Песни для нежных рыб

Семья, к которой они приходят по письму, как раз из аферистов. Это видно по дому, по людям. Но у них в самом деле пятеро детей, и хотя старшие мальчики уже наверняка занимаются грабежами вместе с отцом, еще есть младшие. Да и старшие, возможно, еще смогут изменить свою жизнь. По крайней мере, они не пытаются ограбить их с Жавером, и это уже добрый знак. И соглашаются на не единовременную большую выплату, а несколько малых в течение трех месяцев, и даже обещают отчитываться о том, как идут дела. Сочинят, скорее всего, но что ж. По крайней мере, они не будут нуждаться в разбое как в средстве существования. Это все сильно отвлекает, но возвращаясь домой, Жан все равно помнит, о чем они с Жавером хотели поговорить. Конечно, сначала умыться и помыть руки, разогреть ужин, сесть за стол. Короткая молитва, приняться за еду. Нужно начать разговор, но Жан не решается сразу. Жавер выжидающе смотрит, ожидая, пока Вальжан начнет разговор. Он успевает прикончить половину своей порции — а его… кто? друг, собеседник? его человек молчит. — Вы хотели поговорить, — говорит Жавер наконец. Немного улыбается. — Все нормально, вы можете не бояться об этом заговорить. Что вам рассказать? Жан коротко улыбается, почти растерянно и только губами. — Я не знаю, что именно спрашивать, — признается он. Вздыхает, улыбается чуть более нормально, хоть и грустно, качает головой. — И действительно боюсь. Но все-таки, если вы хотите… и можете, поделитесь этим. Что с вами делали? И в смысле с вами лично, и в смысле вообще. В том порядке, в котором вам будет легче рассказывать об этом. Жавер несколько мгновений молчит. Ему кажется глупым говорить об этом, потому что это словно бы он жалуется. Но на что ему жаловаться? Но Вальжан просит, и он все-таки не может отказать. — Со мной лично — ничего больше прикосновений, — говорит он. — Даже через одежду, поэтому в этом не было ничего, чем я мог бы быть недоволен, объективно говоря. Хотя, конечно, субъективно — это достаточно неприятно было. Жан только грустно усмехается. — Вас лапали, — называет все-таки происходившее правильным словом. — Это объективно неприятно. Протягивает руку привычно. Руки Жавер касается, хотя сейчас не видит в этом необходимости. — Не только лапали, строго говоря, — говорит он. — Возбуждали через одежду тоже. Но это не имеет значения. Потому я и говорю, назвать это объективно неприятным сложно — тело вполне реагировало. Господи! Жан едва удерживается от этого возгласа вслух, и так же удерживает собственные вздрогнувшие пальцы, не сжимая его руку. Только выдыхает громко, качает головой. — То, что это приятно телу, не значит, что это приятно вам, — проговаривает все-таки сочувственно. Это практически изнасилование, хотя слава богу, что все не зашло совсем далеко. С ребенком! Господи, это чудовищно. Хотя Жавер, кажется, не поймет. — Сколько вам было лет?.. — Когда это началось или когда это закончилось? — педантично уточняет Жавер. Он ощущает, как подрагивает рука Вальжана, и крепче сжимает ее в своей, осторожно поглаживает пальцы. Все хорошо. Ну же, посмотри, все нормально. Это — в отличие от многого другого — даже не оставило на мне следа. Значит, это длилось несколько лет. Господи, как все-таки страшно. И неловко, почти стыдно от того, что Жаверу приходится успокаивать его, а не наоборот. — И то, и другое, — говорит Жан. Качает головой: — Если не хотите, не рассказывайте. Может быть, потом, когда у вас самих будет такая потребность. Это же не допрос. Жавер только чуть улыбается уголками губ — да, он иногда начал это делать. Благое влияние Вальжана, не иначе. — Мне не сложно рассказать, — говорит он. — Сейчас или потом, какая разница? Это началось, когда мне было четырнадцать, закончилось — в мои семнадцать, когда я окончательно перестал напоминать подростка и интересовать его. Жан коротко кивает. Хотя бы не совсем маленьким, хотя Господи, все равно это немногим лучше. Объясняет: — Сейчас вас это не беспокоит. У вас нет потребности этим делиться, вы просто… Не обращаете внимания на этот факт своей биографии. Если я буду расспрашивать вас и вытягивать все это, вам может стать неприятно, это может начать вас беспокоить, как растревоженная рана. Лучше не нужно. Расскажете сами, когда захотите и сможете, чтобы не приходилось это вот