Песни для нежных рыб

Это очень хорошие несколько недель, и одновременно очень напряженные. Жану никогда не приходилось фактически расследовать преступление, и это странно до дикости. Тем более странно от того, что он подозревает, что делает совсем не то, что делала бы полиция. — Привет, Люк. Меня зовут Жан Фошлеван. Я теперь даю деньги приюту, и очень хотел бы познакомиться со всеми его воспитанниками. Расскажи о себе, пожалуйста, если тебе не сложно. Такие разные взгляды у мальчиков. Спокойные, настороженные, затравленные, оценивающие. Одни держатся подальше, другие лезут на руки. Кто-то сразу рассказывает все, с другими Жан бьется целыми днями. Именно они обычно ему и нужны. Отец Франсуа — крепкий старик, полный, с клочковатой седой бородой, старается произвести хорошее впечатление. Жан старается говорить с ним максимально ровно и спокойно, хотя хочет ударить, а лучше — убить. Дело движется мучительно медленно, и после кошмаров Чаро Жан подолгу не может заснуть. Думает — с каждым днем промедления продлевается ад, в котором живут эти дети. Кажется, ему самому скоро начнут сниться кошмары. Но раньше Жан приходит домой, и обнаруживает, что Чаро нет. Это могло бы быть не странно — тот вернулся к работе в полиции, у них бывают ночные патрулирования, но Жан как будто затвердил их расписание. Сегодня ничего такого нет. Он ходит по дому, не в силах успокоиться, почти два часа. Потом снова надевает плащ и идет в полицейскую управу. Потому что он должен знать. Потому что он очень боится, что случилось что-то плохое. — Господин, что у вас случилось? Жан понимает, что не знает, как начать, улыбается жандарму растерянно. — Здравствуйте. Я хотел узнать, где инспектор Жавер. У врача. Подстрелили, серьезно, но вроде не смертельно. Жан благодарит, спрашивает адрес и собирается идти туда, когда его окликают. — А ну зайдите, — громкий голос, дружелюбный приказ. — «Личные обстоятельства». Мороз по коже продирает. Жан старается держаться ровно, представляется, признается — да, живем вместе. Да, спас. Краснеет отчаянно на требовании подробностей, опускает глаза. — Простите, я не могу рассказать. Я обещал Жаверу. Насколько было бы проще уже назваться и не врать! Но нельзя. Он действительно обещал. Кажется, начальник полиции понимает неверно, фыркает. — Ладно, идите уже… Обстоятельства. Это насмешливое прозвище раздражает. Если бы оно было правдой, было бы менее неловко, но они с Чаро просто друзья! Близкие, да, но… Правда? У врача приходится посидеть в приемной — Чаро еще в операционной. Жан сидит и молится. Ему очень страшно. Все… хорошо. Об этом страшно думать, чтобы не спугнуть, но все действительно хорошо — так, как ему казалось, никогда не может быть. Жавер возвращается к работе — Видок смеется, рычит, как обычно, но все-таки позволяет, только машет рукой, мол, что, вся дурь вышла? — и это тоже… странным образом неплохо. Странно обнаруживать себя иногда сочувствующим преступникам, очень странно; наверное, это не менее странно и его коллегам — когда он делает вид, что не заметил гамена, который, пока хозяин не видит, украл яблоко, или, вместо того, чтобы арестовать торгующего собой юнца, еще даже безусого, с ломающимся голосом, только советует, куда обратиться за помощью. Мальчишка благодарит на коленях, и Жаверу странно от этого — он же ничего такого не сделал. Но ничего. Как-то все идет. А по вечерам есть Жан (в мыслях Жавер привыкает называть его по имени, хотя не позволяет себе сделать этого вслух, старательно обходя обращения), и разговоры с ним, и совместные ужины, и возможность засыпать в его объятиях. И больше, в целом, ничего и не нужно-то. На работе приходится быть осторожнее и выкладываться меньше — брать меньше ночных дежурств, потому что ему теперь есть, к