Песни для нежных рыб

Ближайшие несколько дней похожи на какие-то ранние круги ада. Все как будто не так уж плохо, просто очень страшно, и мучительно муторно. Странная пытка, смотреть на человека, который живет через силу, который не вполне тебя узнает, и который при этом послушен тебе до последнего слова. Ты сказал жить и вот, он живет. По крайней мере, физически Жаверу в самом деле постепенно становится лучше. Спит он ужасно, но быстро начинает садиться сам, без усилий, а потом и вставать. Начинает наконец есть, хотя сначала приходится кормить его, как больного ребенка, только вкусным и очень понемногу. Проходит почти неделя, когда Жан понимает, что откладывать разговор бессмысленно. Окончательно в здравый рассудок Жавер придет еще не сейчас, а разговор, возможно, как раз его подтолкнет. — Жавер, — зовет Жан его однажды после обеда. — Давайте попробуем все-таки поговорить. Помните, я предлагал? Он почти привыкает жить дальше. Главное — просто не позволять себе думать. Просто жить, совершать действия — не загадывать больше, чем на шаг вперед, но и всегда знать, каким будет твой следующий шаг. Жавер однажды не подумал, что он будет делать следующим, и обнаружил, что он снова стоит над пустотой и совершенно не знает, за что ухватиться. Поэтому — всегда знать, что ты будешь делать следующим. Поэтому предложение Вальжана поговорить сбивает с толку. Впрочем, спорить он не решается, только кивает. — Как скажете, — соглашается он послушно. Господи, помоги мне. — Давайте я проговорю, как я понимаю то, что вы думаете, хорошо? — Жан складывает руки на столе, переплетает пальцы. — Вы считаете себя преступником, потому что не арестовали меня. При этом вы считаете, что не арестовать меня — это правильно, так как я хороший человек. Но на себя самого вы не распространяете возможность быть хорошим человеком просто по обстоятельствам своего рождения. Я верно вас понял? Да, он все правильно понимает. Жавер кивает. — Верно. Еще немного — и он начнет чувствовать себя преступником на допросе. Он и есть преступник; только его не допрашивают, и он цепляется взглядом за чужие глаза — потому что так спокойнее. Стоит только отвести взгляд, и руки начинают немного дрожать. Ему плохо. Жан протягивает руку ладонью вверх — безмолвное предложение взяться за нее. — Почему вы решили, что то, где и у кого вы родились, на что-то влияет? Это ведь как будто противоречит тому, что вы решили, что правильно, и поступили так, как решили. Жавер цепляется за чужую ладонь — теплую, сухую и немного шершавую. Она внушает спокойствие, и он глубоко вздыхает, пытаясь заставить себя расслабиться. — Почему противоречит? — непонимающе спрашивает он. — Ну, смотрите. Хороший человек — это тот, кто делает правильные вещи, так? И, как я понимаю, разница с вами в том, что хороший человек сам определяет, что правильно, и поступает в соответствии с этим, а вам всегда нужно было опираться на закон, потому что вы как будто не могли — или не имели права — решать сами. Но вы решили. Правильно. Улыбается, чуть сжимает его руку. — Вы не запутались? Жавер теряет чужую мысль почти сразу же, поэтому приходится со стыдом признать: — Запутался. Он не понимает, что ему хотят сказать. Дело не в том, решил он или нет. Дело в том, что, преступив закон, он стал таким же, как и его родители. Преступником. Жан улыбается, кивает, гладит его руку. — Ничего. Давайте с другой стороны и пошагово. И вы, и я — преступники, верно? Мы оба совершили преступления. Почему тогда я должен оставаться на свободе, а вы хотите умереть? На это ответить не сложно. Жавер даже чуть-чуть улыбается. — Потому что вы — хороший человек, вы уже давно искупили это, и ваше преступление было наказано слишком жестоко. — Хорошо, — кивает Жан. — Почему же тогда вы не можете искупить свое преступление, которое, к тому же, является хорошим поступком? — Потому что… Жавер медлит. Потому что неважно, искупит он его или нет, он дурной человек просто по своему рождению. То, что может быть искуплено кем-то другим, не может быть искуплено им. — Потому что я был рожден дурным. Я не могу искупить то, что ставит на меня клеймо навсегда. — Почему вы решили, что вы рождены дурным? — Потому что я — сын преступников. Жавер пожимает плечами. Это очень просто. Слишком просто, чтобы вообще нуждаться в объяснениях, и он не понимает, зачем Вальжану здесь объяснения. Жан вздыхает. — То, что вы сын преступников, это факт, — проговаривает