Summertime Madness

Либо глобальное потепление намного серьёзнее, чем говорят, либо грядёт ад на земле, потому что плюс тридцать девять градусов в Питере в конце мая ничем иным не объяснишь. Возможно, Мать-природа хочет уничтожить человечество, заманивая обитателей преисподней на поверхность с помощью пекла погорячее. Если судить по тому, что Олегу удалось повидать за свою жизнь, ад уже пуст, и все бесы – здесь. Ближе, чем кажется. Сидят себе на заднем сидении и пререкаются… - Если ты сейчас же не приберёшь свои куриные крылышки – я тебе их отгрызу. - Только попробуй – и я выцарапаю твои глаза…! Олег делает глубокий вдох и глубокий выдох с рвением буддистского монаха, стремясь поскорее достичь нирваны. Нирвана всё никак не достигается, несмотря на полтора часа в этой нескончаемой пробке. «Наслаждайся погодой и видами, Волков», – пытается отвлечь себя Олег, барабаня пальцами по приборной панели, – «птички поют, трава зеленеет… солнышко вон как светит». - Просто игнорируй их, Олег, – говорит Серёжа, обмахиваясь складным бамбуковым веером сам и периодически обмахивая им Волкова. Разумовский – солнышко олежино ненаглядное. Вроде он мается от жары на пассажирском возле водителя, развалившись под кондиционером амёбно-аморфной субстанцией, но и в таком виде от него глаз не оторвать. Серёжа умудряется даже в широкополой соломенной пляжной шляпе выглядеть привлекательно, особенно вот так запрокинув голову назад, обнажая белую шею, по которой скатываются капельки пота. Они стекают ниже, к крестообразному шраму, и скрываются под майкой, пока Разумовский облизывает пересохшие карминовые губы. Волков предпринимает попытку сконцентрироваться на чём-то другом, но и длинные изящные пальцы, и россыпь веснушек на бледной коже, и бездонные васильковые глаза Серёжи только подливают масла в огонь. Может, поэтому в Питере и жарко настолько, что Олег, проводивший немало времени на Ближнем Востоке, рискует получить тепловой удар – это всё вина запредельно горячего Разумовского. И ведь он не подозревает, что во всём мире ледники тают, лесные пожары разгораются, а Волков рядом плавится от одного присутствия Серёжи. Может, Олег в блядской пробке сдохнет, будет испепелён своим солнечным Разумовским, но если смерть, то только такая. Хотя Волков предпочитает любоваться Серёжей где-то примерно вечность с хвостиком. Увы, созерцать лик Разумовского долго не получается – на заднем сидении вновь начинают пререкаться. Вроде бы и Птица, для разнообразия скинувший всё оперение кроме крыльев за спиной, и Волк, напряжённо отводящий мохнатые уши назад, в разные окна пялятся, спинами друг к другу повернувшись, а всё равно не унимаются: - Хочу домой, а то здесь воняет псиной, - недовольно фыркает Птица. - А я хочу, чтобы ты завалил хлебало, а то здесь душно, - предупреждающе рычит Волк. - Да заткнитесь оба! - не выдерживает Олег. Серёжа неловко тянет его за край гавайской рубашки: - Олег, давай по мороженому? Волков падает лбом на руль, матерясь сквозь сжатые зубы. Похоже, поехать на шашлыки со своим парнем, когда вы оба поехали кукухами, а эти кукухи друг с другом не в ладах, было не самой хорошей идеей. Стоит выехать на свободную дорогу, ведущую подальше от дач и пляжей, как Волк срывается – он уже час отталкивает от себя огромные агатовые крылья, занимающие бо́льшую часть места сзади, – и запускает когтистую руку в оперение. Птица тут же поворачивается с громким воплем: - Сука, ты что делаешь?! - Ещё раз заденешь – я тебе и остальные перья повыдёргиваю! На угрозы второй личности Волкова Птице ни много ни мало похуй, и он кидается на Волка, вгрызаясь в его чёрное, покрытое шерстью ухо. Волк в стороне не остаётся и ударяет рыжую бестию локтем под дых, оскалившись. И Олега, и Серёжу, всё это время