Песни для нежных рыб

Дни похожи друг на друга. Просто жизнь, сопровождать Вальжана на его благотворительность — Жаверу не слишком это нравится, половина этого отребья могла бы получить лучшую жизнь, если бы попыталась, а вторая не заслуживает ее, но ведь не отпускать же его туда одного. Еще ограбят или хуже того, попробуют убить. Так что — приходится быть его верным сторожевым псом, который следует за хозяином по пятам. Сегодняшний день ничем не отличается от предыдущих. Те же грязные улицы, те же отбросы общества — преступники, мерзавцы, просто неудачливые люди. Жавера несильно толкают в спину. Он поспешно оборачивается. Его пальцы смыкаются на тонком запястье уличного мальчишки, который пытался содрать у него с пояса кошелек. — Негодяй! Мальчишка злобно сверкает глазами, пытаясь выдрать руку. Пытается пнуть по коленной чашечке, даже попадает, но Жавер в целом привык, несмотря на то, что это больно. — Ты знаешь, что бывает за воровство? — строго спрашивает Жавер. Он рассматривает мальчишку. Грязный, худой — почти скелет, обтянутый кожей, — одежда с чужого плеча, темные волосы, смуглая кожа. Разбитый не так давно нос: вон еще у ноздри до сих пор засохшая кровь. И глаза — черные, как маслины — сверкают злобно, как у волчонка. Злобно и жалобно одновременно. Где его родители, интересно? Этому ребенку было бы лучше в приюте. Жавер вдруг сглатывает вставший в горле ком. Остро вспоминается собственный приют, выговоры, строки из Евангелия, молитвы на холодном — ледяном просто-таки — полу, розги, местный священник. Лучше ли? По крайней мере, там есть еда и бывает тепло. Уже больше, чем у этого мальчишки есть сейчас. Только не до всех уличных мальчишек людям есть дело. До него вот было. Но дети ведь не выбирают, у кого родиться. В приюте его не раз лишали еды. Он помнит, как от голода подводило живот. Да что там, он и сейчас-то это иногда испытывал: когда зимой порой приходилось выбирать между теплом и обедом. Жавер дрожаще выдыхает. Отпускает руку ребенка. Кошель у него все равно почти пуст, и он кидает ребенку эти несколько монет. — Держи, — говорит он. Разве ребенок виноват? Закон говорит, что да, ему говорили, что да. Но — ему слишком жаль этого мальчишку. Так ему, по крайней мере, пару дней не придется воровать. Жан смотрит и боится слишком громко дышать, чтобы не спугнуть это внезапное сочувствие. Совершенно удивительное. Малец ловит монетки в воздухе, отступает недоверчиво. Жан улыбается ему. — Где твои родители? — спрашивает негромко. Ребенок тут же дает стрекоча, как заяц, и Жан только качает головой. Сирота, должно быть, боится, что заберут из этой голодной вольницы в приют. Или боится, что расскажут родителям. Мало ли, чего бояться уличному мальчишке. Взять за руку Жавера, чуть кивнуть ему с улыбкой. — Спасибо. До дома, куда они идут сегодня, уже совсем недалеко. Совсем недалеко, но раньше внимание Жана привлекает не слишком молодая женщина, стоящая в полутемном проулке. Оборванная юбка, спущенное с плеч платье, рука вальяжно закинута за голову, приподнимая и без того почти обнаженную грудь. И волосы, уже отрастающие, но явно остриженные не так давно. Она не похожа на Фантину — та все-таки не была цыганкой, другие черты лица, другой цвет кожи. И все-таки воспоминание приходит сразу, Жан шагает к ней раньше, чем успевает задуматься. — Подходите, господин, — заискивающе улыбается она, подаваясь вперед. — Можно и вдвоем с другом. Жавер внимательно вглядывается в лицо проститутки. Как люди могут идти на такое? Как они могут вообще падать так низко? Неужели они не хотят нормально работать? Это уже не дети — они