затишье

      к кольцевой с юга города вел всего один малошумный проспект, — славящийся безбашенными водилами-любителями дрифта по вечерам и противно долгим светофором на перекрестке, — да и тот был от их квартирки в пяти или шести кварталах. сережа не прогадал, выбрал место тихое, спокойное, ближайший задряпанный «двадцать четыре часа» находился буквально у парадной, а звуки извне беспокоили лишь по пятницам, когда под окнами собирались веселые компании недобандюг, что не обременены ничем. может в девяностые купчино и было жутким местечком, стоявшим рядом с дыбенко в числе неблагоприятных для жительства, но сейчас это был вполне себе среднестатистический спальный район, пускай и без пышной архитектуры, о коей мечтают, представляя себе образ петербурга. сережин петербург как раз таки ближе к купчинскому. невского он всегда страшился, дворцовую старался стороной обходить, не желая встречаться с навязчивыми аниматорами, которых боялся из-за одного-единственного отдаленно напоминающего праздник дня в детдоме, когда администрация наскребла на пьянчугу в ростовом костюме. разумовскому русская тоска нравилась, как-то истерзанную душонку грела. грела гораздо сильнее обостренного чувства справедливости, которое подавить трудно, а вот раствориться в сотнях переплетенных проводов, жигулях да семерках, что стоят незаведенные годами, в мурлыкающих котах и разговорах стариков на лавках во дворах, ему всегда было просто. любил он горячо отчизну сколько себя помнил, но странною любовью, как некогда писал классик (как некогда маленький сережа вырезал на столе волковым ножом, за что тот получил нагоняй). сережа не церемонился, выбирая планировку и количество комнат, а ориентировался прежде всего на шумоизоляцию, заявка на которую была довольно нетипичной для покупки недвижимости в домах восьмидесятых. следовательно, найти нужно было такие стены, что уже были разворочены прежними владельцами, да причем удачно. и он нашел. их квартира была небольшой, а особенной изюминкой, которую с первого дня полюбил сережа, была высокая арка, хоть и простая «а-ля под дерево», но внушающая. на нее было удобно опираться с ноутбуком. волкову же полюбилось то, что от домофона у входной двери открывался взор на все открытое пространство, исключая комнату самого наемника, находившуюся в конце коридора. ему было спокойнее возвращаться домой и сразу иметь возможность найти глазами разумовского. просто спокойнее, да. уборная была одна, в ней красовалось битое в правом углу зеркало и белая акриловая ванна, что было редкостью для таких квартир. пройдя через "сережину" арку можно было попасть напрямую на кухню, откуда после на балкон. тот, конечно, незастекленный, но идеально должно быть не все, да и зимовать здесь никто не собирался. по крайней мере пока что. самое сурьезное в квартире — огромный "бабушкин", как бы выразились дети со счастливым детством, сервант, расходящийся на всю стену коридора, в котором с прибытием новых владельцев на замену сервизу встали различного рода книжонки: начиная от «осени патриарха» маркеса и школьного «горе от ума» грибоедова, заканчивая капиталом да тысячеликим героем. комната сережи закрывалась на ключ снаружи и на щеколду изнутри, дверь в комнату олега же, наоборот, была всегда раскрыта. волков по жизни был готов в любой момент сорваться с места, а потому сразу же сказал, что никаких тайн за семи печатями хранить не будет и что эти самые печати ему на двери ни к чему.       – сходим вместе сделаем дубликат ключа, а то ты сам в жизни не разберешься с сапожником из соседнего двора, он мутный какой-то. олег громко шлепал по полу в ночи своими смешными разноцветными тапками, подаренными ему сережей, который еле сдержал серьезное лицо и не прыснул, пока вручал их. сам же сережа щеголял по ледяному полу босиком.       – волче, а дай носки свои шерстяные поносить.       – ага, расхаживается по кафелю, а потом "волче-волче", поглядите на него! волков просыпался за час-два до того, как свои глазоньки продирал разумовский. на кухне его всегда ждал теплый каркаде с чувственной кислинкой — фишка олега, привезенная черт знает откуда — и какая-нибудь до жути вкусная, но при этом незамысловатая стряпня.       – в холодильнике крыса повесилась, олеж, тебе как удалось такой пир во время чумы устроить? наемник любил слушать птиц, стоя на балконе в третьем-четвертом часу, серый же твердил, что те ему надоели, что всех трелькающих пернатых надо бы заткнуть, да и права они не имеют мешать его ночным бдениям. сережа морщился от доносящегося издалека пения птиц, для того чтобы услышать который олегу приходилось вслушиваться, да серчал, что поют они слишком громко.       – что же красивого в птичках?       – а в людях, сереж? да и по жизни они, сколько помнят себя, всегда были разными, но всегда вместе. так, что все диву давались, отчего разумовский-ака-светило-нашего-уника так жмется к тупому-волкову-с-экономического-господи-да-как-он-только-сюда-поступил. диву давались, но рты не раскрывали. с переездом из башни разумовский вновь взялся писать. теперь повсюду валялись этюды, были разысканы в закромах альбомы с пустыми страницами, потому что «олег, новый покупать это другое, а оно же родное, ну ты не понимаешь», и героями в работах почти всегда были они двое: волков — геометрически точные формы, ровно вымеренные углы, четкие прерывистые линии да ни единой правки исходного материала. разум же — словно текущие сквозь пальцы мягкие мазки, кривые круги с овалами и асимметричные детали, постоянные подмазывания слоев ластиком. со времен давних было заверено палитрой оттенков в работах разумовского: олег — индиго, кость жженая, да индатреновый синий; сережа — кадмий оранжевый, тициановая и рубиновая с алой вместе. раньше это были украденные у девчонок младшей группы несколько цветных мелков, сейчас же разум мог позволить себе профессиональные краски. и, надо сказать, довольствовался этим во всю. *** утро вышло промозглым, а волков на лестничную клетку — недовольным. закончилась мука, и вчера у сережи не было ну никаких силенок за ней сходить, пришлось тащиться в одиночку сейчас. это и послужило причиной тому, что разум впервые проснулся в этой квартире один: ни копошения за стеной, ни приятного запаха, плавно перетекающего из кухни в коридор, ни хоть малейшего намека на то, что олег не свалил по тихой, устав от капризов программиста да поздних завтраков. так, и куда он мог уехать? где только я так накосячил? нет, так то везде, да, но конкретное то что-то быть должно! быть может, ему надоело слушать мои вопли по ночам? или ему стало плохо и его увезли на скорой, а я даже не проснулся? или он просто меня оставил... из марианской впадины, аквалангиста в которой убивает не давление, а чувство вины, разума вытащили крепкие руки, вновь трясущие за плечи, и обеспокоенный голос. обладатель этого голоса что-то определенно хотел донести, но как-то он расплывчато говорил. сережу слегка помутило, он было захотел упасть на колени, но эти самые руки ему упорно не давали этого сделать. да что они прицепились?       олега надо вернуть.       – сережа! да это я, выходи из транса, ну!       кто я?       – в смысле «кто я?». друга перестал узнавать? алкоголик, ты с утра пить начал?       он слышит мои мысли?       – ты это вслух... так, разум, очнись – руки пуще прежнего вздернули его за плечи – очнись говорю, хэй. давай-давай-давай! серееежка! – так только олегу можно... ой.       – олег? – неверящим тоном.       – это у нас входит в привычку, прямо как в венеции, – сережа дергается, садясь разогнать в сторону всплывшие перед глазами картинки, – тише-тише, тихо, все хорошо, забудем. я здесь, слышишь? разумовский до конца не осознает, что к рукам начинает рефлекторно тянуться — знает, что в них безопасно.       – да-да, слышишь. хорошо, чудесно. – наемник поднимается с корточек, не отпуская разумовского, и пересаживается на кровать. – иди ко мне, все-все. их обоих все устраивает. они сидят так еще неизвестно сколько времени, пока не слышится тихое-тихое:       – волче, а ты почему вернулся? ты же бросил, ты решил все, ты.. – пауза небольшая, обдумывает. – ты ведь от меня устал очень. олег переваривает. никогда ему до конца не понять этот ходячий апокалипсис, серьезно.       – глупый, ты подумал, я тебя бросил тут одного? – заглядывает в глаза рыжему, а тот так слушает внимательно, такой у него взгляд полный доверия, что волкова порцией мурашек прошибает, когда он глядит на него. – не бросил и не брошу. обещаю, ну, ты мне не веришь? – тот медленным кивком утыкается в грудь.       – ты исчез, и я подумал...       – да я за мукой ходил тебе же для блинов, ты сам вчера полудохлый провалялся, мы не выходили из дома. последнее слово вылетает само по себе, но оно будто такое правильное здесь, такое уместное и будто впервые верно примененное, что на обоих производит должный эффект. сережа льнет ближе в объятия волкова, а тот только в этот момент понимает, что сказал. они ведь тут лишь неделю. боже, так в этом и смысл. они тут всего лишь одну неделю, а для них эта задряпанная квартирка в небесами да адом забытом месте на окраине петербурга стала домом. их общим домом.