Anemoia

Черри Блоссом не имеет привычки полагаться на случай. Фортуне он предпочитает точный и заблаговременный расчёт. Но так уж вышло, что именно случай на сей раз сыграл в его пользу. На бубновой пятёрке выведен маркером его скейтерский псевдоним. Сиявшее ранее лицо Адама потухает в неудовольствии, и, пожалуй, уже одно это — первая победа для Черри. Нет, Каору Сакураяшики не жаждет мести. Он лишь стремится обрубить верёвку, что связывает его с прошлым. Верёвку, другой конец которой привязан к Адаму. Когда до старта остаются считанные мгновения, откуда ни возьмись возникает Джо. Он здесь, чтобы предостеречь Черри и пожелать ему удачи, но никак не подберёт слов и лишь глядит потерянным щенком. Черри и так знает, что Джо хочет сказать, но понятия не имеет, что на это ответить. Вот и отвечает очередными подколами, благо, есть повод: Джо только что проиграл Ланге. На самом деле, им обоим так проще. Привычнее погрызться, чем вытряхнуть наизнанку душу. «Ничего, Коджиро. После гонки я обязательно… Я же обещал». Вновь кататься с Адамом один на один непривычно. Но кто сказал, что Черри в одиночестве? Под его ногами верная Кара, готовая начать отсчёт до следующего поворота, за которым — исход гонки длиною в семь с лишним лет. Черри без страха закрывает глаза. «Лав Хаг» — мимо. Черри не готов подарить Адаму эти объятия, больше нет. Обманчивое восхищение, принятое за влюблённость, давно позади. Остаётся лишь горечь во рту. Адам научил его целоваться. Не просто в губы, как со скромной одноклассницей за сараем. А сразу по-настоящему: взасос и с языком. Черри потом пробовал это на Джо и кайфовал с того, каким опытным, наверное, кажется. Адам научил его паре модных финтов на скейте. Их с Джо научил. Но Джо к выпускному классу всё чаще пропадал на своих кулинарных курсах и потому уже не был по мнению тогдашнего Черри Блоссома таким уж крутым экстремалом. То ли дело Адам: у него башни не было вообще, и он с первой попытки осваивал такие трюки, на которые у других ушла бы неделя. Адам терпеливо обучал Черри их делать. И сам Черри, когда у него получалось, находил в этом подтверждение единственной существовавшей тогда истины. «Мы созданы друг для друга. Мы — это судьба. Мы — это бесконечность». В то время он ещё не ведал, какую бесконечность здесь обещают. Адам никогда не прятал клыки. Черри думал, это какая-то неформальная фишка: нарощенные или вроде того. Он и сам в те годы щеголял весь в дырках, как решето: пирсинг в губе, ушах, сосках, языке. Джо подумывал о татуировке. Чем Адам от них отличался? Как оказалось, всем. Самой своей сущностью. Черри мог тогда повторить его трюки, но не имел возможности прыгнуть так же высоко. Никогда не мог угнаться за ним в гонке. Теперь может. Равняется с ним нос к носу. Вот только какова цена? Реальные вампиры такие же, как в кино: могучие, крутые и стильно одетые сверхлюди. Для юного Каору Адам был тому живым подтверждением. Для юного Каору Адам сделался кумиром, до которого хотелось дотянуться. Которым хотелось стать. Поэтому когда вампир сам предложил ему счастливый билет (и Каору знал: честь выпала только ему), он дал согласие, не раздумывая о том, что этот билет — в один конец. Черри Блоссом не имеет привычки совершать необдуманные поступки, говорил себе он. Но ведь раз в жизни — всего разочек — можно? Черри почти обгоняет Адама на повороте, а стоит тому его настичь, рывком толкает его доску своей. Он знает, что все — Шэдоу, Мия, Рэки и Ланга — глядят на его непривычно грязную игру в замешательстве. Но на уме у Черри лишь одно: спровоцировать Адама на какую-нибудь глупость. Потому что когда люди делают глупости, они раскрывают своё сердце. У него никогда не было возможности спросить Адама, почему тот его бросил. Карнавал, пришедший в их с Джо жизнь с появлением этого пленительного безумца, окончился по щелчку пальцев. Или так могло первое время казаться. Позднее, вспоминая их последнюю гонку вдвоём под полной Луной, Черри замечал. Видел то, что выбрал игнорировать. Что из жалости к себе не обдумал сразу и что списал на стресс потом. Новая сила переполняла тогда Черри, а безумная скорость колёс и коридор ночи ощущались новым домом, где его ждали. Но даже всего этого не хватило, чтобы перекатать