управлявших телами по дефолту, накрывает приступом нестерпимой головной боли. Несмотря на дезориентацию и красную пелену, застилающую взор, Волкову удаётся вырулить на обочину и затормозить. - Хватит, хватит, хватит! – у Разумовского из носа льёт кровь, и он буквально вываливается из машины. Серёжу выворачивает, а у Олега двоится перед глазами, и бешеный пульс отдаётся в висках. Сколько они в этом состоянии находятся – не считают. Но через какое-то время Волк задвигает Олега на задний план и на ватных ногах направляется к Птице, также захватившему контроль над телом. - Ты охуел?! – рявкает Волк. – Хочешь, чтобы мы подохли тут? - Не я это начал! – шипит в ответ Птица, но тут же затыкается и снова блюёт. Олег и Серёжа смотрят на происходящее со стороны, устроившись на капоте, и сдерживают порывы прокомментировать ситуацию чередой обсценной лексики с перерывами на объяснения, что оба хороши. Однако сил ругаться с самими собой нет. Они смирились полгода как с безвыходностью ситуации – это не лечится. Отчасти Волков винит себя. С другой стороны, кто знал, что выяснение подробностей лечения его друга у доктора Рубинштейна обернётся так*? Поехавший, как бы иронично это ни звучало, психиатр, под влиянием тяги к науке, а также с подачи одного бога-ворона, решил поэкспериментировать с кровью Разумовского, и вколол основанную на ней сыворотку Олегу, вручая ему таким образом альтер-эго в виде Волка. Рубинштейн даже искренне верил в прорыв в науке и создание сверхчеловека. Волков его энтузиазма не разделял, ровно как и Серёжа, и Птица, и новоявленный Волк, так что Рубинштейну, как и всем великим сумасшедшим учёным, была одна дорога – лежать в белых тапочках, закопанным где-то в лесной глуши, и кормить червей. Потому что с Волковым и Разумовским шутки плохи. Всё бы ничего, но так как Олегу ввели сыворотку на основе крови Серёжи, теперь они были связаны ментально – и видели, и слышали, и чувствовали на особом, ином уровне, воспринимая альтер-эго друг друга. Без последствий, естественно, не обошлось… Вскоре по и без того расшатанной психике Серёжи и, чего греха таить, Олега, стало понятно, что с этим надо что-то делать. Обращаться к новому психиатру после произошедшего никто из них не хотел, заниматься саморазрушением и нездоровыми механизмами преодоления – тоже, так что в целях сохранения последних нервных клеток решили поехать на шашлыки загород. Вот только вся затея с восстановлением ментального здоровья, кажется, идёт ровненько по пизде. Хотя, когда у них было иначе…? Придя в себя, в их случае – буквально, Олег с Серёжей возвращаются в машину и едут дальше. Им удаётся недолго насладиться блаженной тишиной в эфире, но Птица с Волком возникают так же внезапно, как и исчезают, так что через какое-то время позади опять принимаются тихонько ворчать и порыкивать: - Окно закрой, дует, – в приказном тоне требует Волк. - А мне жарко! – игнорировать его Птица не умеет. - Твои проблемы. «Я обязательно выживу...» – утешает себя Олег, совершенно не беря в расчёт тот факт, что все тут периодически перехватывают ментальные частоты друг друга. - Из ума, – ехидно добавляет Птица. - Уже, – хмуро констатирует факт Волк. - О, мороженое! – Серёжа на «шум» рядом внимания не обращает, и указывает пальцем на более важный для него в эту минуту придорожный магазин. Против мороженого Олег ничего не имеет, да и им всяко нужна жидкость для розжига, поэтому тут же сворачивает на стоянку. Волков по привычке надевает кепку и солнечные очки – минимальная маскировка, с которой он может позволить себе и Серёже выйти из дома. Разумовский же в своей шляпе выглядит максимально нелепо, так что вряд ли кто узнает в нём бывшего миллионера, филантропа и террориста. Олег не успевает выйти из машины, почувствовав, как