сами решают свою судьбу. Ее предложение заставляет покраснеть. — Мы не за услугами, — резко говорит он, больше смущаясь, чем злясь. Если бы он был один — или если бы предложили им поодиночке, он бы разозлился. Так — это только смущает. Он вспоминает ту уличную шлюху, дочь которой Вальжан взял под опеку. Девочка выросла славной, ничуть не похожей на свою мать. Но — опять же — ее растил святой. Это исключение, а не общее правило; обычно на детях стоит клеймо их родителей. Она настораживается, сникает, сжимаясь, обхватывает себя за плечи. Жан осторожно делает еще шаг вперед, протягивает к ней развернутую ладонью вверх руку. — Простите, госпожа. Как вас зовут? Она отступает, глядя исподлобья, от напускной сладости не осталось и следа. — Мам! Знакомый мальчишка шмыгает вперед, закрывая мать, задиристо вскидывает подбородок. — Чего вам надо?! Жавер смотрит на этого мальчишку — и не понимает, как сразу не догадался. Они же похожи, как две капли воды: одинаковый разрез глаз, одинаковый цвет волос, одинаково смуглая кожа. А ведь он сам мог бы быть таким же, если бы все сложилось иначе. Таким же уличным мальчишкой, с детства обреченным на то, чтобы вырасти отбросом. От кого из своих клиентов эта шлюха прижила ребенка? Или она — как его мать — любила этого человека и рассказывает о нем ребенку? Жавер ощущает, что его пробирает дрожь, даже несмотря на теплый день. — Мы не тронем, — говорит он мальчишке и радуется, что без формы. Смотрит на женщину. — Почему вы продаете себя? Могли бы честно работать. Да какая разница, почему?! Шлюха и есть шлюха, чего еще от нее ждать? Что-то внутри противится этой мысли. По крайней мере, она не ворует. Она нарушает закон, но хуже, в сущности, делает этим только себе самой. Она смотрит на Жавера сначала непонимающе, а потом даже не зло — жалостливо. — Где я могла бы? К поденным цехам с ночи очередь на всю улицу. Я слабая, меня выдавят. — У нее красивый, музыкальный голос с южной, кошачьей «р». — Ни на одной фабрике мест нет, ни одному хозяину не нужна цыганка в слугах. Воровка, воровка, даже если ничего не украла! Она взмахивает рукой, словно отгоняет муху, поддергивает выше совсем сползающее декольте. Качает головой. — Из болота не вылезти, господин. Жавер хмурится. Все действительно так плохо, что у нее нет выбора?.. Не может ведь так быть. Или все-таки может? Одно дело — судить людей за преступления; другое дело — за то, что они родились не с тем цветом кожи, не у того народа. Только что он может здесь сделать? Да ничего, черт возьми, он не может. Вовсе ничего. Что ж, по крайней мере, он отдал мальчишке деньги. Возможно, хотя бы на день им этого хватит, все лучше, чем ничего. — Если только вам не протянут руку, — мягко говорит Жан. Еще один маленький шаг к ней, правда с протянутой рукой. — Я Жан Фошлеван. Я помогаю таким, как вы — если вы позволите мне предложить помощь. Она смотрит хмуро, прижимает к себе сына. Он — ее маленькая копия. Жан качает головой. — Не бойтесь, я не заберу ребенка. Я просто приглашу вас, например, на постоялый двор поблизости. Сможете вымыться, привести себя в порядок. Мы поговорим и подумаем, как выбраться из вашей ситуации. Жавер внимательно смотрит на Вальжана. Он не уверен, что эта женщина действительно будет пытаться изменить свою жизнь. Он не уверен, что вообще имеет смысл ей помогать. Но язык не поворачивается сказать ничего против. А если?.. Люди меняются. Он увидел это на своем примере; он увидел это на примере Вальжана. Возможно, эта женщина изменится тоже? Возможно, она не окажется однажды в полиции — или в гробу — и ее сына у нее не отберут. Хотя