терпеливо и мягко. — Но почему это делает вас плохим? — Потому что это факт, — отвечает Жавер, едва сдерживая раздражение. — Потому что сын преступников плох по умолчанию, он не может быть кем-то еще, как бы ни пытался. Жан улыбается, сжимает чужую ладонь. — Почему? Откуда вы это взяли, Жавер? — А откуда вы берете, что небо синее, бог существует, а солнце встает на востоке? Это просто факт. Жавер трет лоб. Он не понимает, чего от него хотят добиться этим разговором. — Небо синее, потому что люди договорились называть этот цвет синим, — с улыбкой отвечает Жан. — Бог существует, потому что мы чувствуем его присутствие в своем сердце, пусть далеко не всегда, но это случается. А солнце встает с той стороны, которую люди, снова, как с синим небом, договорились называть востоком. Это немного разные факты, и все они очень сильно отличаются от вашего утверждения. Поэтому Жавер, пожалуйста, постарайтесь подумать. Почему вы решили, что сын преступников обязательно плох? Жавер честно думает. Но как он может сказать, почему, если так просто есть, он вырос с этим знанием, он уверен в этом. — Потому что… Он осекается. — Так просто есть. Так всегда бывает. Жан вздыхает, сжимает его руку. — Жавер, — зовет его мягко, спотыкается немного на фамилии. Но по имени Жавер не разрешал его звать, даже не представлялся именно ему, Вальжану. — Пожалуйста, не спешите. Попробуйте вспомнить, откуда вы это взяли? У вас ведь вряд ли много знакомых детей преступников, чьи истории вы знаете, чтобы из них делать вывод. — Я видел достаточно таких историй. Сначала родителей запирают в тюрьме или ссылают на каторгу, потом к нам попадают дети с такими же фамилиями, — хмыкает Жавер. — Дети преступников сами преступники. — Тем не менее, это неверный подсчет, — качает головой Жан. — Что некоторые дети преступников становятся преступниками не значит, что все дети преступников ими становятся. Так почему же вы решили, что это так? Жавер устало трет переносицу. Он правда пытается понять. Но ведь не просто же так ему это всегда говорили, верно? Это просто закон мира. — Так просто бывает, — говорит он. — Мне так всегда говорили. — Хорошо, — кивает Жан с улыбкой. — Отлично. Кто вам так говорил? Это на самом деле тяжело, так разговаривать, сматывать запутанную котенком нитку. Настолько тяжело, что у Жана уже болит голова, но останавливаться он совсем не хочет. Если бросить этот клубок, потом придется начинать заново. Жавер пожимает плечами. — И в приюте, и мой опекун, — говорит он. — Какая разница, кто, если мир просто так работает? Он усмехается. — Это ведь не так важно на самом деле. — Это важно и разница есть, — замечает Жан. Мягко сжимает руку Жавера, проговаривает ровно и отчетливо: — Потому что мне этого никто никогда не говорил. Я никогда не слышал даже близко похожего утверждения прежде, чем услышал его от вас. Понимаете? Невозможно не знать, что небо синее. А вот дети преступников не обязательно плохи. Жавер пожимает плечами. — Во всяком случае, — говорит он, — для меня это так. Я знаю, что это так, и мне довольно этого знания. Потому что это не может быть ложью. Не может. Как его трясет. Жан накрывает его руку второй, гладит мягко. — Все хорошо. Все хорошо… И не добавляет ничего больше. Просто касаться, гладить руку, улыбаться сочувственно. Сейчас больше ничего не нужно, сейчас и нельзя ничего больше, Жан чувствует это очень остро. Все. Достаточно. Он нашел причину, он смог объяснить, что с ней не так. Дальше все случится само и не сейчас. Лучше бы не сейчас, иначе это будет как после купания в Сене, если не хуже. Жавер облизывает сухие губы. Почему он так дрожит? Неужели он сомневается в том, во что верил? Но ведь он так верил в закон, а оказалось, есть вещи и выше него. Не окажется ли, что он и здесь ошибался? Он не хочет об этом думать, но и не думать не может, мысль, как шип, застряла у него в мозгу, и он вертит ее, рассматривая с разных сторон. Встать, передвинуть стул, сесть рядом. Обнять Жавера, как после кошмаров. — Все хорошо. Вам не обязательно думать об этом сейчас. Слышите? Не нужно. Потом будет легче. Жавер вцепляется в его плечи, как будто снова тонет. — Я не могу, — говорит он тихо. — Я не могу не думать. Господи, неужели мой мир был настолько неправильный, что ты так ломаешь его? Неужели, господи? Жан обнимает его, гладит по голове и спине. — Простите, — говорит тихо. — Это ничего, если не можете. Все будет хорошо. Он