Серёжа вновь тянет его за край рубашки, и поворачивается к нему. Разумовский отводит взгляд, прикусив нижнюю губу, и неловко произносит: - Ещё гематогенку хочу. Волков смотрит на него внимательно, чуть прищурившись. - Серёг, тебе сколько лет? - А что, тридцатилетним не полагаются гематогенки? Отказать Серёже – вот такому, глядящему умилительно из-под подрагивающих пушистых ресниц, просто невозможно. - Какую гематогенку ты хочешь? – сдаётся Олег. - С ёжиком, – и, чуть подумав, добавил, – краденую. Думая, что знает чья это идея, Волков бросает многозначительный взгляд на Птицу, который разводит руками, мол, я – не я и хата не моя, но идея краденой гематогенки с ёжиком выглядит привлекательно. Волк, сидящий рядом, закатывает глаза вместо Олега. - Давай я тебе её просто куплю? – Волков предпринимает ещё одну попытку. - Но мы хотим краденую, – теперь канючить начинает и Птица, потянувшись вперёд и прижавшись щекой к щеке Серёжи, чтобы Олег в конечном счёте не выдержал под их невинно-умоляющими золотистым и васильковым взглядами. - Чёрт с тобой, Разумовский. Птица победно поворачивается к Волку, который фыркает, тут же исчезая. Для придорожного магазинчика посреди сплошного нигде на дороге ведущей в никуда место оказывается вполне приемлемым. Внутри с виду лишь одна помирающая от жары и одиночества продавщица, несмотря на припаркованную снаружи ещё одну машину. Продавщица мигом оживляется и здоровается при виде покупателей. Ни Серёже, ни Птице не нравится голодный взгляд, которым она мажет по накаченным рукам Олега, но тот не обращает внимания. - Постарайся не нахапать лишнего, – просит Волков. Разумовский загадочно улыбается. Пока Серёжа идёт с презрительным видом стоять над холодильником и выбирать мороженое вместе с Птицей, Олег с Волком отправляются на поиски жидкости для розжига. Стеллажей тут слишком много для небольшого пространства, и полки забиты в хаотичном порядке, так что приходится побродить. А потом до ушей Волкова доносятся подозрительно знакомые голоса, которые он на всю жизнь запомнил, и сейчас очень хочет, чтобы это ему показалось. Олег замирает, чуть выглядывая из-за одного стеллажа, и его взору открываются две мужские фигуры. - Не показалось… - выдыхает Волк сквозь стиснутые зубы. Олег ощущает каждой клеточкой тела его желание подкрасться к этим двоим, а затем быстро и тихо перерезать им глотки. Сдерживать Волка сложно, он – дикий зверь с инстинктами хищника. И Волк хочет разодрать стаю гончих собак, некогда загнавших их с Серёжей, на ошмётки. - Игорь, не здесь, – шепчет блондин, пытаясь вывернуться из крепких объятий. - Да ладно тебе, Дим, – брюнет не особо прислушивается и затыкает оппонента очередным поцелуем. «Игорь Гром и Дмитрий Дубин», – Волков от одной этой картины кривится, – «блестяще. И время какое подходящее. Везёт как утопленнику». Никто из полицейских не замечает, что за ними следят, так сильно они увлечены друг другом. Игорь забирается руками под футболку Димы, и тот несдержанно тихо стонет, впиваясь в плечи напарника – больше, чем напарника, как ехидно отмечает про себя Олег, – ногтями, будто ноги уже не держат. - А если нас кто-то увидит? – пытается вразумить Игоря Дубин, но тотчас затыкается, стоит Грому слегка прикусить чувствительную кожу на шее. - Да нет тут никого, нас никто не видит, – уверяет он Диму, продолжая наглые домогательства. «Я-то вас прекрасно, блять, вижу. И предпочёл бы это как-то развидеть», – думает Олег. Волк, всё это время стоявший рядом и не отрывавший взгляда от потенциальных жертв, говорит с леденящим душу спокойствием: - Мы можем убить их прямо здесь. И больше не вспоминать об этой проблеме. «Серьёзно?» - так и читается во взгляде Олега. Волк пожимает плечами: - Камеры явно ненастоящие, а