Песни для нежных рыб

Жан так и дремлет на стуле, то и дело просыпаясь то от кошмаров и бреда Чаро, от которых не решается разбудить, то просто потому, что клонится набок так сильно, что вот-вот упадет. К счастью, заглянувший врач не прогоняет его даже утром, только смотрит укоризненно, спрашивает: — Кто он вам? — Друг. Очень близкий друг, — со слабой улыбкой отвечает Жан и не краснеет, пожалуй, только потому, что наполовину спит. — О родственниках все бы так заботились, — ворчит врач, осторожно и быстро проверяя рану, так ловко, что даже не тревожит спящего. — Заживает хорошо. Должен выкарабкаться. Жан вздрагивает, невольно чуть крепче сжимая чужую ладонь. Значит, мог и не?.. От мысли о том, что он в самом деле мог потерять Чаро, становится холодно. Все, что Жан может, оставаться рядом и молиться. Это он и делает, глядя в ставшее спокойным и светлым лицо. Люблю. В самом деле люблю. Прости, господи, но думаю, если ты сотворил нас способными на любовь к своему полу, ты не против этого. Ведь ты есть любовь, вся и всяческая, какая только есть на земле. Жавер просыпается достаточно поздно, от солнечных лучей, светящих в глаза, и от острой боли — видимо, пытался пошевелиться, чтобы спрятать лицо от солнца. Сразу же ощущает чужую руку в своей — и улыбается. Дурак. Лучше бы шел домой спать — устал ведь… Вот тебе и веская причина, Чаро, не попадать во всякие переделки — не только сам неприятностей получишь, но еще и Жану придется беспокоиться и сидеть рядом, отнимая время от своего сна. — Доброе утро, — тихо говорит Жавер. Сегодня, по крайней мере, он не чувствует себя так, будто уже умер. Жан встряхивается — кажется, снова задремал. Улыбается радостно. — Доброе утро. Тянется сразу коснуться лба — спал ли вчерашний жар? — Я уже в порядке, — мягко смеется Жавер, запрокидывая голову, чтобы прижаться к чужой руке. — Неужели вы так и просидели тут всю ночь?.. Зачем?.. — Вы бредили вчера, — Жан придвигает стул так, чтобы сидеть, не убирая руки от лица Чаро. — И просили не уходить. Да и я сам не хотел. Дома бы вовсе не заснул, слишком беспокоился бы, как вы тут. Так хотя бы видел, что живы и не собираетесь умирать. Улыбается смущенно вместе с этим признанием, смотрит светло. Нужно будет сказать. Позже. Вроде бы больных нельзя сильно беспокоить. Отговорки, Жан Вальжан. Ты просто боишься ему сказать, хотя даже не сомневаешься, что он будет рад… Почти не сомневаешься. И все равно слишком неловко. — Простите, что заставил беспокоиться, — говорит Жавер виновато. — Как вы вообще узнали?.. — Пошел к вам на работу, когда не дождался вас вечером, — улыбается Жан. Смущенно трет переносицу. — Простите. Кажется, ваш начальник… Не совсем правильно понял наши с вами отношения. Надеюсь, это не создаст вам проблем. Самое неловкое в этом то, что Жан надеется, что капитан просто забегал немного вперед, а не ошибался по сути. Жавер смущенно усмехается. — Ну вот. Заставил вас общаться с полицией, — хмыкает он. — Да еще и с моим начальством. Это вы простите, что я создал у него не вполне правильное впечатление тогда… Он смотрит на Жана. — Но нет, это не создаст проблем. В конце концов, это Видок. Вряд ли он не догадывался о чем-то и раньше, а пока Жан не признается в том, кто он, никаких проблем и вовсе не должно быть. — Хорошо, — с облегчением кивает Жан. — Собственно, ваши коллеги меня и направили сюда. Когда я пришел, вас еще оперировали, а дальше я с вами сидел… Собственно, до сих пор. Улыбается, поглаживая чужую руку. — Вы, наверное, мало что помните из вчерашнего вечера, — предполагает. Иначе Чаро наверняка очень смущался бы. — Почти ничего не помню, — честно признается Жавер. — Вчера мне было слишком плохо… Он внимательно смотрит на Жана, чуть хмурясь. — Что я вам наговорил? Жан смеется. — Помимо того, что опять всерьез называли меня господином мэром и пугали тем, что не помнили ничего после Монрейля, ничего неприятного. И назвали меня дураком, — вспоминает с удовольствием. Торопливо добавляет: — Это было забавно и мило, не пугайтесь, пожалуйста. Жавер внимательно смотрит на него, улыбается. Да нет, чего тут пугаться — если бы Жан обижался на это, он бы не был святым. Но что мог такого сказать Жан, чтобы заслужить это? — Вы снова предлагали пойти назвать свое настоящее имя? — спрашивает Жавер с улыбкой. — За что еще я мог бы так вас назвать? — Нет, — почти удивленно пожимает плечами Жан, — я же вам обещал больше не поднимать этот вопрос. Задумывается, пытаясь вспомнить, качает головой с улыбкой. — Не помню точно, но кажется, это было просто на мою готовность остаться с вами. Не знаю, почему это вызвало такую реакцию, возможно, это просто была альтернатива вашим обычным попыткам назвать меня святым. На мой взгляд, более соответствующая реальности. — Тогда я даже готов повторить это на ясное сознание, — серьезно и немного встревоженно говорит Жавер. — Вы устали и вам нужно спать нормально, а не на стуле. Пожалуйста, пообещайте, что впредь вы будете спать дома и в постели? Как бы он ни хотел, чтобы Жан был рядом — чужое благополучие важнее эгоистичных желаний. Жан ведь и потом не позволит себе отдохнуть нормально, эта усталость так и останется… Он осторожно поднимает руку и ловит ладонь Жана в свою. Подносит ее к губам. — Вчера у вас была другая мотивация, — поддразнивает его Жан, даже не пытаясь забрать руку. Глаза правда слипаются, но он только встряхивается. Честное слово, эта сонливость даже к лучшему — иначе, в свете вчерашнего откровения, даже его поцелуй руки немного… Тревожит. Так что хорошо, что приходится прикладывать усилия, чтобы не заснуть, и телу ни до чего больше нет дела. — Да, я пойду спать. Вероятно, прямо сейчас, потому что все равно мало на что способен. Но вчера я правда не уснул бы дома. Так мне было хоть немного спокойней. Жавер немного растерянно щурится. — Что за мотивация у меня была вчера? — спрашивает он. — Если вы о том, что я просил остаться, то… Я просто не отдавал себе отчет, иначе я бы не поставил свои желания выше вашего благополучия и комфорта, честное слово. — Нет, я не об этом, — улыбается Жан. Ох, кажется, он загнал себя в неловкую ситуацию. Трет переносицу, отводя взгляд, отвечая о другом: — В любом случае вы были в таком состоянии, когда ваши желания значили намного больше моего комфорта. Так что все правильно. Кажется, все-таки немного краснеет. Потому что ведь именно тогда они заговорили о снах, и сейчас Жан это вспоминает. «Вы даже не знаете, что мне снилось», что-то подобное сказал тогда Чаро. Теперь знает. И все еще готов оставаться. Более чем готов. — Тогда о чем вы? — серьезно спрашивает Жавер. Что там могло быть такого, что заставляет Жана так прятать глаза?.. Он не понимает. Ну, ведь не признавался же он ему в любви, верно? Он запомнил бы. Жан смущенно смеется, качается головой. — Это будет неловко. Очень. Так что давайте или вы вспомните сами, или мы поговорим об этом позже, когда вам станет лучше, и начиная немного с другого. Вы не против? Что ж, теперь он знает, как чувствовал себя вчера Чаро. И одновременно очень сочувствует и очень завидует — он бы тоже предпочел говорить о подобном в полуобморочном состоянии. Жавер напряженно улыбается. Видимо, он все же наговорил того, о чем не должен был даже думать. Что ж, он не готов разрушить все сейчас — тогда у него не останется ничего. Он… пожалуй, не хочет искать — снова! — другую опору, пока он в таком состоянии. Он даже не сможет забыться в работе. — Конечно, — помедлив, соглашается он. Наверное, так действительно будет лучше. — Вот и хорошо. Жан улыбается тепло, снова чуть гладит чужую кисть большим пальцем. Чувствует, как опять начинает засыпать сидя, встряхивает головой. Она уже болит от недосыпа. — Извините, я, наверное, действительно пойду спать, — почти виновато говорит он. — А вечером приду снова. — Конечно, — соглашается Жавер поспешно. Облизывает обметанные губы. Что ж, сам дурак — все разрушил, снова подвесил свой мир на тонкую нить, которая не продержится долго. Дурак ты, инспектор Жавер. Даже в бреду стоило следить за словами… — Лучше отдохните вечером, — говорит он, помедлив. — Я же не могу занимать все ваше время. — Я высплюсь сейчас, — качает головой Жан. — Мне будет несложно прийти, а вас сейчас