не хотел делать ему больно, не думал, что это будет так. Но может быть, теперь Жавер по крайней мере перестанет хотеть умереть? Когда все, происходящее в нем сейчас, уляжется. Жавер вскидывает на Вальжана глаза. — Вам не нужно извиняться. Только не вам, — говорит он быстро. Это неправильно — если святой просит прощения. Так никогда не должно быть. Просто потому, что не должно. Этот человек имеет право делать все, что угодно, с ним. — Вам плохо из-за нашего разговора, — тихо объясняет Жан. — Я не подумал, что может быть так. Поэтому я извиняюсь. За вашу боль. — Вам не нужно извиняться, — повторяет Жавер серьезно. — Не вам. Пожалуйста. Он осторожно выпутывается из объятий, опускается на колени. — Я не заслуживаю, чтобы вы передо мной извинялись, господин мэр. Поверьте, не надо. Пожалуйста… О Господи. Жан сжимает его плечи, поспешно опускается напротив, привлекает его к себе. — Вы заслуживаете такого же отношения, как любой другой человек. Я не лучше вас, Жавер. Не нужно стоять передо мной на коленях. И я правда не подумал, и правда причинил вам боль, которую не ждал и не хотел. Но если вы не хотите, я больше не буду упоминать это и извиняться за это. Что он имеет в виду — «не лучше»? Он святой, как он может быть не лучше обычного, достаточно плохого, человека? Жавер только качает головой. — Вы святой, — говорит он тихо. — Неужели вы не видите этого? Впрочем, конечно, не видите — вы святой. Жан только неловко смеется. — Я однажды украл церковное серебро, — почти восклицает, тут же смущается. Качает головой. — Думаю, святые так не делали. Я просто стараюсь поступать правильно, вот и все. И у меня не всегда получается на самом деле. Я обычный человек, Жавер. Если я святой, вы можете быть святым тоже. — Святой Августин украл груши в саду и считал это своим самым страшным грехом, — усмехается Жавер. — И нет, вы не обычный человек. Поверьте мне… — Груши в саду можно считать равными буханке хлеба, за которую я отбывал наказание, — улыбается Жан. — Но вряд ли они равны церковному серебру. Качает головой, наклоняется к Жаверу, практически утыкаясь носом в волосы у него за ухом. Это странно, пытаться доказать человеку, что ты не святой. Нет, он старается, правда старается, но… Но он в лучшем случае может считаться хорошим человеком, вот и все. — Я могу считаться хорошим человеком, наверное, — он проговаривает это вслух. — Я хотел бы на это надеяться. Но только и всего. — Нет, потому что он сделал это просто чтобы почувствовать, как это — воровать, — парирует Жавер. А потом замирает, когда к нему так приближаются, боится спугнуть это. Зачем он тоже опустился на пол? Перед этим человеком хочется стоять на коленях, хочется целовать ему руки, преклоняться перед ним. — Вы не просто можете. Вы куда больше, — упрямо повторяет он. Жан болезненно, почти горестно смеется. Воровать, чтобы почувствовать, как это… Жан завидует этому святому. Сжимает зубы, жмурится, стараясь успокоиться. Все прошло, все очень давно прошло, и ничего не изменить. Откуда только на глазах слезы? Он качает головой, обнимая Жавера, выдыхает. Улыбается коротко. — Мне кажется, на полу нам обоим неудобно, — замечает. Отстраняется и вытирает глаза по возможности быстро. Жавер прерывисто выдыхает. — О господи. Простите. Он ловит чужие руки в свои и целует их. Дурак. Нужно было думать, кому говорить. Ты ведь знаешь, за что он был осужден. Какой же ты дурак, Жавер!.. — Простите, прошу. Жан только улыбается, качает головой. — Все в порядке. Кто же виноват, что святой Августин поступил именно так? Разве что сам святой. Не нужно, — осторожно отнимает у него руки, обнимает снова. — Все в порядке. Это было очень давно. А больно до сих пор. Почему, Жан не понимает и очень хочет просто спрятать эту внезапную боль, отвернуться от нее и не чувствовать. По крайней мере, не сейчас. Жавер только болезненно выдыхает. Он бы хотел сделать так, чтобы все было иначе. Странное, неожиданное желание, которое приходит в голову, как удар молнии, и не оставляет — и пугает его самого своей… несвойственностью. Как будто он мог бы сделать что-то иначе. Он тот, кто он есть, а закон есть закон; не мог же он… Мог, вообще-то, но сейчас этого уже не изменишь и не исправишь — и не сделаешь так, чтобы этой боли у него не было. — Может, и давно, — устало говорит он. — И все равно, простите. Хочется… странного. Попросить рассказать о том человеке, который существовал до каторги; и о