та, которая у входа – отключена. Этих двух будет вывести проще простого, застав врасплох. С продавщицей тоже быстро разберёмся... Так что никаких препятствий не вижу. – Волк скалится, и глаза его блестят по-звериному. – Ну же, Олежа, ты ведь и сам понимаешь это, не так ли? Волк – наёмник, отбросившая лишние эмоции машина для убийств со свинцово-серой моралью, единственной слабостью которой является огненно-рыжая бестия, к ногам которой можно положить сотни трупов. Волк всё помнит – и пять пуль в грудь, и пять сотен поцелуев с мольбами о прощении. Волк – бестия не менее опасная и жестокая, чем Птица, пролившая реки крови. Вероятно, с учётом военной подготовки, он был куда более серьёзным противником. И ради Разумовского он готов добавить в свой список грехов ещё пару-тройку трупов. - Игорь, чтоб тебя, мне послезавтра на работу. А Прокопенко так-то в курсе, что я только с тобой отпуск провожу. - Ничего, тоналку или консилер у сестры возьмёшь. - Меня пугают твои знания в косметике… Олег знает о чём говорит Волк. И идея выглядит донельзя заманчивой, особенно после всего, через что они прошли. Гром и Дубин здесь, на расстоянии меньше двух метров, разобраться с ними – плёвое дело. Слишком привлекательно… Однако Волков не так представлял себе отдых на природе и, если честно, по-человечески устал от гор мёртвых тел и кровавых рек, которые они с Разумовским оставляют за собой. И они непременно оставят ещё, с их-то жизнью, но у Олега ни сил, ни настроения на это нет. Тем более, подобный сценарий может привести к тому, что Птицу снова перемкнёт, и все старания Волкова пойдут прахом. Поэтому Олег осторожно берёт с полки жидкость для розжига и молча уходит к Серёже. Разумовский разговаривает сам с собой, гневно бормоча под нос что лучше – дешёвый фруктовый лёд или дорогущий выёбистый магнат. Завидев Волкова, Птица с Серёжей бросаются к нему, показывая пальцем один на другого, и в один голос произносят: - Он не даёт мне взять то, что я хочу. Волк держит морду кирпичом, но Олег со своими привычками знаком, и от него не укрывается дёрнувшийся в полуулыбке уголок губ. - Возьми и то, и другое, и не парься. Только быстрее, ехать пора. Пока Разумовский выгребает из холодильника всё приглянувшееся мороженое в корзинку, Волков не перестаёт прислушиваться к происходящему чуть глубже в магазине, надеясь, что Гром и Дубин увлечены друг другом, и не собираются идти на кассу в ближайшие минуты три. Птица, кажется, замечает, что Олег напряжён, и то, как повёрнуты уши Волка, но ничего не говорит. Волк не выдерживает, что Серёжа копошится слишком долго, и, цокнув языком раздражённо, тащит корзинку на кассу, взяв контроль над телом. Олег возразить не успевает – им действительно нужно поскорее сваливать. - Волче, а куда мы торопимся? – Птица следует за ним и сверкает золотом глаз недовольно. Но тот не объясняет от греха подальше. Чёрт знает, как Разумовский отреагирует на Грома с Дубиным. Лучше не рисковать. Съебаться быстро не выходит – продавщица строит глазки Волкову, растягивает время пустыми разговорами, а Олег на её откровенный флирт вынужден сдержанно-вежливо улыбаться. Птица вокруг него круги наматывает, как акула, и зубами скрипит, отчего Волк нервно бьёт себя хвостом по бокам, но игнорирует. - А вы слышали новости про то, что недавно в парке отдыха произошло? – продавщица заговорщески наклоняется ближе к Волкову, как бы невзначай выставляя своё внушительное декольте. – Подумать только, такие страсти, теракт посреди бела дня! А я тут совсем одна, так страшно! Будь здесь в магазине такой же мужественный, сильный и симпатичный мужчина как Вы, я была бы спокойна. Женщина подмигивает, нарочито-медленно пробивая мороженое и фруктовый лёд и обольстительно улыбаясь, показывая