кому возвращаться после работы, стараться не патрулировать в одиночку: Жан будет беспокоиться, если что-то случится. Коллеги только посмеиваются, но Жавер уже научился не принимать эти смешки за оскорбления, даже пару раз — когда шутки не затрагивали ничего совсем уж личного — пошутил в ответ, чем вызвал жуткое удивление у всего участка. Все очень, очень хорошо, как будто его жизнь вдруг превратилась в сон, от которого он проснется в любой момент. Об этом Жавер просто старается не думать: пока сон длится, пусть все идет, как идет. Это обычный день, обычное задание. Ничего не может пойти не так — и в то же время не так идет все. У преступников оказывается ребенок. Эту девчонку Жавер знает: дочка бывшей нищенки, которой Вальжан помог. Точно не этих мерзавцев. Конечно, это же цыгане — не могут не утащить чужих детей. Поэтому как-то так получается, что вместо тихого задержания выходит совсем не тихое — и нужно еще следить, чтобы ребенок не пострадал. У одного из преступников оказывается пистолет, и он стреляет, а Жавер, отвлекшись на ребенка, не успевает вовремя отшатнуться от выстрела. Да и хорошо, впрочем, что не успевает: пуля попадает ему чуть выше живота, куда-то в грудь — иначе на пути стояла бы девочка, и ей бы просто размозжило голову. Он-то выживет, а вот ребенок бы не выжил. Потом он начинает сомневаться, что выживет — слишком больно, и слишком тяжело дышать, и сознание немилосердно уплывает. Сквозь мутную пелену он ощущает, как его хлопают по щекам, что-то говорит коллега, кажется, зовет, только разве его, а не кого-то другого? «Франсуа» — это разве его имя, если Жан зовет его иначе?.. а потом все-таки проваливается в темноту. Из нее он иногда выныривает, чтобы затем провалиться обратно. Очень больно, слышатся голоса, но они наверняка просто плод его воображения: что бы здесь, где бы это здесь ни было, делал Жан?.. Потом темнота отпускает из своих объятий окончательно. Сильно болит рана, и еще — мучительно стыдно перед Жаном, которому наверняка ни о чем не сказали — в префектуре ведь не знают, кому надо говорить! — и который наверняка беспокоится за него. — Что, к этому инспектору? — ворчливо спрашивает врач, споласкивая окровавленные руки в поданной сестрой миске. — Ну заходите. Он вас звал, пока не отключился. Вы ведь Жан? — Я, — севшим голосом говорит он. Деревянно входит в маленькую временную палату, и улыбается с облегчением, глядя в немного мутные, но вполне живые глаза. Порывисто шагает вперед, сжимает ладонь. С удивлением осознает, что вот теперь в глазах появляются слезы. От облегчения, видимо. — Привет, — говорит, и сам смеется глупости этого слова в таких обстоятельствах. Вытирает мокрые глаза. Господи, спасибо. Несмотря на боль, Жавер улыбается, ощущая прикосновение чужой руки. Теплой, немного влажной и такой знакомой — до последней шершавости на ней. Когда он успел так ее выучить? Ну хоть себе-то не ври, Чаро: ты бы ее выучил еще в Монрейле, если бы тебе дали возможность, если бы только было позволено. — Простите, что заставил волноваться, — говорит он очень тихо — даже голос не очень слушается. — Ничего, со мной все нормально. Стыдно, что заставил его плакать, стыдно, что заставил его так беспокоиться. — У меня не было другого выбора: даже если бы я успел отреагировать, тогда бы пострадал ребенок, — объясняет он, потому что очень важным кажется объяснить — это он даже не по глупости, не потому, что не подумал или счел для себя возможным рисковать ради невесть чего: это то, что и самому Жану было бы важно. Жан кивает с улыбкой, находит стул, подтаскивает ближе, чтобы сесть рядом — на постель нельзя, слишком узкая, можно случайно потревожить рану. — Вы не должны оправдываться, все в порядке. Я знаю, что у вас опасная работа. Очень хочется