что за радость иметь мать-шлюху? "Лучше, чем не иметь вовсе", — приходит в голову пугающая мысль. — Мария, — тихо отвечает она. Громко втягивает носом воздух, словно перед прыжком в ледяную воду. — Мария Лиз Кордера. Хорошо. Давайте поговорим. Дальше все привычно. Жан уже знает несколько подходящих заведений поблизости, а там знают его и без вопросов выделяют комнату, ванну и простую, ношеную, но приличную одежду для Марии и ее сына. Такие люди всегда думают, что они ничего не умеют. Жан вручает ей свою расческу, смотрит, как грязное гнездо на ее голове превращается в пусть короткую, но очень красивую черную волну. Очень худая, но все равно красивая и сильная женщина с решительным лицом — ей предоставился шанс, и она готова вцепиться в него хоть зубами. Жан очень радуется всегда, когда находит таких, еще не погасших в круговороте безнадежности. Она не умеет читать и писать, зато неожиданно обожает травничество, почти что фармацевтику — на том уровне, на котором может. Взахлеб рассказывает о медицине, сбиваясь то и дело на испанский. Жан слушает, улыбаясь. С таким горячим интересом лучше всего было бы научить ее грамоте и устроить в университет, но тогда ей придется притворяться мужчиной. Жан сомневается, но все-таки предлагает это осторожно. Мария смотрит на него, как на сумасшедшего — или на Господа Бога. Жавер просто следует немой тенью за Вальжаном, не говоря ничего. Просто наблюдает. Просто ждет. Мир странный. Почему эта женщина так готова вцепиться в данный ей шанс? Почему? Неужели она действительно готова не просто попросить денег, а что-то сделать для изменения своей жизни?.. Интересно, если бы его матери это предложили, она бы согласилась, думает Жавер, но не может найти ответа. Скорее всего, нет. Ее более чем устраивала жизнь вне закона, ее более чем устраивало продавать себя — не всегда за деньги, иногда просто за выпивку. Он хорошо это помнит. Она потом извинялась, когда понимала, что его нечем кормить, но это не наполняло пустой желудок. А потом возвращалась к своему привычному поведению, и у него снова не было ни отца, ни матери, кроме парижских улиц. Ничего общего, кроме национальности, с этой женщиной. А та шлюха в Монрейле? Она бы согласилась? Он вспоминает ее взгляд. Да, та бы согласилась, только дай ей шанс. Сделала бы все, что угодно. Да ведь она, кажется, и была сначала работницей фабрики, это потом уже ее выкинули на улицу. Стоило ли так жестко тогда, или закон был справедлив, но слеп, а люди меняются как к худшему, так и к лучшему? — Я напишу вам рекомендательные письма, — решает Жан. — Сначала вам нужно будет выучиться, и на это время нужно на что-то жить. Вас возьмут служанкой или в дом, в который я вас направлю, или напишут еще одно письмо и отправят к кому-то из знакомых. Дальше приходите вечером по адресу... Письмо самому барону Понмерси и второе Козетте, третье — в импровизированную школу, уже давно устроенную благотворителями для таких вот людей, выбирающихся из болота. — Если решите, что жизнь служанки вас устраивает, просто не будете больше ничего делать, — говорит Жан, вручая ей бумаги, и улыбается, глядя в сияющие глаза. Нет. Эта женщина не удовлетвориться местом служанки. У нее впереди маячит теперь мечта, и она заполучит ее любой ценой. — Подождите уходить. Позвольте, я хотя бы вас накормлю. Еще немного времени, две полные тарелки, опустошенные вмиг. Повеселевший, но все еще мрачный мальчишка, бросающий косые взгляды на Жавера. Жан почти ждет, что он сейчас вернет данные ему деньги, но нет. Хотя если Жан что-то понимает в таких мальчиках, он вернет все до последней монетки