ряд белых зубов с остатками ядрёно-малиновой помады. От этого зрелища Птице хочется выхватить пистолет у Олега из-за спины, но он осознаёт, чем это грозит, поэтому облокачивается на кассу и кривит губы в не менее очаровательной улыбке: - Да Вы не переживайте, кому Вы тут в глуши нужны. Террористы сюда вряд ли сунутся. И возвращается с победным взглядом к Волку, тут же мрачнея – ноль реакции. Более того, Волков даже вступает в беседу с продавщицей: - Вам правда не о чем беспокоиться, Вы способны обезоружить своей внешностью любого. Женщина краснеет и смеётся, а Птица взрывается, посчитав это последней каплей. Чувствуя себя оскорблёнными и униженными подобным отношением, разумовская птичность выходит из магазина вместе с Серёжей, обиженно распушив оперение. В машине жарко и душно и хочется что-нибудь разбить, но Птица сдерживается, посматривая на Серёжу, стеклянным взглядом уставившегося в окно. Альтер-эго заводит руку назад, касается кончиками пальцев его – и в каком-то смысле своего – запястья. Они чувствовали друг друга, имели странную возможность осязать того, кто находился «вне» тела, на ментальном уровне, с раннего возраста. Ощущения отличаются от «реальных», однако подобные прикосновения помогают и успокаивают не меньше «настоящих». Птица может сколько угодно выёбываться на «Тряпку», но Серёжа – буквально его вторая половинка, без которой он никогда не будет собой, не будет Разумовским. Волк приходит через минуту, и Птица тут же театрально складывает руки на груди и наигранно отворачивается. Впрочем, Волкову не интересно – он громко хлопает багажником, закинув в сумку-холодильник мороженое, и садится на водительское, резко выруливая обратно на дорогу. Он проверяет зеркало заднего вида, давит педаль в пол и гонит так, словно их преследуют, но через пару километров успокаивается. Они едут в гнетущей, тошнотворной тишине, не проронив ни слова. Сидящие позади Олег и Серёжа чувствуют себя как на пороховых бочках, которые вот-вот должны рвануть, и мысленно готовятся брать самих себя в руки, пока не разбились насмерть. Спокойный и хладнокровный Волк теряет голову в присутствии лишь одного человека – Разумовского. И тут не важно, в какой ипостаси – Серёжа перед ним ли, Птица ли. Олег понимает каково это, потому что делит с альтер-эго одну, пусть и расколотую, душу и одни чувства. И именно благодаря тому, что знает самого себя, Волков предсказывает дальнейшие события – по тому, как Волк косится на Разумовского, по тому, как закушена нижняя губа, по тому, как напряжены все мышцы. - Что воды в рот набрал? – хрипит Волк. – Бесит. Птица цокает языком, но поворачиваться не спешит. - То тебя бесит, что я слишком много болтаю, - ядовито произносит он, - то бесит, что я молчу. Волче, определись уже. Волк крепко сжимает руль до побелевших костяшек и хруста, от которого Птица заметно настораживается, а Серёжа, на заднем сидении вместе с Олегом наблюдающий эту картину, вжимает голову в плечи. К удивлению присутствующих, Волк сбавляет скорость, одной рукой лезет в карман брюк-карго и достаёт гематогенку. С ёжиком. - Забыл отдать, – говорит Волков, протягивая сладкое Разумовскому. Заинтересованный Птица смотрит на обещанную гематогенку как на восьмое чудо света, но всё-таки забирает её у Волка. Покрутив гематогенку в руках с каким-то скепсисом, Разумовский тихо уточняет: - Краденая? - Краденая, – кивает Волков, – а ты думал, что я хотел флиртовать со страшной продавщицей при собственном живом парне, птичка моя? Волк самодовольно скалится, замечая, как Птица глупо улыбается и заметно алеет – явно не от жары. Птица срывается с места и неожиданно быстро клюёт Волка в щёку под довольные ухмылки Олега и Серёжи, держащихся за руки и тоже чувствующих это короткое прикосновение.