такого, как Адам. Волновало ли это новоиспечённого вампира? Нет. Черри жил вечно, летал высоко и улыбался, впервые показывая миру острые клыки. Вот только Адам больше не глядел на его улыбку. Дождавшись Черри на финише, он обернулся лишь раз. Сказал: «Ты совсем не изменился». И хотя речь Адама звучала так же сладко, как прежде, в алых глазах его почудился отблеск разочарования. Уголок наглых губ изогнулся с досадой. Оставшиеся эмоции скрыл внезапно надетый капюшон. На следующую ночь Адам исчез. Кто-то слышал, что отец отправил Адама доучиваться в США. Кто-то поговаривал, что он в Токио. Реже ходили толки, что он отметелил какого-то скейтера во время гонки и залёг на дно, чтобы избежать наказания. И хотя Черри лучше всех понимал, сколь бредовы эти сплетни, первым, кто признал, что Адам не вернётся, был Джо. «Ничего, нам просто надо жить дальше», — сказал он и попытался обнять Черри, за что тут же заработал оплеуху. Потому что где «обнять», там и «поцеловать». А целовать его с такими огромными клыками Черри ещё не умел: Джо бы обо всём догадался. Возможно, стоило объяснить ему сразу. Стоило довериться вопреки только что вонзённому в спину ножу. В конце концов, нож тот принадлежал Адаму, а всё, что умел делать с ножами Коджиро — это тонко нарезать ими цукини. Стоило довериться и избежать болезненной сцены в рекреации старой летней школы. Сцены, с которой всё пошло кувырком и идёт до сих пор. Розовый хвост вымпелом развивается на ветру. Золотые глаза смотрят вбок, стараясь угадать намерения того, кто у него за плечом. «Ты знал, что я уклонюсь. Ты до сих пор знаешь меня наизусть, Адам. Но и я тебя прекрасно знаю. И могу сказать: прямо сейчас ты даже не стараешься». Старый завод всё ближе. Его округлые проржавевшие башни напоминают купола церкви. Горячий воздух впереди дрожит, перетекая ленивым маревом, пока вдруг что-то не рассекает его толщу. Адам. Так быстро, что Черри едва успевает заметить. Под траурным взглядом забытой богом цитадели Адам начинает свой вульгарный танец. Вот только чтобы выбить Черри из равновесия, дешёвых плясок мало. Требуется что-то покрепче. «Ты расслабился, Черри». Были ли это слова Адама или его собственного внутреннего голоса? Теперь уже не вспомнить. Все мысли вышибает из головы одним ударом чужого скейтборда с нелепым изображением сердца со старых вкладышей жвачки. Иронично. Наверное, Черри может попробовать уклониться, если попытается. Но что-то заставляет его замереть, и это что-то исходит изнутри. Больно. Сколько бы ты ни был вампиром, какой бы ускоренной регенерацией ни обладал, боль ощущаешь в точности как человек. Наверное, у него что-нибудь сломано. Предплечье там или, может быть, ребро. Лёжа на спине и раскинув руки в пыли накатанной трассы, Черри почти ничего не чувствует. Болит только голова, но зато как: пульсирует новыми и новыми спазмами, будто боль со всего тела приносит прибойной волной к вискам. Сквозь порванную ткань маски в рот ему сочится ночной воздух, густой и осязаемый, как вода. Зрение фокусируется с трудом. На фоне куполов скейтерской «церкви» возвышается рвано-красная фигура. — Тебе это было нужно, — говорит Адам. А потом мир перед глазами тускнеет. Сперва кажется, вслед за светом ускользает и сознание, пока Черри не узнаёт накрывшую его широкую тень… по голосу. Эх, треснуть бы его за «Каору». Просил же не называть этим именем тут. Адам и Джо о чём-то говорят, но Черри не слышит. Вернее, не фокусируется на слышимом, потому что уже неважно. Его разбитому разуму можно расслабиться, раз здесь Джо. Можно отпустить вожжи контроля. Так было всегда. Если Коджиро был рядом, можно было не париться. Можно было не готовиться к контрольной, прыгать через забор, лезть в драку, убегать от ментов, ругаться с вечно допекающей матерью. И вовсе не потому, что Коджиро — фея-крёстная, которая всё по мановению волшебной палочки исправит. А потому что Коджиро останется рядом независимо от того, что случится дальше. Нанджо не сбежит. Ведь, когда Черри на эмоциях засосал его после первого удачно исполненного олли, не сбежал же. Напротив: поцеловал в ответ. Они не давали этому названия, ведь повесить ярлыки значило лишиться свободы, а два бесшабашных подростка на взлётной полосе жизни такого допустить не