обнять, Жан вместо этого перенимает чужой жест — осторожно приподнимает руку Чаро, наклоняется к ней и целует. Улыбается. У него грубоватая, шершавая кожа, и маленькие шрамы на костяшках. Почему это кажется красивым? Объективно ведь нет. Но жизнь красива. И Чаро сейчас очень живой. А еще очень дорог Жану. Сейчас, когда боялся его потерять, это особенно остро ощущается. То, что Жан целует ему руку, кажется неправильным, тревожащим — и очень светлым одновременно. Жавер улыбается и, несмотря на боль, ощущает себя совершенно счастливым. Вот он, рядом, с тобой, ему важно, жив ли ты, в порядке ли ты, что еще тебе может быть нужно? И он сам — жив, в порядке и в безопасности. — И все равно я не хотел заставлять вас беспокоиться, — говорит Жавер. Перед глазами все снова плывет. — Ничего. Через пару дней я уже буду в порядке, обещаю. — Лежите, сколько вам нужно, пожалуйста, — смеется Жан. Осторожно кладет его руку снова на простынь, поглаживает кисть. — Тогда вы точно будете в порядке, рано или поздно. Замолкает, глядя на него, практически любуясь. Резкое, грубоватое лицо, если приглядеться, видно, что немного чуждое, чуть более смуглое, с чуть непривычными чертами. Ставшее очень важным. Жан, а ведь ты его любишь, — понимает он со странным удивлением, словно о ком-то другом. Эта привязанность слишком сильна, чтобы называться иначе. Значит, люблю. Почему бы и нет. Он улыбается этой спокойной мысли, признанию самому себе. Под этим внимательным и мягким взглядом Жавер чувствует, что начинает смущаться. Если бы в нем было больше крови сейчас, возможно, его бы бросило в краску, но так он просто отводит глаза. — Я предпочту все-таки лежать дома, — тихо отзывается Жавер. — Вы же сами говорили, что не привыкли к одиночеству. — Если врач разрешит вас перевезти, — качает головой Жан. Улыбается. — Я вполне переживу несколько дней один. Буду вас навещать вечерами. — Если врач разрешит, — соглашается Жавер покорно. Так странно, что ему есть для кого жить, и эта жизнь вдруг стала казаться ценностью. Мог ли он подумать, что так будет? Прикусывает губу, хмурится вдруг. — Жан, там у этих тварей девочка была, — говорит он. — Дочь той женщины, Катрин Луазен. С Жаном хорошо, можно не объяснять, кто это — это было достаточно недавно, чтобы он еще точно не забыл имя. — Я не знаю, что с ней стало, выясните, пожалуйста. Жан хмурится, коротко кивает. — Я узнаю. Как так могло выйти? У них как будто все шло на лад, если что-то случилось, если ребенок пропал, почему же она не обратилась за помощью? Или как Жан мог об этом не узнать? Нужно разыскать заново и Катрин тоже. Дай бог, чтобы она была жива и в порядке. А Чаро запомнил имя. И беспокоится сейчас. Мог ли ты когда-нибудь представить, что так будет? Уже мог бы. — Спасибо, — говорит Жавер серьезно. — Мало ли, что могло случиться… Он закрывает глаза. Слабость во всем теле жуткая, очень хочется просто заснуть, но слишком жалко тратить время с Жаном на это. — Отдохните, — тихо советует Жан. Гладит его руку. — Я побуду здесь, пока вы не заснете, или пока меня не прогонит врач. Хотелось бы надеяться только, что раненое тело не позволит разуму видеть кошмары. Жавер снова открывает глаза, слабо сжимая чужую руку, которая кажется вдруг из теплой совсем ледяной. — Да, конечно. Конечно, я посплю. Он долгим взглядом смотрит на Жана, но его лицо расплывается перед глазами, чем дальше, тем больше. Жавер смаргивает, пытаясь прогнать эту пелену, продолжает смотреть. Почему-то вдруг становится до липкого пота страшно, что Жан уйдет и оставил его одного. — Не уходи пока… Жан улыбается. — Не уйду, не бойтесь. Все равно на вы. Потому что не он же тут раненый и засыпающий, а по-настоящему переходить на ты нужно осознанно. Жавер крепче цепляется за чужую