тебе дам.

***

За то время, что они оба по-быстрому сполоснулись, Рома всё же умудрился по-быстрому нарезать бутерброд, когда Антон был в душе. Следы общего преступления, а если быть точнее — трусы — решили засунуть в пакет, тщательно перевязать и закинуть в мусорный контейнер близ домов. По ощущениям, от разбитого ртутного градусника с такой осторожностью не избавлялись. Ему было немного не по себе выходить из ванной, уже переодетым и свежим, но Рома слишком торопился, чтобы размениваться на неловкости — впихнул Антону бутерброд, почти силой затолкал в шлёпанцы и вывел на улицу. Когда пакет отправился в глубины бака, Ромка, отряхнув руки, чуть помолчал и произнёс негромко: — Мои любимые были. Пиздец ты мне дорого обходишься. — Тысяча извинений, — пробормотал Антон, — По-хорошему, ты за свои трусы отвечаешь… Рома, постояв напротив него с несколько секунд, прикусил щёку с внутренней стороны, чтобы не усмехнуться. — Пошли уже. Времени мало. От суеты, с которой они добирались на праздник, восприятие слегка размылось. Между ними повисла отчуждённость, от которой становилось и печально, и спокойно одновременно. Антон больше настаивал на втором. Сам не мог найти в себе слов, чтобы это описать, но перенасыщение дало о себе знать — остаток дороги они провели в молчании. И Рома, вроде как, тоже не страдал от этого. Шёл, задумчиво разглядывая уже в сотый раз перехоженные тропинки. С одной стороны, думалось Антону, хорошо, что у них был повод развеяться. Возможно, остаться дома было бы слишком неловко. Воспоминания заставили его прикрыть глаза. Антон не сомневался, что при первой же возможности побыть в одиночестве, он с большой охотой пропустит через себя всё произошедшее. Может, будет сокрушаться… Может, позволит себе скромную радость. — А до скольки мы там пробудем? — поинтересовался Антон, когда до озера оставались считанные шаги. — Да уж кто знает… Мы первый раз на выпускной идём, — Рома слегка улыбнулся. — Я думал, у вас это частая история… — Ну нет. Мы ж пиздюки были, нас никто на такие вечера не таскал. Антон, кивнув, вернул взор на тропу. На улице погода стала в самый раз для половины шестого — солнце ещё не стремилось к горизонту, но свет его уже стал мягче, а от прогретой земли больше не исходил жар. Антон буквально мог заслышать, как под ветром шелестит листва. Воздух хотелось вдохнуть полной грудью. Ближе к озеру нос защекотал запах мокрой рыхлой земли, ила. И к ним примешивался другой — горящих углей, поджаренных на огне овощей… До пункта назначения можно было добраться, держа нос по ветру. Антон уже слышал звуки громкого смеха и запальчивый говор. Пока что тихая музыка — по всей видимости, Глеб разбирался с магнитолой. Когда они вышли из тени деревьев, то глаза разбежались — у воды собралась такая здоровая компания, что Антон с трудом угадывал знакомые лица. В большинстве своём были, конечно, выпускники, но Антон увидел Тихона, пару парней постарше, Алёну… Антон понял, что заблуждался с магнитолой. С другой стороны озера кто-то из старших парней, видимо, умудрился заехать к берегу на машине. И, судя по тому, как сновал туда-сюда Глеб, а у автомобиля были открыты двери и багажник, сегодня будет громко. Полина с Бяшей пока не пришли, и это было… облегчением. Сказать Ромке разделиться на подходе к озеру, чтобы они не пришли вместе, было бы грубо. Но и объясняться перед ребятами — тоже не по себе. — А вот и наши звёздочки! — завопила Алёна, вскидывая руку с сигаретой вверх, когда они оба спустились с выступа. По сравнению с церемонией, сейчас она выглядела максимально по-простому — в бордовой майке и шортах. Без гигантских серёжек и браслетов. И даже без макияжа. Возможно, чтобы искупаться в озере. В таком облачении она казалась