и так будет у меня меньше, чем я привык. Встает, покачивается, хватаясь за спинку стула. Смеется. — Да уж, мне правда нужно выспаться. До свидания, Чаро. «Меньше, чем я привык». Он не может удержать широкой улыбки при этих словах. Зачем ты надеешься, старый жалкий дурак? От этого только будет хуже, только еще больнее потом. Но не получается иначе. — До свидания, — кивает Жавер. Жан едва запоминает дорогу домой и только чудом не попадает под копыта по пути. Падает в кровать, даже не раздеваясь, и засыпает так стремительно, словно теряет сознание. Просыпается через пару часов от голода, полусонно засовывает в себя что-то, наконец снимает верхнее и засыпает снова. Толком приходит в себя он только к следующему закату. С одной стороны жаль — он ведь обещал мальчикам из приюта приходить каждый день. С другой стороны, наверное, они примут его оправдание — близкий человек был тяжело ранен. Все равно поздно уже идти к ним. А вот к Чаро можно. Скорее бы разрешили забрать его домой. Жан даже не тратит время на готовку, выходит сразу из дома, перехватывая что-то по пути. Сестра, сидящая внизу, только качает головой при виде его. — Простите, — смущенно улыбается Жан. — Можно? — Проходите уже, — немного ворчливо разрешает она. Странно, обычно не ощущалось так сильно, как не хватает Чаро даже после самого долгого дня. А тут — очень. Почти весь день Жавер дремлет, а просыпаясь, очень старается заснуть снова — уж лучше кошмары, чем дурные мысли. Слишком страшно думать, что он все разрушил, что Жан не придет больше после того, что он, очевидно, наговорил. Десятки мыслей — и все не самые приятные. Несмотря на обещание, он почти ждет, что вечером Жан не появится. Но нет, появляется — и Жавер вскидывает голову, улыбаясь. — Добрый вечер. — Добрый вечер, — улыбается Жан. Садится на ставший родным за прошлую ночь стул — его даже не переставили никуда. — Как вы? Становится лучше? — Да, пожалуй, — соглашается Жавер. — По крайней мере, врач не обещает мне скорую и мучительную смерть. Он усмехается. Ему, в конце концов, нельзя: он обещал Жану, еще давно. Так что — нельзя, никак нельзя. Не пока ему еще есть дело. — Я надеюсь, вы хотя бы выспались? — Я проспал практически все это время, — признается Жан с улыбкой. — Не представлял, что вообще могу спать так долго, днем проснулся, только чтобы поесть, и заснул обратно сразу. Теперь буду сидеть с вами всю ночь. Не представляю, как собираюсь потом жить, привыкнув спать посреди дня, но что ж. Переучусь обратно, вряд ли это будет сложно. Как и вчера, касается руки Чаро, слегка сжимает его ладонь. — Вам вовсе не нужно сидеть всю ночь, — заверяет Жавер, осторожно погладив чужую руку. — Я уже не должен умереть. А у вас дела с приютом. Зачем так загонять себя, как Жан это делает?.. Даже лошадям нужен нормальный отдых, людям он тем более нужен. А он уже не мальчишка, в конце концов. — Делами в приюте я точно не могу заниматься ночью, — мягко возражает Жан. — И спать уже не могу. Так что почему бы мне не провести это время с вами? Обещаю, что завтра утром отправлюсь на улицу Лоз и вернусь к делам, а посплю вечером, перед тем, как к вам прийти. Или, если хотите, наоборот, сначала приду к вам, а потом честно попытаюсь проспать всю ночь дома. — Здесь уж как вам удобнее, просто поспите нормально, хотя бы часов пять-шесть, — просит Жавер серьезно. — Я не хотел бы, чтобы вам… было плохо. Он снова осторожно гладит чужую ладонь. Как же страшно, что все это кончится, когда он оправится. Но разве он может на что-то повлиять? — Мне не будет плохо, — обещает Жан. Стул стоит очень удобно — можно легко дотянуться и до головы Чаро, провести по щекочущему ладонь ежику волосу. Жан улыбается тепло. Люблю. Да, люблю, на самом деле и сильно, в очень обыденном смысле, так, как обычно любят женщин. Нет, не совсем так. Но и желаю тоже — потом, когда он будет в порядке, и если он захочет. — Давайте все-таки перейдем на «ты»? — предлагает неожиданно, словно заменяя этим признание в любви. — Если вы не против. Жавер подставляет голову под это прикосновение. По крайней мере, у него останется знание о