Астры и ракушки

Как хорошо – проснуться, открыть глаза навстречу утреннему мягкому свету, разнежено потереться щекой о подушку. Как хорошо протянуть ноги под теплым одеялом, перевернуться на другой бок и лежать так еще несколько мгновений, переживая всполохи недавнего сна. Как хорошо – ощутить рядом горячее обнаженное тело, скользнуть по чужому гладкому бедру ладонью, ощутить кончиками пальцев бархатистость кожи. Как хорошо – ощутить легкость и бодрость, готовность к свершению новых подвигов. Как хорошо – проснуться, особенно тогда, когда думал, что ночи ты не переживешь. И нет никакого утреннего света, только чернеет небо за узким окном. И нет никакой подушки, только твердое плечо того, кого так сильно любишь. И нет, он не обнажен, напротив – закутан в тысячу одежек, утопает в мехах и шкурах, и дыхание его оседает белым инеем на ткани, прикрывающей лицо. Он спит крепко, но чутко, поэтому Итэр не шевелится, чтобы не спугнуть его тревожного сна. Тревожного, потому что бегают глаза за тонкими, синеватыми веками, потому что дрожат ресницы, потому что дыхание его прерывистое и слишком частое. Если бы можно было ладонью стереть все переживания, одним объятием убить страх, одним словом изгнать сомнения. Но Итэр может только сидеть тихо-тихо, чтобы Аякс поспал еще немного, еще хоть чуть-чуть. Ему понадобятся силы, ибо каждый новый день несет новые испытания. И нет им конца. «Зато, – нежно думает Итэр, – хотя бы перед смертью мне больше не придется скрывать, как сильно я тебя люблю». Когда боги оказываются слепы, когда предают близкие, когда те, в кого ты веришь, смеются тебе в лицо – чувство, что живет в сердце, расцветает немыслимо ярким цветком. Итэр больше не знает Люмин. Она чужая, она другая, она враждебна ему. Ей нужен Тейват и собственная правда. В брате она больше не нуждается. Вспоминать же о Паймон все еще больно. Аякс больше не знает Царицы. Он думал – будет служить ей до самого конца. Но не тогда, когда, объединившись с Орденом Бездны, она обрушивает беды на собственный народ. Вспоминать о Тевкре, Тоне и Антоне ему тоже больно. У Аякса нет больше семьи. У Итэра нет больше семьи. Только друг у друга они и остались. – Спи, моя любовь… – шепчет Итэр. Желание коснуться чужого бледного лица он гасит, говоря себе – потом, все потом. Они еще успеют. Судьба припасла для них еще несколько дней, он верит в это. Он – верит. А Аякс – знает. Потому что Аякс не привык сдаваться. Он думает, что они еще победят, что впереди их ждет не несколько, а очень и очень много мирных, спокойных дней в послевоенном Тейвате. Он не отчаивается даже сейчас, когда города – пали, а Архонты сложили головы один за другим. Этот клочок Снежной – ледяная пустыня, где нет ничего, кроме снега и голых камней. Им повезло найти старый пастуший домик, добротный, сложенный из камня. Но даже несмотря на все это, Аякс так ослепительно уверен, так страстно уверяет Итэра – мы сможем, у нас получится, я найду способ связаться с теми, кто будет верен мне, лично мне. У Итэра тоже остались те, кто не откажется помочь. Где-то так же скрывается Дилюк, и Кэйя вроде тоже остался жив, и кто знает, сколько еще друзей бродит по пепелищу, продолжая бороться. Ничего еще не потеряно. С легким стоном Аякс просыпается. Сначала открывает глаза, сонно моргая. Сползает, вытягивая длинные ноги. Потом зевает, уткнувшись Итэру в плечо. Долго-долго молчит, будто вспоминая, что ему снилось. Его рука находит покой в ладони Итэра. Они переплетают пальцы, греют друг друга крохами тепла, что бережно хранят в телах. – Ты не спал? – спрашивает наконец Аякс. Голос его звучит глухо. Губами он все еще прижимается к шубе Итэра, и густой мех поглощает звуки. – Спал, но совсем немного. – Подумав, Итэр добавляет. – Мне нравится смотреть на тебя, пока ты спишь. И это чистая правда. Лицо Аякса – произведение искусства. Крохотные веснушки на молочной коже, четкий край припухших, слегка потрескавшихся от мороза губ, ровная линия носа и рыжевато-золотистые ресницы, веером оттеняющие скулы. Даже завернутый в шкуры, он остается бесконечно желанным. Сейчас его светлая кожа розовеет, а глаза блестят ярче. Он прячет смущение за привычной усмешкой, но Итэр слишком хорошо его знает. – А мне нравится, когда ты высыпаешься, – парирует он, садится ровнее и притягивает Итэра к себе, кладет головой на грудь. – Спи, до рассвета еще есть время. Его рука невесомо касается щеки, проводит мягко по коже, оглаживает подбородок. Пальцы проникают под шапку, ерошат спутанные пряди. Итэр едва ли не мурлычет, прикрывая глаза. Он любит, когда играют с его волосами, когда чешут затылок, когда массируют виски. Прильнув к Аяксу – частое тук-тук-тук отдается в ухо, несмотря на слои одежды – он находит его свободную руку, держит ее крепко, будто бы отпустишь, и она исчезнет. Аякс не возражает. Он позволяет сжимать свою руку сколько угодно сильно, позволяет лежать на себе, как на самой удобной в мире подушке, позволяет любить себя страстно и безрассудно. Итэр не знает, что делал бы без него в этом безумном мире.