младше. — А где Игорь с Полиной?.. — прорвавшись к ним через толпу ребят, Алёна снова закурила и, глянув за спины, вновь подняла обе руки вверх, — А вот и они-и! Вы последние, можем начинать!.. Как по мановению палочки, не иначе. Обернувшись, Антон увидел, как Бяша с Полиной, запыхавшись, подбегают к ним. Почему-то он был так сильно рад их видеть, что лицо просветлело само по себе. — Простите, родненькие! — выстонал Бяша, упираясь руками в колени, — Я нёсся, как мог, на… Хорошо хоть Полинку встретил, вдвоём хоть… — Мы последние? — не дослушав, уточнила Полина, — Блин, вы нас хоть не долго ждали? — Не волнуйся… — Антон осёкся, чуть не выдав всё как есть, — Я только что пришёл. И Рома не так давно. Взгляд Полины особо не задержался на нём, хотя Антон со всем страхом ожидал обратного. В нём было стойкое ощущение, что он теперь точно как открытая книга, ведь буквально час назад они с Ромой… — Вот, держите! — вновь прервав поток сознания, Алёна ринулась к ним, удерживая в каждой из рук по две бутылки, — Я надеюсь, вы тёмное любите? — Пойдёт, — кивнул Ромка, — По сколько скидываемся? — Обижаешь! — Алёна нахмурилась, — Угощаем… — Не, так не годится, Алёнка… — Бяша покачал головой, — Праздник-то у вас! — Глеб, ну ты их послушай! — обернувшись, фыркнула она, пока он пересчитывал диски. — Что говорят? — Скинуться просят! В её голосе была такая подчёркнутая пренебрежительность, будто Глеб должен был разразиться хохотом. Однако он озадаченно посмотрел на неё. — Ну, вообще-то, почему бы и… — Глупость полная, скажи! Какая разница, у кого праздник и кто пиво покупал! — А ничего, что я его и покуп… — Никакая! — она, всучив каждому по бутылке, по-сестрински их приобняла, — Вы же наше продолжение, как семья! — Бог миловал такую семью иметь, — на саркастичные замечания Глеба она только хмыкнула, подводя их ближе к основной компании. Антон обратил внимание на то, что Алёна шла босиком, но потом понял, почему — по нагретому песку расхаживать было сплошным удовольствием. На открытом берегу был особенно хороший обзор на небо и озёрную гладь. Других людей тоже было немало, но Антон сомневался, что их компания на фоне отдыхающих выглядит маленькой. — Познакомьтесь, кстати, с моей сестрой! — Алёна, судя по всему, повеселев, тут же поспешила провести их через всю компанию, — Это Таня… Она у нас студентка! Антон не намеревался заводить ещё какие-то знакомства за этот вечер — уж слишком пустой и рассеянной была голова, чтобы запоминать такое множество лиц. Но Алёнина сестра его слегка удивила — они так не походили друг на друга, как Антон с Олей, например. Низковатая, слегка угрюмая… Такая же светловолосая, но на внешний вид куда серьёзнее самой Алёны. Со светлыми, глубоко посаженными глазами, которыми она оглядела всю их компанию и чуть улыбнулась. Антон, пожалуй, запомнил её ещё по одной причине — Бяша вспыхнул так, что его можно было окунуть в воду. — Здесь столько народу! — громко заметила Полина, и Алёна крикнула в ответ: — Вся параллель тут! И наш класс! В такой толпе компания ПАРИ действительно слегка терялась. Рома с Бяшей, по обыкновению непрестанно балагурившие, сейчас оглядывались, запоминая всех остальных. Разговор толком не успел склеиться, потому что Глеб, видимо, подключил музыку. Машина взорвалась группой «Руки вверх», отчего они все подскочили. Антон чуть не пролил пиво на себя, не успев сделать и глотка. Громкость резко понизилась, а за этим послышались вопли Глеба «Простите, ребята, простите!». Он прискакал к их компании, на ходу обнимая парней и пару девчонок и громко прикрикнул: — Ну что, все в сборе?! Антон видел, как на этот добродушный вопль и визг, прозвучавший в ответ, парни постарше, возившиеся с шашлыком, переглянулись с