том, что это было, верно? Верно ведь? И измененный мир, мир, в котором можно быть человеком, а не просто статуей, знающей один закон и ничего больше. Уже больше, чем когда у него был один лишь закон… А пока это еще не кончилось — и хотя бы еще несколько дней, пока ему не позволят встать, не кончится. — Я не против, — соглашается он. Жан кивает, мысленно пробует это обращение на вкус. Хорошо и тепло. И совсем непонятно, о чем говорить. — Не знаю, о чем говорить, — откровенно признается он с улыбкой. — Хоть сказки рассказывай, как детям в приюте. Жавер усмехается. Наверное, действительно проще находить тему для разговоров, когда общение не запятнано неловкостью. — Нынешним воспитанникам повезло, что у них есть вы. Нам рассказывали разве что Библию, — говорит он. Жан кивает, чуть отводя взгляд, вспоминая детей. Их истории. Их так много, тех, кто понравился отцу Франсуа. Такое ощущение, что половина приюта, хотя на самом деле, конечно, это не так. Их слов уже достаточно, чтобы написать епископу, но если этого человека просто уберут из приюта, даже отлучат от церкви, это все равно не обезопасит от него всех. Ему нужно обратиться в полицию. Смог ведь прийти туда, чтобы спросить о Чаро? Значит, сможет и прийти с заявлением. Встряхивается. Это все завтра. Можно действительно прямо с утра отправиться в управление. А сейчас — Чаро. — Мы только что перешли на ты, — напоминает ему с улыбкой. — Надеюсь, после приюта ты восполнил этот пробел? Ты читал сказки? — Нет. — Жавер растерянно смотрит на Вальжана. — Зачем бы я стал это делать? Уже взрослый человек, к тому же. Он правда не понимает, к чему этот вопрос. Настолько, что это даже отвлекает от тоскливых мыслей. Жан смотрит на него недоверчиво, потом смеется. — Что ж, у меня есть план на эту ночь. Если ты не против, конечно. Но, думаю, ответ на вопрос «зачем это делать» получится сам собой. — Я не против, — растерянно отвечает Жавер. — Если ты хочешь… Он закрывает глаза. Что же, значит, у него будет еще одно хорошее воспоминание на потом. Как хорошо, что память его никогда не подводила, и он может не бояться, что забудет что-нибудь. — Что ж, тогда… — Жан прикрывает глаза, вспоминая, улыбается. — Жил-был когда-то дворянин, который женился вторым браком на женщине гордой и надменной настолько, что другой такой не было на свете. И дочери ее были ей под стать… «Золушка», первая сказка в сборнике матушки Гусыни. Кажется, Жан так и помнит их все, пусть не дословно, но общим смыслом и даже общим стилем. Когда сказка заканчивается, за маленьким окном уже совсем темно. Жавер улыбается, когда Жан умолкает. — Это… Он осекается. Глупо? Невозможно? Так не бывает? Побуждает верить в то, чего все равно не может быть? — Я все равно не понял, зачем нужны сказки, — честно говорит он. Жан смеется, гладит его по голове. — А теперь представь, что фея-крестная — это я. Но до того момента, как фея к тебе доберется, нужно дожить и не озлобиться. — Это глупо, — говорит Жавер. — Тем, кому нужна фея-крестная, не рассказывают сказки. А тем, кто их знает, она не нужна. Жан пожимает плечами. — Мне рассказывали. Хотя нам бы она очень не помешала. Миг слепо смотрит в темное окно, вспоминая давно забытый мягкий голос, улыбается горько. — Один мельник в наследство своим трем сыновьям оставил всего-навсего мельницу, осла и кота… Забавная, дурацкая сказка про кота-авантюриста. Тут даже надежней запомнилась мораль в конце, которую Жан увидел только в книге, купленной для Козетты. «Премило украшает детство Довольно крупное наследство, Сынку врученное отцом. Но кто наследует умелость И обходительность и смелость — Вернее будет молодцом.» Жавер вздыхает. — А вот эта сказка глупая. По ней тебе просто должно повезти и ты можешь просто положиться на других, — честно говорит он. — Неудивительно, что люди так ждут милостей от судьбы, если им такое рассказывают в детстве. Наверное, ему не стоит осуждать — иначе Жан замолчит вовсе. В следующий раз лучше просто оставить свое мнение при себе. Ты и так уже сказал слишком много раньше, не так ли? Жан улыбается, касается пальцем лба Чаро. — Кто прослушал