так, по шагу, раскрывать. — Я хочу и могу, — пожимает плечами Жавер. — Вы хотите об этом узнать, значит, я могу рассказать. Я хочу исполнить ваше желание. Они дома, поэтому он все-таки делает то, что хочется: встает со стула и опускается на колени у ног Вальжана, прижимаясь лбом к его коленям. — Мне не сложно. А если оно и начнет беспокоить, ничего. Жавер поднимает взгляд. — От этого не будет хуже. Вы еще ни разу не сделали мне хуже. — Я не хочу случайно сделать это сейчас, — вздыхает Жан. Касается головы Жавера, гладит, перебирая чуть отросшие волосы. — Я же все-таки не святой, Жавер. Я не уверен, что всегда поступаю правильно и не могу навредить вам. Давайте сделаем так. Если разговор сейчас получится, то хорошо, а если нет, то тоже хорошо и вы не будете себя заставлять. Ладно? Медлит, перебирая его волосы, думает. Как его спросить, что вообще делать? — Что вам первым вспоминается? — спрашивает. Если это не святой, то существуют ли они тогда? Жавер, впрочем, не ввязывается в спор, только подставляется под прикосновение, как ластящаяся собака. — Алтарь, — говорит он. — И свечи. И витраж потускневший. Я его и свечи рассматривал, когда меня прижимали к алтарю. — Сволочь, — все-таки от души выдыхает Жан, так яростно, что выходит почти рыком. Неосознанно прижимает Жавера к себе сильней. Священник! В церкви! Лапать и возбуждать собственного воспитанника, подростка! Жан, кажется, впервые в жизни начинает испытывать пока смутное желание убить. Жавер вскидывает голову, смотрит на Вальжана. Потом мягко накрывает его руку своей. — Это ничего. Плохо было, только когда сестры замечали, что штаны испачканы, — усмехается он. Что-то в своих же словах царапает, но он не может понять, что именно. — А в остальном… Мне повезло, что когда прошлый священник умер и поставили этого, я был уже немного слишком взрослым, так что все ограничилось этим. Или я просто недостаточно ему понравился, я не знаю. — Тех, кто был младше, он?.. Жан не может заставить себя договорить. Понимает, что ему здесь совсем не так плохо, как Жаверу, понимает, что наверное, стоило бы сдержать свои чувства, но просто не может. — Да, — просто подтверждает Жавер. — Тех, кому было лет одиннадцать-двенадцать. Многие даже сами хотели угодить, быть любимцем всегда выгодно; я бы, может, тоже хотел, но это слишком напоминало проституцию, я не хотел быть как моя мать. Жан закрывает глаза, жмурится. — Как назывался твой приют? Как его звали? Потому что если приют еще действует, если этот человек еще жив… Господи, сколько детей за эти годы прошли через его грязные лапы! Очень хочется надеяться, что он умер, что он умер давно и навредил меньшему числу детей, чем мог. Но нужно проверить. И если вдруг нет… Жан сам пугается поднимающейся в груди ярости. — Приют святой Екатерины на улице Лоз, — спокойно говорит Жавер, гладя чужую руку. — Отец Франсуа. Он усмехается немного напряженно этим словам. — Он любил повторять, что такое имя — имя как у него, священника, достойного человека — не пристало сыну дешевой уличной шлюхи. Так что я запомнил. Господи, какая чушь. Страшная, жестокая чушь. — Это глупость, — говорит Жан, сжимает чужие пальцы, смотрит в лицо. — У вас не меньше прав на это имя, чем у него. На самом деле, если вы позволите, я бы звал вас по имени. И я обещаю, если этот человек еще жив, он больше не будет священником. А если у меня получится это устроить, то окажется в тюрьме. То, что он делал, — насилие. Жавер усмехается. — Это не насилие, — говорит он серьезно. — Увы, но законодательно — это не насилие, так что вряд ли вы сможете что-то сделать. Он прижимается губами к рукам Вальжана. — Все хорошо. Вам не нужно обещать это мне. Делайте, что считаете правильным, но мне-то зачем? И… я не люблю свое имя, признаться. «Француз». Слишком бедная фантазия, всего лишь очередной ярлык. — Это насилие по сути, — серьезно возражает Жан. А с законодательством он постарается разобраться. Осторожно гладит Жавера по голове. Это неловко, когда он вот так стоит на коленях и целует руки, но он так хочет, значит, пусть. Не стоит делать ему более неприятно, чем и так делает разговор. И очень странные слова об имени. — Каким бы простым ни было это имя, оно ваше, — говорит немного растеряно. Смотрит на Жавера. — Или нет?.. Кто дал ему это имя? — Мое, конечно, — криво