ухмылками. Проскользнула мысль, что они, скорее всего, тоже учились в посёлке… И, наверное, уже воспринимали выпускников как детвору. Однако и у них с лица пропал скепсис, сменившись бешеным восторгом, когда из машины так загудела Катя Лель, что аж земля под ногами задрожала. Бесы будто разом вселились во всех вокруг. И, как бы парни ни делали вид, что воротят нос от этой песни, именно они и заорали громче всех: — Не позвонила, не открыла и не зва-ла! Полина, сколько бы пива ни было в её бутылке, тут же заплясала на песке, наворачивая круги вокруг и выписывая пируэты, пока больше выкрикивала, нежели пела строчки песни. Весь берег тут же превратился в довольную, счастливую кучу, и Антон, поначалу неуверенно бормочущий слова, быстро раскрепостился под Ромкиным прищуренным счастливым взглядом. Да, может, ПАРИ и не очень выделялись на фоне остальных учеников, но Антону так нравилось танцевать их узким кругом, особенно когда начался припев и Бяша принялся изображать воздушные поцелуи, да такие кокетливые, что Рома чуть не поперхнулся пивом. Совсем хорошо стало, когда подпевающие старшаки подошли к ним, всучив шпажку с шашлыком. Мясо успело остыть на свежем воздухе, и Антон вгрызся в него с такой жадностью, что чуть не навернулся. Парни мастерами не были, но после такой голодовки вкус показался изумительным — специи растеклись на языке, запершив горло, и Антон, звонко чокнувшись с ребятами, осушил бутылку с пивом, наконец, принявшись за мясо. Полина с Бяшей казались ему похожими на сноп искр — они так носились вокруг этих пледов, расстеленных на берегу, чуть ли не сценарии разыгрывая из песен, что Антон давился смехом. Этот праздник не сильно отличался от дискотеки — Глеб своим вкусам не изменял, так что уже знакомые песни грохотали на берегу, отчего Антон ловил диссонанс. Полгода назад его под эту же музыку жалила гнусь и тоска, пока он смотрел на Рому с Алёной. А сейчас практически каждый его взгляд, брошенный напрямую либо вскользь, Ромкой перехватывался. И в ответ на скромные, почти осторожные улыбки, Антон коротко кивал. И, что сказать, ему начинала нравиться эта атмосфера. Взгляды взрослых вовсе не сквозили осуждением, скорее наоборот — сплошное понимание, стоило им завидеть ленты выпускников, которые ребята оставили на себе. Немного молчаливое настроение отходило на второй план. Всё же пиво имело к этому прямое отношение, особенно когда Антон выпил первую бутылку на голодный желудок. На второй, которую ему всучила одна из одиннадцатиклассниц, Антон уже улыбался до треска в лице. Рома, в отличие от него, затих. Антон так редко заставал его в такой позиции — молчаливого наблюдателя, что на секунду успел заволноваться: какой подтекст этой тишины? Но Рома не казался разбитым или огорчённым… При этом он, пританцовывая, негромко подпевая и придерживая Полину, если её заносило, смотрел на Антона. За столько времени это почти стало языком общения. И всегда имело разные оттенки под собой. Подпевать особо значимые песни Ромке в лицо, подразумевая личное послание, было слишком. Антон бы умер со смущения. Поэтому всё, на что его хватало — так это на короткие переглядки. Тихон, не сильно прежде отсвечивавший, стал звездой вечеринки, стоило ему вытащить пузатую увесистую бутыль из сумки. Едва взгляд Антона коснулся покачивавшейся внутри янтарной чачи, как голову знакомо замутило. И, от чего особенно охватил трепет, вряд ли кому-то будет дело до его согласия — Антона вполне успешно споили и на дискотеке. Кто-то из ребят под градусом уже нёсся в воду, кто-то уселся на пледы, чтобы расправиться с шашлыком. Девчонки, похозяйничав с едой, оставили всё на складном столе. И Антон, подойдя к нему, с любопытством оглядел все угощения. Не он один, конечно. Зеваки