мораль? Распорядиться тем, что тебе дано, можно необычным образом, и получить больше, чем казалось на первый взгляд. Знаешь, что еще развивают сказки? Воображение. Однако даже интересно, к чему Чаро придерется в следующей сказке. — Жил-был человек, у которого были богатые дома и даже города, кресла с золотым шитьем и серебряные тарелки. Вот только была у него синяя борода, и такой страшный вид она ему придавала, что не было женщины, которая не бежала бы от него… Мораль совершенно не соотносится со сказкой, она там просто для того, чтобы была, но Жавер молчит, хотя слова так и жгут язык. Следующую сказку он слушает молча. Да и нечего ему сказать здесь, даже если бы он и хотел. Здесь хотя бы злодеи и авантюристы не выставляются в хорошем свете. Эту он бы вполне мог рассказать детям, от нее вреда не было бы. Жан с интересом смотрит на молчащего Чаро, тихо смеется. — А детям она часто не нравится, — признается. — Им Синюю Бороду жалко. Ну и что, что кого-то там убил, но за дело ведь. И вообще ни хороших, ни плохих, все неправильные. — Но зачем его жалеть, он ведь убийца? — непонимающе спрашивает Жавер. — Жертва не может быть виновата в том, что ее убили. Даже если она нарушила что-то, для этого есть другие наказания; на смертную казнь могут осудить судьи. А не обычный, пусть даже облеченный властью человек. Жан улыбается, интересуется: — А кто же такой судья? Разве не обычный, пусть и облеченный властью человек? Да и Синюю Бороду ведь тоже убили без суда. — Убить из самозащиты меньшее преступление. Суд принимает это во внимание, — парирует Жавер. — Хотя, конечно, братьям было бы правильно пойти и признаться в том, что они сделали. А судьям эта власть дана законом и королем, они все-таки руководствуются сводом законов, а не своим желанием. Он вздыхает и виновато улыбается. — Ну вот, опять я с тобой спорю. — Споришь, — соглашается Жан. Улыбается, гладя Чаро по голове. — Ты очень милый, когда споришь о детских сказках с точки зрения закона. Что еще он может вспомнить? А, конечно. — Жила в одной деревне девочка, такая хорошенькая, что лучше ее не было на свете. Очень любила ее мать, а пуще того — бабушка. Старушка даже подарила ей красную шапочку, и она до того шла девочке, что ее так и стали называть — Красная Шапочка… Козетте эта сказка не нравилась, а ему весьма. Именно с точки зрения морали при воспитании юной и очень красивой девушки. …милый. Пожалуй, странно считать его милым, особенно за такое. Но если Жан хочет, пусть так. В конце концов, это неплохо. А от него — и вовсе приятно до желания снова улыбаться, как дурак. Следующую сказку Жавер честно слушает, но уже в середине начинает терять нить повествования, засыпая на короткие моменты и снова просыпаясь. Слабость все-таки очень мешает. Жан смотрит на него с улыбкой, такого сонного и уютного. Легко гладит по щеке, наклоняется, касаясь губами лба. — Спокойной ночи, Чаро. Нежность пронзительная почти до слез. Люблю. Хочу забрать домой и поговорить, хочу снова спать с тобой рядом, хочу касаться тебя, теперь, немного иначе. Нет, это не про плотскую любовь сейчас, это просто про любовь. Про ее осознание, от которого на душе светло настолько, что это почти больно. Жавер улыбается сквозь полудрему этому прикосновению и поцелую. Жаль, что это все конечно. Почти до слез жаль. Но — ничего. У него пока есть это, и потом останутся воспоминания. Это уже больше, чем он мог мечтать когда бы то ни было прежде. Радуйся тому, что имеешь. Он проваливается в сон, как в темное уютное покрывало. Только потом это покрывало становится душащим, а что-то тёплое и приятное сменяется кошмарами, в которых он снова остается один, в которых Жан уходит, потому что он готов терпеть с собой извращенца, но не готов терпеть того, кто желает его, и вся его жизнь снова оказывается разрушена всего лишь несколькими словами. Это страшно и невыносимо больно, до тихих рыданий — но разве он может что-то с этим поделать? Нет, только научиться как-то — неясно, как, но он должен — жить дальше, в этом беспросветном отчаянии, среди вечной ночи, которую никогда не прогонит рассвет. Жан дремлет