***

На озеро они приезжают в самое пекло – полуденное солнце явно намерено организовать солнечный удар всем, кто выйдет из тенька хоть на минутку. Но Волков выбрал отличное место. Здесь есть где спрятаться от жары, виды прекрасные, да и, судя по всему, никто про него не знает – кругом глухой лес, и никаких следов от колёс машин кроме их собственных. Пока Олег разбирается с мангалом и идёт ставить палатку, Серёжа и Птица страдают от комаров, развалившись в позе морской звезды на капоте. Кровососущим тварям, похоже, глубоко похуй на всевозможные брызгалки и мази, а кровь Разумовского им кажется нектаром богов. Когда из-за смачных шлепков по коже в тщетных попытках пришибить мерзких тварей во время трапезы у Волка начинает дёргаться глаз, он не выдерживает и рычит на Птицу с Серёжей: - Хорош прохлаждаться. За шашлыком иди следить. - Влом. – Разумовский привередничает скорее для вида, потому что всё-таки соскальзывает с машины и направляется к мангалу. Сизый дым режет глаза, обволакивая с головы до ног, и по-хорошему хочется свалить, но шашлык пахнет обалденно и перед Олегом, который и так всю работу делает, откровенно неловко. Серёжа открывает апельсиновый фруктовый лёд, с умным видом посасывая его и переворачивая сочные куски замаринованного мяса. Пламя смешивается с тёмными аспидно-синими клубами в расширенных чёрных зрачках Серёжи, заворожённого огнём. Даже начинает казаться, что перед Разумовским – угли сожжённого дотла Питера. От этого наваждения внутри просыпается нечто забытое, тщательно убаюканное Волковым… Мысль теряется, когда до Серёжи доходит, что тут, вообще-то, комары не достают – из-за дыма. Разумовский оборачивается, натыкаясь взглядом на лёгкую полуулыбку Олега, воюющего со строптивой палаткой за статус альфы. Конечно же Волков не просто так отправил его у мангала стоять, и эта странная забота олежиной волчности весьма нравится Разумовскому. Для уточнения, в Волкове Серёжу и Птицу привлекает абсолютно всё. Абсолютно. Разумовский готов припадать губами к каждому миллиметру его кожи, внимать каждому его вздоху и взгляду, молиться каждый раз при виде него. И Серёжа с альтер-эго на пару любуются широкой спиной с татуировкой, скрытой за рубашкой, но замечают даже под тканью как перекатываются мощные рельефные мышцы. Так и хочется вести ладонями по спине, чувствовать их под собой вместе с узором чернил и грубыми рубцами, а потом перейти к сильным рукам, также испещрёнными шрамами, которые Разумовский любит целовать, пересчитывая перед сном. - Ебаться охота, – задумчиво произносит Птица. - Мгм, – отвечает Серёжа, с громким причмокиванием выпуская изо рта фруктовый лёд. Разумовский слизывает стекающую оранжевую капельку, когда взглядом скользит с Олега на его альтер-эго, и изо всех сил убеждает себя, что не хочется ему почувствовать как эти когти будут впиваться в его бёдра, как эти длинные зубы будут прикусывать его за загривок, как эти серебряные глаза будут смотреть голодным, полным желания взглядом… прямо как сейчас. Отвернувшись, Серёжа с Птицей старательно делают вид, что следят за шашлыком, и что вовсе они не засматривались на Волкова ещё пару мгновений назад, и лицо у Разумовского совсем не горит всеми оттенками красного. Нельзя не отметить, что ему очень идёт. Конечно, Олег с Волком замечают его яркий румянец и взгляд на себе, и сами залипают на обе ипостаси не меньше. Попробуй на Разумовского не залипать, как же, он ведь словно создан, чтобы любоваться. То, как он двигается, как говорит, как дышит – запредельное для человеческого сознания степень искусства. Волков долгие годы наблюдает за изяществом жестов, за мириадами веснушек, за дивным блеском глаз, и всё равно каждый раз открывает в шедевре перед собой нечто новое. И непременно находит это то в шорохе перьев Птицы, то в нежной улыбке Серёжи. Только и Волку, и Олегу мало. Волков ненасытен, и его желание лишь растёт со временем. Разница между Волком и Олегом в том, что один хочет касаться этого неповторимого произведения