то и дело подтягивались к столу, чтобы ухватить чего-нибудь, поэтому надо было соображать быстро. Если на дискотеке на столе рядом с ядрёной чачей были безобидные пирожные и слоёные язычки, то на этом выпускном никто не должен был уйти голодным. И запечённая на углях картошка, и селёдка, и соленья, бутерброды с колбасой и с сыром лежали горстями. Антон, решив не наглеть за чужой счёт, заграбастал охапку огурцов, щедро присыпанных солью. Пока шёл праздник, то улучилась возможность пообщаться с ребятами, которых он чуть не спихнул по неосторожности. Не все, конечно, были так рады видеть ребят из младших классов, но от большинства отношение было свойское. Антон даже не подозревал насчёт себя, что знает столько песен. Но каждая, которая начинала гудеть из машины, заставляла всех взрываться восторгом, и такую волну невозможно было не подхватить — он срывался в бешеные скачки с ребятами, чувствуя, как от таких свистоплясок под закатными лучами начинает потеть. Девчонки из параллели, обнимаясь, раскачивались в танцах, какие-то пары, либо устоявшиеся, либо новоиспечённые, уже целовались, и Антон, наблюдая за этими мелочами и размениваясь на спонтанные разговоры, совершенно упустил момент, когда Тихон, этот скользкий змей, умудрился влить в него два стакана чачи, разбавленной с соком. — Если она паленая! — сквозь гудящую музыку заорал Антон, склонившись к нему, — Я тебя убью! Тот, сделав оскорблённый вид, усердно закивал, но потом, заулулюкав вместе с остальными, начал реветь строчки песни: — Я солдат, недоношенный ребёнок войны! Антон очень надеялся, что Тихон, если понадобится ему мстить, хотя бы вспомнит этот разговор. Но пока алкоголь действовал как надо — по мере того, как на улице вечерело, холод обманчиво не ощущался, пока кровь бежала по венам. К середине праздника, когда стало вечереть, в танцах разошлись уже все. Когда гремела «Хуямба» группы «Ленинград», на берегу образовался круг из людей, с которыми Антон подпрыгивал в пляске, как с друзьями. Он не знал их, а они его — тем более, но было приятно погрузиться со всеми в это веселье, в котором не оставалось границ для незнакомцев. Вечер помимо раскрепощённости дарил и прохладу, так что танцы помогали согреться. Парни, когда начало темнеть, предусмотрительно разожгли мелкий костёр, который, пусть и не давал тепла, но приятно освещал берег. Люди понемногу уходили с озера, оставляя их большую компанию праздновать и дальше. Пока никто из выпускников не ушёл домой, но чача разлетелась, как горячее — через пару часов все были навеселе. Музыка стала намного тише — Глеб, объявив себе перекур, дал затянуться более задушевным разговорам, на которые до этого не находилось тишины и времени. Трудно было не ухмыльнуться, глядя на то, как Бяша распинается перед Алёниной сестрой. Та смотрела на него со смесью скепсиса и интереса. Оказывается, можно выдать столько противоречий разом. Полина, не опьянев ни на йоту, разговаривала с неспешно курившей Алёной. Они обе сидели на пледах рядом с костром и, будь бы воля Антона, он их зарисовал. Настолько картина становилась уютной ближе к вечеру — некоторые из выпускников, садясь на плед, заворачивались в него, чтобы укрыться от холода, исходившего от воды. Антон едва не вскрикнул, когда на него, задумчивого, налетели со спины, выдыхая глухое «Уф-ф…». В нос забился стойкий запах… Похожий на водку, и Антон очень хотел верить, что это не она, когда развернулся к расплывшемуся от улыбки Роме. И поджал губы. — Много выпил? — Много… — Рома, вопреки словам, не выглядел пристыженным. Просто закивал усердно и вновь принял попытку навалиться на Антона, из-за чего он едва успел придержать его. — Эй-эй, давай не укладывайся… — Я замёрз, — пожаловался Рома, и