сам, воскрешая в памяти больше сказок, песенок из своего детства и из детства Козетты. Но очень быстро просыпается, услышав плач Чаро. Вытирает слезы с его щек, гладит по голове. Наклоняется к самому уху: — Проснись, Чаро. Пожалуйста, проснись. Это только сон. Нельзя ведь его встряхнуть сейчас, не с ранением. Жавер не просыпается, только мелко дрожит во сне, стонет, пытаясь сжаться. — Не уходи… Пожалуйста, прости… Пожалуйста… Во сне ему только мягко улыбаются каждую случайную встречу — и все равно неизменно уходят. Потому что у любого терпения, даже у терпения святого, есть пределы. Ох, вряд ли ему сейчас можно вертеться. Жан осторожно удерживает Чаро за плечи, неловко прижимает коленом ноги. — Проснись! Чаро, все хорошо, я здесь. Все хорошо, проснись, пожалуйста. Господи, ну что у него за кошмары? Жан ведь и не собирается никуда деваться! Жавер просыпается от оклика все-таки, открывает глаза. Несколько секунд смотрит на Жана, словно пытаясь отделить реальность от сна. «Ты не уйдешь?» — очень хочет спросить он. Только зачем задавать вопросы, ответ на которые знаешь и сам? Сейчас — не уйдет. И завтра тоже. А что будет через неделю или через месяц… Ты и сам все прекрасно знаешь, не так ли? Ничего не длится долго, как бы тебе ни хотелось. В голову приходит странная мысль — интересно, будет ли он обязан жить тогда?.. Жан на миг просто прижимается лбом ко лбу Чаро, потом все-таки садится обратно на стул со вздохом. — Надеюсь, мы не потревожили твою рану, — говорит, сжимая его руку. — Ты пытался свернуться клубком во сне, я пытался тебе помешать… Не знаю даже, что было лучше. — Наверное, так все же лучше, — помедлив, отвечает Жавер. Его до сих пор заметно потряхивает. — По крайней мере, болит не больше, чем до того… Он вцепляется в руку Жана изо всех сил, переплетая свои пальцы с его. Жан накрывает его руку второй своей. Повторяет: — Все хорошо. — Улыбается, добавляет очень мягко: — Я никуда не исчезну. Обещаю. Ты мне слишком дорог. Жавер смотрит устало и обреченно. — Хорошо, — тихо говорит он. — Конечно. В конце концов, если бы Жан оставил его сейчас, он бы не выжил — зачем бы тогда было?.. Жан наверняка понимает это. Так — впереди не будет ничего, но хотя бы пока он не имеет права умирать: это сделает больно дорогому ему человеку. Хотя представляя, что ждет его впереди, проще было бы не длить все это. — По-моему, ты устал, — замечает Жан, касается пальцами морщинки между бровей Чаро. — Поспишь еще? Я разбужу, если будут кошмары. Устал… — Да, конечно, — тихо соглашается Жавер. Он бы и не хотел спать, но это слишком отчетливо воспринимается нежеланием успокаивать его. Поэтому — да, конечно, он устал. Жавер закрывает глаза. Лучше правда попробовать поспать. Жан улыбается ему, гладит руку. Смотрит в окно, вспоминая колыбельную. — При лунном свете, мой друг Пьеро, одолжи мне свое перо, — начинает негромко. Слова нижутся привычными переливами, даже не по смыслу, просто по сочетанию звуков, запомненному очень твердо. Слова воспринимаются с удивлением — Жану-то откуда знать такие песни?.. Но чтобы спросить это, нужно хоть немного стряхнуть с себя сон, а это слишком сложно. Да и не его это дело. Тебе поют, как ребёнку, на тебя тратят время. Какая же разница, что именно тебе поют? Так что Жавер позволяет себе просто заснуть. В этот раз он хотя бы спит без кошмаров, так крепко, что Жан, просидев у постели до раннего утра, уходит тихо, чтобы не тревожить. Действительно направляется в полицию, собрав решимость, и неожиданно, не иначе, как чудом, в самом деле уговаривает начальника Видока принять заявление. — Ладно, — машет рукой тот. — Тащите этих детишек. Если им хватит яиц на суде все повторить, будет вам дело. Но смотрите! Не подставьте меня. Полдня Жан летает, как на крыльях, говорит с частью детей, извиняется перед всеми разом, что не приходил вчера. Кажется, они очень удивляются, что он считает нужным извиняться за это. Приходит к Чаро в этот раз не очень надолго, сразу извиняется — завтра очень надо в приют и быть бодрым, так что я посижу и уйду, нужно выспаться. Он понимает, конечно, хотя и не рад