искусства, а второй способен с замиранием сердца глядеть со стороны. Но голову от Разумовского срывает конкретно, особенно когда Серёжа заводит рыжую прядь за ухо, чтобы не мешалась, а Птица обхватывает влажными пухлыми губами кончик фруктового льда. Разумовский сосёт тщательно, почти полностью заглатывая, старательно и жадно лижет лёд по всей длине, прекрасно чувствуя, что всё внимание Волкова приковано к нему. - Нарывается, – тихо рычит Волк в предвкушении. - Определённо, – соглашается с собой Олег. Когда юркий язычок вновь проходится по остаткам фруктового льда, Волков не выдерживает и направляется к Разумовскому – со всей звериной грацией подкрадывается. Птица делает вид, что не замечает Волка, хоть и замер в предвкушении, только деревянную палочку выкинув. - Нехорошо как-то, Серый, – голос у него хриплый, с нотками насмешки, – природу беречь надо. Не дождавшись ответа и подойдя ближе, вплотную почти, Волков берёт Разумовского за руку, поднося его ладонь к пересохшим от нетерпения губам. Птица прищуривается опять, но руку не убирает, и смотрит не моргая. Тогда Волк, посчитав такое поведение за разрешение, наклоняется и проводит языком по запястью Разумовского, неторопливо пройдясь по сиреневым венам, ощущая на языке апельсиновый привкус. Язык двигается дальше, скользя по ладони и выше, добираясь до тонких длинных пальцев, и Волков с усердием облизывает с них растаявший сок. Птица пытается держать невозмутимый вид и взирает сверху вниз на Волка, но выдыхает рвано и слишком громко, когда губы обхватывают пальцы. Во рту Волкова ещё жарче, чем на улице, и влажный язык, ласкающий подушечки и фаланги, не спасает ситуацию никак. Разумовский делает вид, что контролирует – себя, ситуацию, Волкова, однако отдаёт себе отчёт в том, что проиграл. Ещё лет двадцать назад проиграл, а победитель делает с ним всё, что пожелает, и по сей день. Пальцы успевают покинуть рот до того, как коленки начинают подгибаться. Олег тянется поцеловать Серёжу, совсем одурманенного, с мутным пьяным взглядом, но в последний момент отстраняется, вытирая его перепачканные в соке губы подушечкой большого пальца, тут же слизывая остатки. - Шашлык готов, – шально улыбаясь, говорит Волков. «Да я, в общем-то, тоже…» - думает Разумовский.

***

Они сидят на старом причале в теньке от мирно покачивающихся ветвей ближайших деревьев, и спокойно едят шашлык, никуда не торопясь, ни от чего не убегая впервые за долгое время просто наслаждаясь минутами тишины и покоя в компании друг друга. Когда последний раз они позволяли себе расслабиться вот так? В лето перед первым курсом? После того, как Олег вернулся из армии ненадолго? Как же не хватало этого ощущения… Аппетит у Разумовского на природе отличный, несмотря на жару, и Волкову кажется, что его желудок на самом деле – чёрная дыра. Волк наблюдает за тем, с каким остервенением Птица набрасывается на очередную палку шашлыка. Его ворона прожорливая и такая же ненасытная, как он сам. От Птицы не укрывается расцветающая ухмылка Волка, и он спрашивает недовольно: - Что…? - Да так. И отворачивается. Серёжа переглядывается с Птицей, и в их больной головушке выстраивается логическая цепочка дальнейших действий. Остаётся дождаться нужного момента, а он вот-вот представится. Разумовский в предвкушении. Стоит Олегу отложить шампуры и подняться, как Серёжа одним ловким движением толкает друга в воду, поднимая кучу брызг и волны на озёрной глади. Волков выныривает, выплёвывая воду и хмурится: - Что…? - Да так. Разумовский пожимает плечами и отворачивается в попытке улизнуть побыстрее, но Волк успевает схватить Птицу за лодыжку, и спустя мгновение он уже падает следом в воду с громким всплеском. Выныривает тотчас, грозно сверкая золотом глаз, пока Серёжа хихикает у альтер-эго за спиной, переглядываясь с Олегом. - Мокрая псина, – клокочет Птица. - Мокрая курица, – не остаётся в долгу Волк. Они почти синхронно начинают брызгаться водой друг в друга, словно им по десять лет, а не по тридцать, заливаясь хриплым и