могли. А может, просто бежали от ответственности, к которой ни один из них не был готов. Им просто хотелось чувствовать — без меры и обязательств. В конце концов, между ними не было ничего серьёзнее минета в спортивной раздевалке. Ничего серьёзного, просто сердце порой щемило, когда Коджиро целовал своих девчонок у крыльца бургерной. Хотя, наверное, то было от быстрой езды на скейте. Когда появился Адам, он очаровал обоих. Они оба помчались навстречу новым эмоциям. Просто Каору помчался как-то… быстрее нужного, вот и не успел нажать на тормоз. И теперь его правая рука безвольно болтается на весу, а левая упирается предплечьем Коджиро в грудь, пока тот несёт его куда-то, бережно и быстро, обхватив за плечо и под коленями. В американских фильмах так берут на руки невест. С рёвом двигателя тесное тепло чужого тела никуда не улетучивается. Синий треугольный кулон качается на потёртом шнурочке туда-сюда по загорелой груди. Простой и деревянный. Вроде ерундовая безделушка, но как хорошо от неё сейчас становится. — До больницы минут пятнадцать телефон показывает, — сообщает Шэдоу с переднего сидения. — Тебя не тошнит? — спрашивает Джо, поудобнее размещая Черри у себя на коленях и стараясь облокотить его голову о своё плечо. Вместо ответа Черри мотает головой, и тут же, как назло, его начинает мутить. Кажется, лучше на время прикрыть глаза. — Кара… — Её Мия с пацанами привезёт попозже. У него там гонка. — Ну ладно, — выдыхает Каору сквозь боль в ушибленной челюсти. — Цветами пахнет. Наверное, они у Шэдоу в его этом «цветомобиле», как его кличет Рэки. — Ты не заслужил этого, — говорит вдруг Коджиро. Каору слышит, как тикает поворотник. Отвечает: — Может. Но мне это было нужно. Сложно сказать, что этой фразой подразумевал Адам, зато Черри на сто процентов знает, что имеет в виду сам. Не лучший, конечно, способ вправить мозги, но какая разница, если сработает? А искры из глаз так хорошо освещают тёмные уголки души, вытаскивая оттуда неприглядные, но жизненно важные воспоминания. Когда машину встряхивает, Черри ненароком цепляется здоровой рукой за куртку Коджиро, немного стягивая её, и утыкается в изгиб чужой шеи. Туда, где много лет назад оставил первый укус. Получилось это неловко и рвано, ведь правильно кусаться Каору тогда не научили. Не научили его, вообще-то, ничему. Не научили и справляться с мучительным, пожирающим изнутри голодом до человеческой крови. Конечно, Каору знал, кто такие вампиры и чем питаются. Но переживать он сперва не считал нужным. У нас донорской крови — сколько угодно, божился Айноске. Вот только у Черри не было этой донорской крови. И больше не было «нас». Ощущать, что привычная еда больше не утоляет голод, было страшно. Ещё страшнее было чувствовать, как твоё тело медленно остывает, как у живого мертвеца. Сидеть, запершись, у себя в комнате под грудой свитеров с одеялами и осознавать, что они не греют. Задыхаться в панике, ощущая лихорадочный озноб. Искусать себе руки и смотреть, как те заживают на глазах, но не чувствовать от своей крови насыщения, а только терять силы. Бояться открыть матери дверь, чтобы не наброситься на неё при очередном спазме в животе. Вот, с чем оставил его Адам. Тогда в интернете о таком не писали, а среди книжек про вампиров было не найти ничего, кроме фантастики. После нескольких дней нарастающей пытки Каору уже не верил в избавление. Единственное, о чём он мог думать: не укусить никого, поддавшись сломившему волю голоду. А чтобы никого не укусить, нужно было, чтобы никого не было рядом. Наивно было бы думать, что его не будут искать, но в прятки Каору в детстве всегда выигрывал. Старая летняя школа стояла на ремонте так долго, что у местных давно уже считалась заброшкой. Пролезть сюда можно было только через подвальное окно. Ходили дурацкие слухи, что в коридорах этого места можно провалиться в иные миры и никогда не вернуться. В ту злосчастную ночь, сидя в молитвенном круге обшарпанных стульев, Каору только об этом и мечтал. И даже думал, что это сбылось. Ведь на миг, на безразмерный, безвременный миг ему почудилось, что кроме серых картонных стен, насквозь вымокших в ночном дожде, во всём мире нет ничего. Просто короткая локация компьютерной игры, висящая посреди пустоты. Поэтому