этому. Зато можно рассказать ему еще сказок, и утешать себя тем, что скоро сможешь рассказать быль — всю историю, которая должна, обязана просто закончиться обвинительным приговором. Спать одному в постели, когда не совсем валишься с ног, неожиданно тяжело. Но следующий день скрадывает усталость, а вечером врач радует новостью: — Можете забирать своего друга, он вполне оправился. Только пусть лежит еще три дня, так что везите на фиакре. Жан входит к Чаро в палату, счастливый донельзя. — Добрый вечер! Мне разрешили забрать тебя домой. Конечно, у Жана оказывается много дел — и зная его, это даже не отговорка. Но легче от этого не становится. И спать одному от этого тоже не легче — кошмары приходится досматривать до конца или почти до конца. Так что большую часть ночи Жавер даже не спит, просто потому, что слишком боится снова оказаться в кошмаре. Как не легче и просыпаться одному. Впрочем, когда он уже знает, что Жан не ушел совсем — по крайней мере, пока, — это проще. Страшно было, когда он проснулся и не обнаружил его рядом, совершенно внезапно и без предупреждения. Вот тогда страшно было до одури; единственным, что удержало от совсем уж видимой паники, было нежелание привлекать к себе внимание врача или сестры, так что губы он искусал себе до крови, но не более того. Зато сегодня Жан чем-то невозможно доволен. Только улыбаться нет сил, за минувшую ночь почти без сна и минувший день, в который тоже так и не получилось заснуть, Жавер вымотался донельзя. — Привет, — устало отзывается он. — Это хорошо. Он сможет подняться на ноги, и все это кончится. Но это будет пока еще не сейчас. Пока еще не сейчас. — Ты совсем не спал, да? — Жан все-таки садится рядом, сжимает его руку в своей. — Ничего. Эту ночь уже будем спать дома, как раньше. Тебе еще несколько дней нужно будет лежать, и сейчас тоже, так что я сейчас найму фиакр. Просто хотел сразу поделиться радостью. Сам понимает, что говорит слишком много, тем более измотанному человеку, но чувствует себя игристым вином, которое разорвет бутылку, если слишком сдерживаться. — Может, пару часов и поспал, но не больше, — отвечает Жавер, цепляясь за чужую руку. — Ничего. Зато крепче буду спать ночью, может, не буду тебя будить. Он заставляет себя улыбнуться. Сколько еще у него есть времени? Вряд ли больше пары недель. Потом он уже окрепнет достаточно для того, чтобы справляться самостоятельно. И тогда все. Так обидно будет тратить это время на сон. Он, конечно, постарается в другие ночи, но сегодня точно ведь заснет, только оказавшись дома. Жан улыбается тепло, глядя на него. Соскучился. Жан сегодня чувствует это менее остро, слишком много было дел, а вот Чаро, который даже не спал, наверняка соскучился очень сильно. Так что Жан некоторое время просто сидит, сжимая его руку, гладит мягко, прежде чем встать. — Я найду фиакр и вернусь, — обещает. — Это ненадолго, а тебе пока помогут одеться. Хорошо? — Да, конечно. Жавер с неохотой отпускает чужую руку. Вальжан выходит, и он сглатывает внезапно вставший в горле комок. Глаза затягивает мутной пеленой, и он смаргивает, пытаясь снова вернуть зрению четкость. Всего пара недель. В голове как будто запускается часовой механизм, отсчитывающий мгновения до этого момента. Вот уже на минуту меньше осталось… К счастью, найти фиакр получается быстро. Жан возвращается, помогает переложить уже одетого Чаро на носилки, сам становится вторым человеком. Мог бы и просто на руках отнести, но сказали, нельзя. Так что вот так. Устроить его в фиакре так, чтобы по возможности лежал, а не сидел, у дома просит кучера помочь. Наконец, Чаро устроен в родной постели, Жан вытирает лоб, уже расплатившись и отпустив человека. Улыбается, садится рядом. — Ну вот. Теперь все в мире правильно — ты дома. А вот сейчас сдержать улыбку все-таки не получается. Правда дома. Не позволяй себе слишком далеко уходить в мечты, Жавер. Через пару недель это место перестанет быть твоим домом. Пока он принял тебя в своем доме так же, как принял бы любого другого раненого человека, которому больше некуда пойти. Снова приходится сглотнуть вставший в горле