руку, тяжело сглатывает ком в горле. Все равно страшно, хоть он и обещает — как оставаться тут одному, ему было слишком мало этого времени вместе. А вдруг Жан завтра не сможет прийти? А вдруг с ним что-то случится? Совсем глупая мысль, которая прознает холодным ужасом — а вдруг он не захочет?.. — Не уходи, — повторяет он. — Пожалуйста… Здесь душно и одновременно очень зябко, почти до дрожи. Но мерзнуть не хочется больше, чем что бы то ни было еще. — Можно второе одеяло? — просит Жавер и объясняет: — Холодно. — Давай я лучше позову сестру, — говорит Жан. Правда зовет, та трогает Чаро лоб, пожимает плечами. — Ну конечно, жар. Сразу после операции это нормально. — А перевезти его можно? Она смотрит на Жана, как на больного, с профессиональным сочувствием. — Конечно, нет. Самое раннее — через три дня, если рана заживать будет хорошо. И нет, второе одеяло нельзя, рана дышать должна. Оно и первое-то не очень можно. Оставьте его спать лучше. — Я не мешаю, — оправдывается Жан. — Я еще немного посижу, можно? Пожалуйста. Жавер снова ощущает себя, как будто тонет — на этот раз он пытается выплыть, и только поэтому не оказывается в темноте окончательно. Сознание то почти уплывает, то возвращается — и когда зрение снова ненадолго обретает четкость, можно смотреть на Жана, цепляясь за его взгляд, как за соломинку. — Ты же не оставишь меня, правда?.. Правда?.. Сжимает его руку. — Ты мне как-то снился, знаешь… Ты мне давно снился. Сестра смотрит на это, вздыхает. — Хорошо, оставайтесь. — Спасибо! Можно снова сесть рядом с ним, сжать ответно руку. — Правда. Я тебя не оставлю. Господи, пожалуйста, пусть только он живет. — Дурак. — Жавер ласково улыбается. — Ты же даже не знаешь, что мне снилось, господин мэр. Сейчас это звучит почти как шутка, это обращение. И одновременно — обозначение, насколько давно были эти сны. — Но спасибо… Я боюсь остаться без тебя. Жан смеется скорее от удивления — надо же, дураком назвали! Чаро, который всегда его как будто стесняется и смотрит… Слишком благоговейно. Тянется чуть коснуться волос, снова остриженных совсем коротким ежиком. — И что же снилось? — спрашивает с улыбкой. — А вы не догадываетесь, господин мэр?.. — Жавер снова улыбается, немного смущенно, почти краснея. — Тогда и зачем вам это знать?.. Это будет неловко вам. Но если вы хотите и просите, конечно… Хотел сказать «настаиваете», а потом вспомнил, что мэр почти никогда не настаивает. Лучше он сразу скажет правильно, чем его придется исправлять… — Я не знаю, догадываюсь ли я правильно, — отвечает Жан тихо. Чувствует, что начинает смущаться сам, потому что то, как Чаро краснеет, само по себе достаточно точный ответ. Достаточно, но… — Да. Я прошу. Не будет же хуже от того, что он узнает точно? Может быть, это позволит потом, когда Чаро выздоровеет, поговорить откровенно. А до того будет время самому подумать, что ты все-таки к нему испытываешь. Какая это любовь. Жавер стыдливо отводит глаза. Как он может рассказывать мэру о таком? Но если он хочет, если он просит… — Вы, господин мэр. И ваш кабинет, — хрипло и тихо признается Жавер. — И ваш стол. То, как вы берете меня на нем, полностью одетый, только расстегнув штаны, и зажимаете мне рот рукой, чтобы я не был слишком громким — потому что дверь не заперта. Самое ужасное в этом рассказе то, что, после мгновения осознания, по телу прокатывает такая волна жара, что начинают ощутимо жать штаны. Жан стремительно отворачивается, хотя так и не выпускает руку Чаро. Кивает отрывисто. — Я понял, — выдыхает хрипловато, стараясь дышать ровно, стараясь убрать из тела это неправильное, неприличное ощущение, а из разума — картинку, созданную воображением в ответ на чужие слова. Очень привлекательную картинку. Жавер слабо смеется, гладит чужую ладонь