через пару лет, когда сможет сделать это не в ущерб матери. Они уходят, Жан откидывается на стуле. На душе хорошо и светло, но все-таки он устал. Жавер ощущает, что его бьет мелкая дрожь. Получается, все, во что он верил, ложь? Если люди — вот, он сам видит и не может отрицать это — готовы меняться. Пусть не все, но хоть часть из них, это больше, чем никто, во что он искренне верил. Это не единственное исключение — Вальжан. Значит, он мог бы ошибаться и снова вернуться на правильный путь? Это не приговорило бы его? Или все дело в том, что это правдиво для всех, кроме него? Жан вздыхает, смотрит на Жавера. Протягивает ему руку привычным жестом. — Что случилось? — спрашивает тихо. Догадывается на самом деле. Цыганка-шлюха с сыном — такими могли быть Жавер и его мать. Жавер цепляется за чужую руку. — Ничего, — говорит он. Он не знает, как говорить о том, что его беспокоит. Кажется, что это будет звучать глупо и бессмысленно. Он не хочет в очередной раз казаться дураком. — Простите. Идемте домой. Видно же, что Вальжан устал... Лучше дать ему возможность отдохнуть, а не тревожить собой. — Вам не за что извиняться, — качает головой Жан. Придвигает свой стул ближе, так, чтобы можно было уже не только взять его за руку, но привалиться к плечу, обнять — если Жавер захочет. — Вам сложно сейчас, верно? — Нет. Наверное. Я не знаю, — тихо говорит Жавер. Устало трет лоб. Он не знает, что говорить. — Мне просто... странно. Эта женщина... Она так радовалась возможности что-то сделать со своей жизнью. Мне странно. — Почему? — мягко спрашивает Жан. — Вы не думали, что так бывает? — Я должен был предполагать. Вы же хотели этого и смогли. Жавер усмехается. — Но да. И... я не думал, что у некоторых действительно нет другого выбора и это не отговорки. Если она не врала, конечно, но тогда бы она не радовалась так, верно? Жан кивает. — Верно. За определенной чертой бедности выбора действительно нет. Рабочих мест для таких, как она, мало, и на них часто не попасть без знакомств. А эти люди, проститутки, воры, у них на самом деле есть гордость. Они выживают в условиях, где многие сдаются. Им бывает трудно даже просто принять помощь, и еще труднее о ней попросить. Конечно, не все такие, многие уже не видят ни надежды, ни смысла что-то менять. Но таких, как Мария, тоже много. Иначе не было бы благотворителей. Жавер тихо горько смеется. — Видите ли, в чем дело, я всегда считал благотворителей идиотами, а доброту — развращающей. Зачем пытаться, если найдется добрый человек — вернее, достаточно глупый и желающий потешить своё самолюбие — и даст тебе денег? Вот как я думал. Жан горько улыбается, сжимая его руку. — Если бы нас, добрых глупых людей, хватало на всех бедняков, это было бы прекрасно. Даже если половина, да хоть большинство этих бедняков жило бы только на наши деньги, по крайней мере, они жили бы. Их детям и им самим всегда было бы, что есть. Это уже было бы достаточно. Но наших денег не хватает. Большинство благотворителей выбирают, кому помочь, слушают планы и истории. Я тоже так делаю, вы видели. Хотя на самом деле аферисты сочиняют лучшие истории, чем настоящие бедняки, желающие все изменить. Но я все равно даю им деньги, даже когда понимаю, что мне лгут. Потому что им по крайней мере будет, что есть в ближайшие дни. Вы ведь точно так же думали, когда отдали деньги этому мальчику? Жавер отводит взгляд, смущенный напоминанием о собственной доброте. И запоздалой мыслью о том, что он вообще-то не имел права отдавать эти деньги: он ведь выгнан в отпуск сейчас, следовательно, ничего не зарабатывает. Он и без того живет на шее Вальжана; еще