так жаль стало, что у Антона не было возможности нормально пригреть его в такой компании, где это никак по-другому не истолкуют. — Удивительно, как так вышло… — несмотря на сарказм, Антон в качестве утешения потрепал Рому по затылку. И стоило пальцам тронуть жёсткие стриженные волосы, как телесная память удачно подкинула момент, когда Антон хватался так за Рому совсем в другой момент. От того, как внезапно и невовремя это случилось, дыхание спёрло. И Рома, видимо, подумал о том же самом, потому что его ладонь, до того формально державшая за плечо, медленно двинулась вниз, к предплечьям. Не дай Бог, думалось Антону, кто-то сейчас их рассматривал. Потому что это уже начинало выглядеть дурно. — Пойдём-ка… — хрипло пробормотал он, подводя Ромку к пледу и, усевшись вместе, закутал его, — Сейчас отогреешься… Напротив костра сидеть было хорошо — от воды всё ещё тянулся холод, но от близости огня тепло передавалось ногам. Ромка, глядя на пламя, мечтательно протянул: — Вот бы чайку… — После самогона? — Антон невесело ухмыльнулся, — Или что ты там пил? — Водку… Тихон меня споил, сука такая… — Ромка, поджав под себя ноги, уложил голову на согнутые колени, глядя на Антона, — Зря я напился, конечно… — Что-то ты не выглядишь так, будто жалеешь. — М? — приподнявшись, уточнил Ромка, и Антон наклонился, чтобы произнести погромче: — Непохоже, что жалеешь. Ромка, слегка туманно глянув в ответ, расплылся в задумчивой улыбке. Антон заметил, что щёки у него порозовели, что шло вразрез с холодными руками. В ответ протянули, закрыв глаза: — Ну да. Сегодня ещё ни о чём не пожалел… Этот не совсем внятный и наполовину пьяный ответ всё равно заставил лицо нагреться и вовсе не от огня. Непонятно, намеревался ли Рома так сделать, но не тщательно припрятанный намёк в этих словах считывался на раз-два. — Я тоже, — осторожно произнёс Антон, и Ромка, не открывая глаз, улыбнулся. Разговоры вокруг были приглушёнными — все разбрелись по своим компаниям. Полина, бросив Антону короткий взгляд и улыбку, присоединилась к Бяше, чтобы вытащить его из трясины, в которую он затянул себя разговором с Таней. Хмыкнув от этого зрелища, Антон поинтересовался у Ромы: — Тебе принести чего-нибудь? Тот, почему-то, хрипло рассмеялся. — Это я спрашивать должен… Оставалось лишний раз порадоваться тому, что от опьянения Ромкин голос стал шипящим и невнятным, из-за чего со стороны что-то разобрать было невозможно. Однако ответ заставил Антона нахмурить брови. — С чего вдруг? — Я че, немощь какой… Много носишься, — Рома широко зевнул, — Не надо… Почему-то за беспечностью тона скрылось что-то, не совсем Антону нравившееся. — Не вижу в этом никакой проблемы. — Я вижу, — Ромка, озадаченно глянув на свой палец, ткнул им в Антона, — Обо мне не парься. — И всё-таки, — улыбнувшись чуть холоднее, Антон намеренно приподнялся, — Я так и так иду к столу. Ты что будешь? Поглядев на него исподлобья с пару секунд, Рома буркнул: — Колбасы. Несмотря на то, с какой неохотой он это сделал, через минуту он ел заветрившийся бутерброд с огромным аппетитом. Антон знал, что за такое слово его бы подвергли пыткам, но ничего не мог с собой поделать. Впервые в жизни Рома ему казался милым. От такого, при желании, можно было и сахаром подавиться, но Антон никак не мог отделаться от такого обозначения. Рома, закутанный в плед, замёрзший и взъерошенный… Да даже с этим несчастным бутербродом. Это действительно умиляло, чтоб его! Когда Глеб, переместившись к машине, поставил музыку и зазвучали первые гитарные перебои, Ромка вскинулся, подняв голову. Поначалу было слишком тихо, но когда громкость подкрутили, над их компанией пронёсся одобрительный гул. Антон растерянно спросил у Ромки, задумчиво кивающего в ритм: — Ты чего? Тот, почесав нос, глухо отозвался: — Она у меня любимая. У Земфиры. Лёгкое смущение в голосе не укрылось от Антона. — Ты так любишь Земфиру? — Да не, не прям чтоб… — наткнувшись на ироничный взгляд Антона, Ромка осёкся и грубо выдал, — Ну люблю я Земфиру. И чё? — Ниче, — в тон ему ответил Антон, боднув в лоб, — Сразу просто говори, как есть… — решив перевести тему, он перевёл взгляд на темное небо, — Я думал, ты «Прости меня, моя любовь» больше любишь… — Нет, она мне тоже нравится… Я Искала тебя Годами долгими Рома невольно затих, прислушиваясь, когда Земфира запела первые строчки. И всё же закончил начатую фразу: — Просто я её на гитаре подобрал. А эту — нет. Антон, понятливо кивнув, не стал продолжать тему, а дал Ромке полноценно послушать, не отвлекаясь на разговоры. Он сам фанатом этой песни не был, как и Земфиры тоже. Но не мог отрицать, что шарм у этого имеется. А из-за Ромы всё становилось уже более личным. Тот слушал, прикрыв глаза. Хмурился, если кто-то подпевал не в тон, но ничего не говорил. Просто затих, не особо двигаясь. Вспомнилось, что в августе у Ромы день рождения… Антон, повертев эту мысль в голове, для себя пометил, что один из подарков к Земфире подвязать будет точно выигрышный вариант. — О чем шепчетесь? — Алёна, бодро усевшись к ним, отсалютовала бутылкой с пивом, которое неспешно смаковала последние полчаса. — Мы молчали, — буркнул Рома, и она, посмотрев на него, весело ухмыльнулась. — Раскис? — Ниче я не раскис, ты песню послушать не даёшь… — О-о, — она важно закивала, — А ничего, что песня, вообще-то, уже закончилась? — Я следующую жду… Алёна засмеялась, откидывая голову, а потом приобняла их обоих, обращаясь к подошедшему Глебу: — Ну вот как они будут без нас, а?! — Думаю, что отлично, — он, отряхнув ладони, предпочёл ответить с сарказмом. — Нет, это неправда… Мы же так будем скучать по вам, — она, протяжно вздохнув, вскинулась, стоило Бяше с Полиной подойти к ним, — Закончил к сестре моей клеиться? — Ты, бля… — Бяшины глаза чуть не выкатились, и он бешено замахал рукой, — Молчи! Чё говоришь такое? Захохотав, Алёна вскочила на ноги и подошла к Глебу. — А «Свадьбу» включишь? — когда Бяша, посмотрев на неё со смесью ярости и шока, уже кинулся, чтобы заткнуть ей рот, она отскочила назад, — Нет, Игорь, к вам это не относится! Пока Глеб шёл к машине, стоявшей уже в темени, Алёна с любовью оглядела остальных. Кто-то из одиннадцатиклассников уже готовился выдвигаться домой, но она тихонько шепнула им остаться, говоря, что они уже почти закончили. Когда первые аккорды, наконец, зазвучали из машины и Глеб вышел из неё, оказываясь напротив Алёны по другую сторону костра, Антон понял-таки, о чём идёт речь. Это была одна из любимых папиных песен, пришедшихся на молодость. И если вдруг её транслировали по радио, он выкручивал громкость до максимума. Точно так же и поступил Глеб, поэтому все загудели, подхватывая настрой. — Итак, последняя песня на сегодняшний вечер! — прикрикнула Алёна, взмахивая своим пёстрым платком, которым до этого согревалась. Он пятном мелькнул в свете костра, прежде чем она подхватила запевшего в песне Магомаева, — По просё-ёлочной дороге-е шёл я мо-олча… Хор из поддержавших голосов взвился возле огня — даже тихо сидевший до этого Ромка рассеянно бормотал строчки. Алёна с Глебом расхаживали друг напротив друга между костром, протяжно запевая куплет. И какой Алёна казалась солнечной. Скорее даже безбашенной — как пламя, вдоль которого она двигалась. Антон невольно приобнял Полину, которая подсела рядом. — А-а-а э-э-эта-а, — Алёна, запев, с поддержкой всех остальных, медленно двигалась под ритм, и стоило песне набрать обороты, как она принялась вышагивать с Глебом всё