каркающим смехом на всю округу, наверное. Вода приятно-прохладная, и в пекло освежает невероятно. В какой-то момент Птица пробует нырнуть и утянуть Волка под воду, будто русалка из сказок, и подплывает к нему. В солнечных лучах, проходящих через поверхность озера, волосы Разумовского действительно выглядят как всполохи пламени, сверкают будто рыжее золото. Волков кладёт ладони на лицо Серёжи, очарованный бликами на нём. Разумовский не ждёт и первым касается губ Олега. Целоваться под водой странно и непривычно, и воздуха предательски не хватает, так что вскоре приходится всплыть на поверхность, но поцелуя они не разрывают. Волков чувствует вкус ила и шашлыка, и это совсем не романтично, но ощущается по-летнему правильно для обоих – Разумовский обнимает Олега за шею, прильнув поближе. Они целуются сладко и долго, пока в голове Волкова не щёлкает, что начинает конкретно припекать, а Серёжа может обгореть в любую секунду с его-то кожей. - Пойдём, а то поджаришься, птичка моя. – Волк отстраняется и тянет за собой Разумовского на берег. Одежду вешают сушиться на ветках ближайшего кустарника, чтобы потом не искать её по всему лесу, а затем идут купаться и загорать. Ну, как купаться и загорать... Олег – плескаться и нежиться в лучах солнца, Серёжа – сидеть завёрнутым в парео на берегу в теньке со скетчбуком. Солнце палит нещадно, поэтому Разумовский заставляет Волкова сесть рядом на расстеленное пляжное полотенце и вываливает с десяток кремов от загара рядом под вопросительный взгляд Волка. Птица на провокацию не реагирует и принимается мазать Олегу спину. Вообще, это Разумовский при нахождении под ультрафиолетом дольше пяти минут умудряется сгореть к херам, поэтому предпочитает в такую погоду максимально зашторить окна и сидеть под кондиционером в полумраке, но иногда можно и потерпеть. Есть ради кого. Волков же не из тех, кто обгорает на солнце – он покрывается привлекательно-золотистым загаром. Но прохладные ладони всё равно растирают крем по горячей коже Олега – Серёжа делает это больше для собственного спокойствия, а Птица не выёбывается и делает это, чтобы целенаправленно потрогать Волкова. Руки скользят по широким плечам, чуть надавливают, усиленно втирая крем, затем спускаются ниже, между лопаток, и вновь поднимаются вверх. Серёжа подавляет в себе птичье желание впиться ногтями и оставить следы, и старается одаривать Олега долгими нежными движениями. Волков жмурится довольно, позволяет себе расслабиться будто на массаже. От ощущения плотных литых мышц, перекатывающихся под кожей, Разумовского ведёт – Олег великолепен, он невероятно сильный, и он весь – его. Подушечками Серёжа дотрагивается до рубцов и многочисленных шрамов, которые останутся бледными, сколько бы времени Олег ни загорал. Разумовский переходит от них дальше, к посветлевшему рисунку. Да, татуировка на спине Волкова совсем выцветшая, но всё ещё не менее красивая – Серёжа останавливается ненадолго, чтобы провести кончиками пальцев по контуру, совсем как в первый раз, когда Олег только-только показал её Разумовскому. По коже Волкова от ностальгических прикосновений пробегают волнами мурашки, и он думает, что обязательно обновит татуировку, как представится возможность. Серёжа оборачивается, когда Волк тыкается в его плечо носом, привлекая к себе внимание. Альтер-эго Олега обворожительно улыбается, показывая заметно выступающие клыки, и подаётся ближе, позволяя Серёже осторожно погладить его большим пальцем по скуле. - Ещё хвостиком повиляй, – издевается Птица, появившийся у Олега на коленях. Однако стоит олежиным рукам лечь на его талию, как-то мигом затыкается и приобнимает агатовыми крыльями в ответ. - Что-что говоришь? – Волк ехидничает, за что получает от раскрасневшегося Серёжи щелбан по носу. Волчность на это лишь глаза закатывает и целует Птицу в рыжую макушку, после чего оба альтер-эго исчезают. Как и планировалось, Волков отправляется плавать, а Разумовский делает наброски карандашом, поглядывая на него периодически с берега.