и так разбрасывается деньгами, которые могли бы быть потрачены на еду или что-то подобное. — Я думал о том, что у детей нет выбора ни у кого рождаться, ни как жить, — говорит он тихо. — Они ещё слишком малы, чтобы даже пойти работать. Жан кивает. — Все так. И они никогда не захотят променять свою жизнь на приют, какой бы нищей она ни была. Их можно понять, верно? Жавер усмехается. — Их можно понять, — соглашается он. — Да, там всегда есть еда — и чаще всего тепло, но еды тебя все равно могут лишить. Еще и выпороть. Да и потом... Например, своего приюта я бы этому мальчику не пожелал — слишком уж он был во вкусе, если его отмыть и переодеть... ...что? Жан хмурится, чуть встряхивает головой. — Во вкусе?.. — переспрашивает, понимая, что сейчас может узнать то, к чему не готов. К чему невозможно быть готовым. Он никогда не расспрашивал Жавера о его жизни, думал, расскажет сам, если захочет. Кажется, это случится сейчас. И кажется, сколько бы боли ни видел Вальжан за свою жизнь, эта может оказаться слишком живой. Потому что Жавер ему уже далеко не чужой? Более, чем не чужой. Жавер пожимает плечами. — Во вкусе нашего священника, — говорит он просто. — Ему нравились те, кто потемнее. Он считал, что те, кто выглядят, как маленькие ангелочки, имеют шансы; а мы несем на себе печать дьявола от рождения. «Мы». Господи, как так может быть? Еще и священник! Жан очень хотел бы не понимать, что значит это выражение. Но увы. Он понимает, хотя мучительно хочет ошибаться. — Что он делал с вами? — спрашивает очень тихо, с пустой надеждой, что понял неправильно. Жавер спокойно смотрит в глаза Вальжану и уточняет: — Вы обо мне лично или о том, что я вообще знаю? — спрашивает он. Потому что это будет две большие разницы. В конце-то концов, с ним не делали ничего. Ничего совсем дурного, во всяком случае. Ничего, что не оставлялось бы в прошлом с такой же легкостью, как просто предрассветный дурной сон. Господи, как легко он говорит об этом! Жан встряхивает головой, сжимает чужую руку. — Все, что вы посчитаете возможным рассказать. Но дома. Это лучше дома, а у нас тут еще были дела. Хорошо? В том числе потому, что Жану самому надо подготовиться к тому, что он узнает. А еще может оказаться, что спокойствие Жавера треснет, как весенний лед, когда он начнет рассказывать. — Да, разумеется, — соглашается Жавер и едва уловимо улыбается. — Вам не нужно так реагировать, это уже давно в прошлом. И в этом не было ничего совсем дурного, так, просто неприятно. Он поднимается, пожимая плечами. — Вы же не станете устраивать трагедию из-за порки, например. Жан прикрывает глаза, сжимает зубы на миг. Коротко встряхивает головой. — Я рад, что вы так легко говорите об этом сейчас, — признается искренне. — Но это может измениться с ходом воспоминаний. И это не то же самое, что порка, Жавер. Совсем не то же самое. Да и она, признаться, не лучшее средство воспитания. Встает, так и не отпуская его руку. Отложить, отодвинуть на потом, заняться делами. Позволить первому ужасу пройти в фоне, почти незаметно. Для него будет время потом, позже. Или скорее никогда, потому что тогда будет очередь Жавера, даже если он в этом как будто не нуждается. Жавер непонимающе разглядывает Вальжана, но только вздыхает. Почему он так реагирует?.. Ладно, вот дома с этим они и разберутся. Он просто объяснит, что ничего страшного не происходило и не происходит, и все будет нормально. Но чужую руку он все равно не выпускает; это как будто сейчас нужнее Вальжану, а не ему самому. Да и просто приятно сжимать его ладонь в своей. Когда он стал так стремиться к прикосновениям?..