Князь.

***

И княгиня гонит печали, что толпятся под дверью, хватит с нас обломов, мы и так уже хватили лишка, пой же, наше лето, рассвет, топорщи рыжие перья, шелкова бородушка, масляна головушка.

***

      Дин не помнит, как его оттаскивали от тела Каса, не помнит, как везли его домой на гнедой лошади с грустными глазами. Помнит только беззвездную, бессонную ночь, полную кошмаров, мокрые, скрученные в лихорадке простыни, нескончаемый жар и синий взгляд серьезных глаз, плывущий под веками. Помнит бесконечное отчаяние, вину и боль, что наполняли его глаза до тех пор, пока плакать не осталось сил. Выревев глаза, выкричав свой голос, Дин все равно не мог заснуть: каждый раз, когда он закрывал воспаленные веки, он видел Кастиэля, улыбающегося краешками губ мило и по-домашнему.       На следующий день, Дин выглядит еще хуже, чем в день битвы, но это все равно не мешает князю праздновать победу. Он сидит безразлично развалившись в кресле, в ожидании Бальтазара. Кот аккуратно проходит в княжескую комнату, тихо зовя с собой Дина. На поле за деревней только он, Бальтазар, Сэм, Бобби, Габриэль и Кас на костревище, накрытый белыми полотнами. Бальтазар доверительно пихает в руки Дина зажигалку, отдавая ему право зажечь погребальный огонь. Дин незамедлительно поджигает сухую траву. Сил плакать больше нет, и он безмолвно наблюдает за все больше разгорающимся огнем. Огонь обнимал, танцевал вокруг Каса, весело облизывая его белую накидку. Жар обдавал Дина, покрывал мелкой испариной, отражением плясал в опустевших глазах. Бальт положил руку на плечо князю. — Довольно, княже, его не вернуть, — горечь пронизывала его слова. — Мы даже не помирились, — Дин не видя смотрел на огонь. — А в прочем, к черту. Мы и так уже хватили лишка.       Князь развернулся и пошел прочь от танцующего костра, прочь от Каса.