ком. Хорошо, что и так достаточно больно от раны, не приходится искать способ причинить себе боль, чтобы дать себе понять — ты не должен его разочаровывать кислой миной. К тебе относятся с таким теплом и добротой, так не заставляй этого человека хотя бы беспокоиться за тебя. Жан только сочувственно улыбается, гладит его руку. Совсем замученный, и раной, и бессонницей. — Давай я помогу тебе раздеться, — говорит и сам немного краснеет. Улыбается. — Очень неудобно, что пришлось тебя одевать только на дорогу домой. Стоило догадаться просто завернуть поплотней в одеяло, а потом вернуть одеяло назад, но увы, хорошие мысли приходят слишком поздно. Жавер прикусывает губу, кивает. Сам он сейчас не справится, так что как бы неловко (и, видимо, не слишком приятно Вальжану) им обоим ни было, придется принять помощь. — Увы, — отзывается он тихо. Нужно говорить больше, за эти месяцы с ним он уже привык говорить не так односложно, но сейчас не получается себя заставить. Наверняка это выглядит странно. Впрочем, это всегда можно списать на рану или усталость. Так. Раздеть, напоить и накормить, если захочет, обнять аккуратно и спать. А то это совсем не дело, настолько, что начинает уже всерьез беспокоить. — Хочешь есть или пить? — спрашивает Жан, аккуратно и быстро раздевая Чаро. Жавер устало качает головой и закрывает глаза. — Нет, — говорит он. Помедлив, просит: — Побудь со мной, пожалуйста, пока я не усну… Наверняка, у него еще есть дела — но засыпать в одиночестве Жавер все-таки боится. Жан вздрагивает, кивает резко. — Уже вечер совсем, я и до утра останусь, — говорит, торопливо раздеваясь сам. Лечь рядом, обнять, почувствовать — живой, теплый, а не горячечно жаркий, все хорошо. Все хорошо, только никак не получается прогнать противные мурашки со спины. Жан утыкается лбом в плечо Чаро, выдыхает чуть дрожаще. Слишком сильная реакция. Не должно такой быть. Но он уже немного слишком привык бояться за жизнь этого человека, чтобы не слышать таких ассоциаций. Жавер хмурится, распахивая глаза, тревожно смотрит на Вальжана. — Что такое? Чего ты боишься? — спрашивает он. Сон слетает, как не было. Когда Вальжан так близко, сложно не заметить, что он даже мелко подрагивает. Что могло его так напугать?.. — Я глупо боюсь, что ты умрешь, — вздыхает Жан. — Извини. Просто эта фраза… Мама Козетты, умирая, говорила так. А за тебя я уже слишком привык бояться. — Ты до сих пор это помнишь? — тихо хмыкает Жавер. Конечно, он это помнит, дурак. Это Вальжан. Святой на этой земле, разве он вообще способен забыть о чьих-то страданиях? …он сам предпочел бы обойтись без таких напоминаний. Он не хочет вспоминать эту свою жестокую ошибку, то, что он даже не смог, не попытался отличать правду от лжи. И как Вальжан его терпит? Жан только чуть кивает, совсем утыкаясь носом в чужое плечо. Придвигается еще чуть ближе, насколько возможно, чтобы не потревожить при этом рану, обнимает. Люблю. Нужно наконец сказать это, но… Страшно? Неуместно? Жан просто не знает, как. И, кажется, не обязательно говорить об этом прямо сейчас, да и зачем, Чаро ведь совсем замученный. Ему спать надо, а не разговаривать. Жан вздыхает, устраивая голову удобней. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Жавер закрывает глаза. Ощущение чужого тепла рядом успокаивает достаточно, чтобы хотя бы на время отложить мысли и провалиться в сон. Он слишком устал, в конце-то концов. Следующие две недели тянутся почти одинаково — и все равно хорошо. Да, днем у Вальжана, как всегда, дела, и в одиночестве дома хочется выть от тоски. Это Жавер и делает, в общем-то. Потом становится можно вставать, и он начинает выходить в сад — уже холодно, но это все равно не мешает, и он сидит в саду, пока руки не замерзают до того, что он едва их чувствует. Зато вечерами хорошо. Можно просто говорить о чем-то — не о чем почти, конечно, стыд пачкает все, но хотя бы какие-то темы все же находятся, — можно лежать с Вальжаном рядом, смотреть на него — он сам сейчас спит очень мало, предпочитая вместо этого просто лежать, запоминая ощущения от объятий, от теплого дыхания себе куда-то в шею.