пальцами. Как же он… — Вам нравится, господин мэр? — улыбается Жавер. — Вы всегда можете это сделать на самом деле, когда я поправлюсь. Правда… Жан только качает головой: чужая неверная память стирает возбуждение очень надежно. Сжимает ладонь Чаро. — Именно это не смогу, — говорит все-таки. — Я ведь давно не мэр. Но я обещаю, мы поговорим об этом, когда вы поправитесь. Жавер устало улыбается. — Тогда я постараюсь поправиться побыстрее, — обещает он и вдруг просит очень отчаянно: — Только не показывайте мне вашу спину, господин мэр. Я не хочу знать точно, есть догадки, которым лучше быть догадками, прошу вас… Жан только жмурится, крепче сжимая его руку. — Чаро. Ты давно все знаешь. Все хорошо. Пожалуйста, поспи сейчас. Тогда ты поправишься быстрей. — Я не хочу знать, господин мэр, тогда я должен буду предпринять какие-то действия… Пожалуйста, я не хочу… Сама мысль пугает до дрожи. Можно ему еще немного времени перед тем, как он исполнит свой долг? Можно, окажется, что он ошибся. Нельзя, Жавер, нельзя — ты же видел следы от кандалов на его руках. Но — еще немного, пожалуйста… На глаза наворачиваются слезы. — Чаро, — Жан зовет его мягко, вытирает его слезы. — Все хорошо. Помнишь, мы в Париже? Были беспорядки, и ты меня отпустил. Помнишь, я спасал тебя из Сены? И мы живем вместе теперь. Уже больше месяца спим в одной кровати. Пожалуйста, Чаро. Голос чуть вздрагивает. Страшно. Очень страшно. Пожалуйста, будь в порядке, пожалуйста, живи. — В Париже?.. — Жавер растерянно хмурится. — Зачем вам уезжать из города, господин мэр?.. Зачем уехал он, даже не вызывает вопросов — если этому человеку понадобилось бы, он бы последовал за ним куда угодно, даже в ад. По крайней мере, пока получается верить, что все так, как и должно быть, что он просто ошибается, путая его с беглым каторжником. — Холодно… — снова жалуется он. — У вас жар, — кивает Жан. — Давайте, Чаро, закрывайте глаза. Вам нужно поспать, и тогда все пройдет. А Жан, если ему позволят, останется здесь до утра. Чтобы убедиться, что жив, что в порядке. Жавер упрямо хмурится. — Вы не ответили. Зачем вам уезжать?.. — повторяет он напряженно. И почему его зовут — так?.. нет, имя кажется своим и совершенно знакомым, но ведь господин мэр всегда звал его по фамилии или инспектором. Жан только вздыхает. — С тех пор прошло почти десять лет, Чаро. Все уже хорошо. Мы оба давно живем в Париже. — Почему вы меня так зовете?.. — тихо спрашивает Жавер. — Мне нравится, но вы ведь всегда звали меня по фамилии. Я не был уверен, что вы вообще знаете мое имя. — Я и не знал, — с трудом улыбается Жан. — Но недавно вы его вспомнили, ваше настоящее имя, и теперь я зову вас так. Мы еще хотели узнать полную форму, помните? Но оба были слишком заняты и забыли об этом. Жавер тяжело сглатывает, качает головой. — Да?.. — растерянно спрашивает он. Устало закрывает глаза: голова совсем кружится. Облизывает пересохшие губы и совсем невнятно просит: — Только не уходите, господин мэр. Побудьте со мной, пожалуйста… Я ничем не хуже ваших нищих и шлюх, о которых вы так беспокоитесь… — Я не уйду, — в который раз уже обещает Жан. Наклоняется к его руке, касается губами. — Я не уйду, обещаю. Смотрит на него и молится про себя. Господи, даруй ему здоровье, прошу тебя. Очень хочется поблагодарить, но сил на это уже не хватает, и Жавер только позволяет себе провалиться в темноту, которая потом сменяется людьми — разными, но в основном, отбросами общества, которые одновременно упрекают его в жестокости и пытаются доказать, что он один из них. Хуже всего то, что Жавер не чувствует в себе права просто отмахнуться от них: он слушает, пытается оправдываться, но каждое не замеченное им раньше несчастье камнем придавливает к земле. Он и вправду был настолько слеп?..