Каору тогда и вздрогнул, как от грома, услышав своё имя. Меньше всего он желал видеть Коджиро, слышать Коджиро, признавать реальность, в которой Коджиро — а на это был способен только он — всё-таки отыскал его. Потому что именно Коджиро меньше всех хотелось сделать больно. Но сейчас, возвращаясь в ту злополучную ночь, утыкаясь в ту же шею, что и тогда, только ставшую шире от возраста и тренировок, Черри гадает, не нарочно ли он проиграл тогда в прятки. Не специально ли, пускай и неосознанно, спрятался в месте, о котором знал Джо? Не было ли это немым криком отчаяния? «Приди и спаси меня. Я доверю это только тебе». Вообще-то, Черри не заслуживал этого спасения. А вот удар по зубам скейтом, пускай и от Адама, заслужил. Вот и челюсть уже опухла, сделалась болезненной, а он всё прижимается ею к плечу Джо, лишь бы чувствовать эту боль. И чувствовать дорогой сердцу запах, что за эти годы стал более глубоким, густым, прихватывающим нос. В ту ночь он был менее заметным. А может, вампирские инстинкты Черри ещё до конца не проклюнулись. Но даже едва уловимого аромата живого, тёплого человека хватило голоду для того, чтобы разыграться вовсю. И тем хуже, что то был человек, которого так хотелось обнять. Желание было взаимным. Когда Черри бросился к нему, Джо протягивал руки ему навстречу. Когда клыки неуклюже впились в шею, Джо не оттолкнул его, не отшатнулся. Просто ослаб в жалком подобии его объятий, качнулся. Первое, что вымолвил Каору после укуса, было «Забудь». Он ещё не знал, как вампиры умеют стирать память. Дурацкое совпадение, с которым повезло и не повезло одновременно. Шепчущее эхо потусторонних коридоров тысячу раз вторило голосом Каору слово «Прости». Причин просить прощения у Коджиро было море. За все проблемы, что доставил. За все обиды, что причинил. За то, что сохранив внутри их с Коджиро чувство, поддался другому, более яркому и мимолётному, которое сгорело, как спичка. Это неправда, что «нас» больше не было. «Мы» всегда были и оставались. Только совершенно другие «мы». Мия вышел на него вскоре после случая в летней школе. Нашёл Каору сам: у новеньких вампиров особенный запах, тем более после первой дегустации крови. Мия научил Каору всему, что он теперь знает. Поведал про Адама и его пристрастие к поиску идеальной «Евы», идеального для себя соперника в гонках. Адам мог похвастаться способностью замечать одарённых скейтеров и спортсменов, но даже для таких людей единственным способом сравниться с вампиром на поле боя было самим стать вампирами. Однако, как и люди, все вампиры различались между собой по силе. Билет в вечную жизнь был лотерейным, и выигрыш он не гарантировал. Каору выпал утешительный приз: жестокое осознание, что из-за мимолётной слабости он едва не оставил того, кто принимал его таким, какой он есть. Но примет ли теперь? Проблема вовсе не в том, что Черри вампир: Джо, как очевидно, не имеет ничего против этих созданий ночи. Гораздо труднее принять того, кто долгие годы тебе врал, кто скрывал правду о себе, а стоило хоть лучику света коснуться её, стирал тебе память, покрывая сверху новым слоем лжи. При всём своём логическом складе ума Черри до сих пор не может предсказать ответ на этот вопрос. Но каким бы ответ ни оказался, Джо заслуживает знать правду. В больнице горит яркий свет, и старшая медсестра в приёмной, увидев Черри, что-то кому-то нашёптывает. У вампирской общины с местными медиками тесные отношения: иначе никак. Хотя бы здесь Адаму нужно отдать должное. — Я не уйду, пока не скажут диагноз, Каору! — Вали… спать. В одиночной палате нет никого, кроме них. Шэдоу куда-то ускакал, а у Коджиро как назло врубился режим повышенной заботы. — Я зайду завтра! Что тебе привезти? — Я… сам завтра зайду. — Очень смешно, умник. Точно, завезу очки. — Я серьёзно. — Сильно же он тебя по башке приложил. Не неси чушь, расслабься и доверься мне, окей? — Делай, как хочешь. Перед выходом Джо выключает свет. Глаза больше не режет. Челюсть всё ещё ноет, но уже меньше. Зато теперь больно шевельнуть рукой. Ничего страшного: завтра всё заживёт. Если бы все проблемы проходили, заживали, как эта… Голова перестаёт кружиться, но почему-то дьявольски клонит в сон. Этой ночью Черри Блоссом засыпает без колыбельной от Кары.