усмехается Жавер. — Примерно так же мое, как и фамилия. Но к ней я хотя бы привык, это единственная, которая у меня была когда-то. Он смотрит на Вальжана. — Зовите меня, как хотите, господин мэр. Вы же знаете, что можете делать что угодно. Жан качает головой, пытаясь понять. Спрашивает осторожно: — У вас было другое имя? Кажется, что да, раз он так выделил фамилию. — Было. Когда-то. Которое мне дала моя шлюха-мать. Не думаю, что оно понравилось бы мне больше. С именами ему вообще не везет. Жавер смеется: — Хоть свое придумайте, если хотите. — Вы не помните то свое имя? — мягко спрашивает Жан. — Которое было от матери? Жавер замирает, задумавшись. Он очень плохо помнит детство — слишком давно это было и слишком старательно он пытался забыть. Помнит мягкий голос, который пел ему на испанском — «…que una hembra gitana conjuró a la luna hasta el amanecer…» — помнит ее руки, которые аккуратно перебирают давно не стриженные волосы. Она звала его Чаро, кажется. Но это определенно было сокращение. Жавер устало улыбается. — Я не помню полного имени. Она звала меня Чаро — глупое детское сокращение. Кажется. Если я правильно помню, как это звучит. Это было слишком давно. Жан улыбается, гладя его по волосам. — Значит, Чаро, — говорит негромко. — До тех пор, пока мы не выясним, от какого имени это может быть сокращение. Мария Кордера не откажется подсказать, как вы думаете? Жавер замирает. Слышать это почти забытое детское имя странно и мучительно хорошо — до щемящего ощущения в груди и наворачивающихся на глаза слез. Такое чувство, что этим именем его присваивают окончательно, от макушки и до кончиков пальцев, и это так хорошо, что не передать. — Думаю, не откажется, — говорит он враз осипшим голосом. — Думаю, нет. Жавер прижимается губами к руке Вальжана и замирает так, ощущая странный внутренний трепет. Жан улыбается мягко, перебирает его волосы, не торопя, давая пережить это чувство. Сколько же лет его не звали настоящим именем? Много. Очень много. Чаро. Ему идет и одновременно нет, словно Жан пытается разглядеть за маской инспектора Жавера того человека, которым он был очень, очень давно. Того ребенка? Нет, пожалуй. А еще — он ведь становится этим человеком сейчас. Чаро. Звучит, как имя цыгана, что-то свободное, веселое, чуждое и звенящее, с чувственным грудным придыханием. Жан неожиданно смущается этого звучания, такого несообразного взрослому суровому мужчине, сидящему у его ног. И все же это его имя. Лучше подойдет полное, должно быть, но пока хотя бы это. Оно уже куда лучше, чем Франсуа, которое ассоциируется с тем ужасным священником. Он сидит так долго, не шевелясь, боясь спугнуть это странное ощущение в груди, не похожее ни на что из того, что он знал прежде. Как будто лед окончательно ломается, и из-под него сочится вода. Как будто он становится кем-то, кем никогда не имел шансов стать. Жавер улыбается. Наконец поднимает голову и смотрит на Вальжана снизу вверх. — Спасибо, что вы терпите меня, — говорит он. — Не знаю, как бы я жил иначе дальше… — Мне не приходится вас терпеть, — улыбается Жан, глядя ему в лицо. — Честное слово. И я в любом случае не мог вас оставить, не после того, как заставил жить, когда вы не хотели. Чаро. Нужно постараться привыкнуть звать его так в своих мыслях, куда так крепко въелся инспектор Жавер. Странное сочетание имени и фамилии. Спросить? Кто дал ему другое имя, от кого у него фамилия. Вернуться к началу разговора… Нет, не хочется. Можно было бы, но не сейчас. Слишком хорошо и тепло сейчас, чтобы портить это теми воспоминаниями. Жан подозревает, что они и так придут — ночью, вместе с другими кошмарами. Нужно будет попробовать в этот раз не только касаться его руки и гладить по голове, повторяя, что это только сон, но и спросить, что же ему снится. Жавер улыбается, со всей возможной убежденностью веря в то, что его действительно не терпят, потому что поверить в это очень хочется. Снова прижимается щекой к чужой ладони. Раньше показался бы себе жалким, но сейчас… Сейчас ему хорошо. Он почти боготворил этого человека в Монрейле; теперь он может боготворить его безо всяких почти, потому что как еще назвать это теплое чувство в груди, он не знает — никогда раньше не испытывал его и не уверен, что испытает к кому бы то ни было, кроме Жана Вальжана, впредь.