том, как беглый каторжник стал святым. Почему его это интересует? Неважно. Все равно нельзя лезть в чужие дела. — Вы не виноваты, — грустно улыбается Жан. — Вам не за что извиняться, Жавер. Вы всегда честно исполняли свой долг, только и всего. А я… Он качает головой, снова чувствуя подступающий к горлу ком. Улыбка кривая и болезненная. — Я был очень обычным человеком. Только и всего. Зачем говорить об этом? Зачем сейчас, зачем с ним? Зато отвлек по крайней мере. Разве это не хорошо? Жавер устало выдыхает, а потом — рывком — обнимает его и замирает так. Простите. Мне жаль. Я хотел бы все исправить. Я хотел бы, чтобы этого не было. Все это — и еще что-то большее, — только не словами, потому что слов он не подберет. Он не мог посочувствовать раньше, но может сейчас. Как будто из глыбы льда он стал обычным человеком, который способен сожалеть, любить, раскаиваться и испытывать сочувствие. Жан сглатывает, улыбается. Устраивает голову на чужом плече, неожиданно для самого себя позволяя себе потерять опору, найти ее в другом — пусть ненадолго, пусть только физически. Расслабиться на несколько ударов сердца — и почувствовать боль так резко, словно в грудь вонзили нож. Жан задыхается от этого, всхлипывает, замирает, сам удивленный. Только слезы, неожиданно пришедшие, уже не останавливаются. А если бы я был более удачливым вором, они бы выжили?.. Жавер никогда не думал, что может ощутить чужую боль так — будто свою собственную, даже хуже, чем когда разрушился его мир. Но ему проще — это всего лишь сочувствие, пусть и настолько сильное. И немного — горечь: по нему так никто бы не плакал, ему не по кому было бы так плакать. Он крепче обнимает Вальжана, баюкая его в руках. Здесь ничего не скажешь, и не ему здесь нужно быть рядом, а кому-то близкому. Не ему. Но никого другого рядом нет, поэтому за неимением лучшего… видимо, сойдет и он. Слезы не останавливаются, и Жан плачет, вцепившись в чужую спину, как утопающий, задыхаясь от сдержанных рыданий. Он думал, уже забыл их, сестру и маленьких, он думал, отпустил это еще на каторге или хотя бы тогда, когда нашел их могилы. Но тогда он не плакал. На каторге было просто некогда и он злился больше, чем сожалел. А после нее у него попросту не было сил. — Мне жаль, мне так жаль, — невнятный отчаянный шепот, перемежаемый всхлипами. Не смог, не справился. Не спас. Попался и оставил их одних. Оставил их мучительно умирать от голода. Вина и боль прорываются глухим стоном, Жан сцепляет зубы, задыхаясь от слез. Ничего уже не исправить. Ничего. Они умерли очень давно, они сейчас на Небесах, смотрят на него. Все, что Жан может — не разочаровать их. Помогать тем, кто еще жив. Помогать, а не рыдать у них на плече. Он рвано выдыхает, неожиданно понимая, что уже может держаться сам, а не висеть в чужих объятиях. Отстраняется немного, вытирает заплаканное лицо. Улыбается смущенно и немного растерянно. — Простите. Я вам все плечо прорыдал. Не ожидал совершенно, что способен так плакать. Жавер гладит его по плечам столько, сколько нужно, дожидаясь, пока этот поток слез иссякнет, обнимает, крепко и очень бережно, будто держит в руках птицу, чтобы она не улетела. Откуда такое сравнение — никогда ведь не держал. Но почему-то кажется, что птицы должны ощущаться так же. Когда Вальжан успокаивается, Жавер только улыбается, непривычно мягко, одними уголками губ. — Ничего страшного. Не все же мне это делать, — говорит он. Его собственный голос дрожит. И руки — он с удивлением понимает — тоже дрожат. — Все хорошо. Не извиняйтесь, пожалуйста. Жан тихо смеется. — Хорошо. Вы правы, так получается даже по-своему честно. Вытирает щеки совсем, чуть встряхивается. Улыбается, на миг снова крепко обнимая Жавера. — Спасибо. Встает наконец с колен, протягивает ему руку с улыбкой. — Кажется, мы почти весь день проговорили и я проплакал. Поможете с ужином, пожалуйста? Жавер принимает руку, поднимаясь рывком, смотрит. Тепло от чужого взгляда — и просьбы о помощи. Вообще рядом с ним тепло так, как никогда в жизни не было; даже в Монрейле было не так — подозрения все отравляли, как труп мыши в ведре с водой. А сейчас — вот… Жавер не знает, как это назвать, но все-таки… все-таки… Возможно, если есть хоть один человек, готовый принять его преступником, это хоть немного искупит то, что сам он себя таким принимать не готов. — Конечно, — соглашается он и улыбается, сам не веря, что снова это делает. — Конечно, помогу.