быстрее, — Свадьба, свадьба, свадьба пе-ела и-и плясала! — …И крылья эту свадьбу вдаль несли-и! — гул голосов почти перебивал саму песню, но, кажется, никому не было до этого дела. Платок закружил перед глазами, когда Алёна принялась плясать вокруг костра, размахивая им и своей копной волос. Глеб, закуривая и задыхаясь от этого же, упорно изображал, будто играет на гармошке. Самая настоящая праздная вакханалия началась на берегу, когда все, подхваченные этим весельем, захлопали под ритм, заулюлюкали на народный манер. Алёна с Глебом, отплясывая то ли лезгинку, то ли их собственную придумку, подхватывали остальных, заставляя танцевать вместе с ними. В воздухе сияли искры, и вовсе не от пламени — так разгорелся дух выпускников, которые от всего сердца гоняли песок под ногами, и Антон, прищурившись, засмеялся, уже не сдерживаясь и крича строчки в полный голос. — И неба было мало и земли-и-и! — последние протяжные слова песни быстро перебились живыми, ритмичными перебоями инструментов, и все закружили вокруг костра, громко завопив, когда кто-то ознаменовал конец песни звонким свистом. «Как здорово», — эта восторженная мысль резонировала в голове всё время, что ребята неудержимо танцевали. Этот дух праздника настолько захватил его, что Антон не мог перестать улыбаться. Алёна с силой хлопала в ладоши, и он заметил, что в глазах у неё стояли слёзы, когда она, ринувшись к ним, подхватила свою бутылку с пивом и вновь вернулась к костру. Она смотрела на них с неподдельной смесью обожания и любви — ещё бы! Она знала этих людей одиннадцать лет, она выросла в этом посёлке… Даже при условии, что Антон находился в других обстоятельствах, он прекрасно понимал, чем Алёна так тронута. — Ребята! — попыталась она перекричать общий громкий гул и, когда он немного подутих, продолжила, — Давайте выпьем вместе! Давайте!.. — выдохнув, чтобы удержать голос ровным, Алёна подняла свою бутылку вверх, — Соберемся тут через год все вместе!.. И пообещаем, что не потеряемся! Выпьем?! Такой вдохновляющий тост поддержали все — свист и поддерживающие выкрики снова пронеслись над берегом. Старшие ребята, стоявшие чуть поодаль, уважительно подняли бутылки вместе с остальными. Как можно было не вскинуть руку с пивом? Как можно было отказать Алёне в её желании увидеть, как все её поддерживают? — Нас сегодня провожают наши друзья! — она указала в сторону их компании и Тихона, — Мы завещаем вам школу! И туалет на втором этаже! — утерев слёзы из глаз, Алёна совсем трогательным тоном добавила, — Берегите нашу курилку… В знак признательности они одобрительно стукнулись с её бутылками своими. Отпивая, Антон чуть поморщился — пиво успело приобрести слегка горьковатый вкус. И самого его охватило какое-то тяжелое, щемящее чувство. Подумалось вдруг, что все сегодняшние слезы, обещания и объятия всем запомнятся надолго, если не на всю жизнь. Но вместе с этим догадывался, что они все, выпив за Алёнин тост, солгали себе, потому что этот вечер был слишком хорош, чтобы быть правдивыми. И, возможно, что их не будет на этом месте через год. Однако, несмотря на меланхоличные мысли, Антон хотел верить, что ошибается. Он уже допускал промахи, ужасные и порой непростительные. А это будет тот случай, когда он окажется неправ в лучшую сторону. Когда Ромка пошёл подхватывать свои вещи, чтобы понемногу собираться домой, Алёна подсела на плед к Антону, закурив и аккуратно шмыгая носом. Было не по себе думать, какая по счёту это сигарета за день. — Эх, Антон-Антон, — она приобняла его, заведя очередной разговор, — Хороший ты парень… — Замуж хочешь? — заёрничал он, и она пьяно захохотала: — Не дорос! Но мы тебя всё равно полюбили все… — Правда? — несмотря на саркастичность ответа, он всё равно заулыбался. — Конечно… Ты здесь недолго вроде, но вообще… — ямочки появились на Алёниных щеках, — Так ты влился. Здорово, что познакомились. Он был так тронут этим признанием, что ответил не сразу: очень сбивчиво и рассеянно. — Спасибо… Я тоже очень рад, что познакомился с тобой… — Пиздишь, — она громко засмеялась, стряхивая пепел в песок, — На дискотеке нос от меня воротил! — Чего? — Антон так внезапно возмутился, что совершенно позабыл, что Алёна, в общем-то, максимально права. — Воротил-воротил! Что думаешь, я забыла всё? — Алёна продолжала паясничать, и ответить пришлось максимально извиняющимся тоном: — Ты прости, пожалуйста… Я тогда реально был дурак. Завидев его поражённое и пристыженное лицо, она хлопнула его по спине так, что он чуть воздух не выкашлял. — Да какие обиды! Всё же хорошо. Сейчас же сидим и ничего. Не подрались… Даже следаками побыть успели! Успели, да… Так отрадно было, что Антон, поступивший с Алёной поначалу не очень радушно, потому что был ревнивым беспорядком, смог сблизиться с ней. Хотя раньше больше всего воротил от этого нос. — Не подрались. Но вообще, — он в очередной раз посмотрел на неё, на этот раз уже запоминая: пышные, пахнущие дымом кудри, светлые глаза, веснушки… Её оживлённое лицо с ямочками на щеках, которые, скорее всего, если увидит, то очень нескоро, — Правда, я рад, что с тобой познакомился.

***

— Ебаный Тихон… — пробормотал Ромка, когда они по неосторожности чуть не отдали концы на кочке. Темнота не давала толком разглядеть его лицо, но Антон не сомневался — тот жмурится от холода, — Хер знает, че он в меня влил, но крышню рвё-ёт… После гула толпы, с которой они успели разойтись, Ромин голос казался таким тихим, что перебивался сверчками. Антон, зашипев, прихлопнул комара на своей руке и пропыхтел, почти волоча Рому на себе: — Ты лучше подумай, — ещё рывок, — Что ты скажешь маме своей… — Как есть скажу. Что Тихон виноват… — Ну да, — Антон ухмыльнулся, — Именно с ним она разбираться и будет… — Может, ты у нас заночуешь? Мама при тебе разводить не будет… — Рома предложил неожиданно плаксивым тоном, и Антон засомневался, всё ли у него хорошо. Неужели чача и холод превращали Ромку в капризного ребёнка? Откуда такие нежные интонации? — Ах, из-за мамы… — Не барагозь, ты сегодня на час опоздал, че курву корчишь… Антон старался держать невозмутимое лицо, пока Ромка, упираясь ему в плечо, бормотал невнятные просьбы. Всякие баррикады треснули от протяжного «Тоха, ну пожалуйста…». Тихонько улыбнувшись, Антон мягко произнёс: — Хорошо. — Че, правда? — Рома как будто приластился к нему. Хорошо, что он был пьян — со стороны смотрелось, как потеря равновесия. Да и в темноте, в которой они шли через дома к Роминому, многое в глаза не бросалось. — Правда-правда… — Антон перевёл дыхание, — Только не висни так сильно, мне тяжело. — Хорошо, — внезапно послушным тоном отозвался Рома и действительно приложил усилия, чтобы идти ровнее. Антон, коротко на него глянув, произнёс с сочувствием: — Сильно вымотался? — Очень… — Рома с силой утер ладонью сонное лицо, — Мне кажется, я так… — чуть не споткнувшись, он опёрся на Антона и выровнял шаг, — Я так только на волейболе упахивался… Спать хочу, не могу. — На волейболе? — уточнил Антон, — Ты про соревнования? — М-м, да… Которые весной были, — пробубнил Рома, — Какой я заёбанный был… — Но зато тогда мы победили… — воодушевление слегка прошлось по нему, стоило вспомнить, какими стараниями это им далось, — Хорошая была игра. — Нет. Антона слегка сбило с толку, насколько резко и чётко ответил Рома, учитывая, как его заносило буквально пару секунд назад. Ему что-то не понравилось? — Почему?.. — Там было грустно… — Рома, вновь рассеянно глянув в темноту перед собой, добавил, — Очень.