Summertime Madness

В горячем летнем ночном воздухе всё ещё витает пряный аромат красного полусладкого, которое Серёжа с Олегом прикончили полчаса назад. В голове Разумовского не пусто – в голове смешиваются шорох тёплого ветерка где-то в кроне деревьев, звёздное небо в тёмно-шоколадных глазах напротив и такой родной запах Волкова. Удивительно, конечно. Среди тысяч оттенков – ночи, леса, алкоголя, костра и жары – Олег всё равно выделяется. От него веет спокойствием, преданностью и домом. Серёжа откидывает голову назад, чувствуя размеренный стук сердца в груди Волкова, и вдыхает его запах. Ветки в костре хрустят и постреливают, а алые искры взлетают до самых небес, усеянных мириадами холодных и недосягаемых звёзд. Вроде и красивые, вроде и таят в себе бесчисленные тайны, но Разумовскому до них дела нет, когда Волков – здесь, рядом, горячий и искренний как открытая книга. Им двоим огонь-то и не особо нужен – вечером всё ещё жарко, хоть вешайся – он скорее для атмосферы, когда устраиваешься удобно в крепких объятиях на пледе у поваленного дерева, и больше ничего не надо. Серёже это всё напоминает летний лагерь перед девятым классом, когда они с Олегом сбежали похожей знойной ночью после отбоя в лес и вот так же сидели вдвоём совсем рядом до самого рассвета. Не хватает только… Неожиданно Волков подтягивается, и Разумовский откатывается, недовольно хмурясь и смотря на то, как Олег достаёт припрятанную за курткой гитару. Ту самую, которую Волков ещё в начале восьмого нашёл где-то брошенной и подлатал, заодно научившись немного играть. Серёжа удивлённо-восхищённо присвистывает, касаясь пальцами поблёкших картинок и узоров на гитаре, которые сам же и нарисовал когда-то фломастерами. - Где она всё это время была? Конечно же Олег не отвечает, лишь загадочно улыбается уголками губ, а затем переводит хитрый многообещающий взгляд на головку грифа, принимаясь настраивать. Пальцы Волкова всегда будут помнить три вещи – как нажимать на курок, как играть на гитаре и как заплетать рыжие локоны Разумовского. Он перебирает струны – сначала не особо смело, не решаясь никак что конкретно он хочет, а потом чуть более уверенно. И вот тогда на звучащие знакомые аккорды высовывается даже Птица, появляющийся в ворохе перьев из темноты, и устраивается на пне напротив, поглядывая с интересом на Олега золотом глаз через танцующее, искрящееся пламя. Волк не медлит и материализуется следом, усаживаясь на голую землю, но даже сквозь огонь видно в каком предвкушении он находится, что не контролирует своё тело – хвост альтер-эго заметно мотыляет из стороны в сторону, а серебряный взгляд прикован к гитаре. Волков наконец-то выбирает, что ему по душе. Не то, чтобы Серёжа удивлён его выбору. В конце концов, музыкальные вкусы друга он знает отлично. «Ария, конечно же Ария» - понимает Разумовский, и слова как-то сами собой срываются с губ. Серёжа не поёт так, чтобы собирать стадионы, побеждать на «Евровидении» или красть невинные девичьи сердца данным богом чарующим голосом, да ему в принципе это и не нужно – хватает и того, что Разумовского слушает Волков. Так всегда было. Ничего не меняется. - Брожу по дому, как во сне, Но мне покоя нет нигде. Тупая боль пробьет висок И пальцы лягут на курок… Птица вздрагивает тотчас, а Волк весь замирает, поджав губы. Пожалуй, кое-что всё-таки изменилось за столько лет. Восприятие так точно. В детстве у этих строчек не было особого смысла. Сейчас же… увы, багаж чудовищных ошибок и долгих лет одинокого сумасшествия никто не отменит, они накладываются на реальность, в которой Серёжа продолжает петь: - Мне некуда деться, Свой мир я разрушил, По мне плачет только свеча На холодной заре. Не выдержав, Птица отворачивается, чуть закрываясь крыльями. Серёжа буквально ощущает, как его вторая половина не может скрыться полностью, и поёт громче, нарочно встречаясь взглядом с Олегом: - Я смерть увидел в первый раз, Её величие и грязь. В твоих глазах застыла боль, Я разделю ее с тобой… Волков далеко не идеально играет, он готов это признать, но никогда ещё его пальцы не начинали предательски дрожать, заставляя сбиться с ритма. Тошно от того, что подобная реакция – вполне себе ожидаемая. Впрочем, Олег не прекращает играть. - …И звоном небо расколото, На земле я любил лишь тебя. Песня заканчивается, и Серёжа замолкает. Никто из них не спешит говорить, будто бы песня отняла последние силы у обоих или же заговорила обоих, лишив возможности общаться простыми словами. Последнее – весьма спорно, потому что при всех талантах Волкова и Разумовского, при всех их долгих годах дружбы и любви, с простыми разговорами у них до сих пор имеются проблемы. С мыслей сбивает оглушительно-громко трещащий костёр, шёпот листьев и травы и лязг когтей демонов прошлого по ошмёткам душ. В такие моменты, на самом деле, всем тяжело говорить, находить нужные слова, но Олег их находит, вновь перебирая струны гитары. Его голос до сих пор не восстановился, и вряд ли станет таким, как прежде полностью – он низкий, хрипловатый и тихий, кажущийся чуть усталым. И даже так Волков умудряется перебить все остальные звуки в округе, включая больное сознание Серёжи с мельтешащими туда-сюда воспоминаниями из проклятой Венеции, и прокрасться как можно глубже, прямиком к израненной душе, успокаивая: - От края до края небо в огне сгорает, И в нём исчезают все надежды и мечты. Но ты засыпаешь, и ангел к тебе слетает, Смахнёт твои слезы, и во сне смеёшься ты. Серёжа не помнит ни одной колыбельной из далёкого детства, в котором мать с отцом были живы, и приходили к нему отгонять страшные сны. Однако вот эта песня стала ей, с тех времён, когда Разумовского по ночам мучали кошмары, караулившие его ещё днём в виде своры домашних или других детдомовцев. В ночи, в которые Птица уже был без сил, всегда приходил Олег и пел негромко, чтобы не разбудить соседей по комнате. - Во сне хитрый демон может пройти сквозь стены, Дыханье у спящих он умеет похищать. Бояться не надо, душа моя будет рядом. Твои сновиденья до рассвета охранять… Да, в тёмные времена, когда Птица пусть нехотя расслаблялся и засыпал, пододвигаясь ближе к Олегу, Волков преданно оставался рядом до зари. Он уходил только убедившись, что Серёжа наконец-то заснул, и во снах у Разумовского не было ничего кроме нежно обнимающих чёрных крыльев и родного нежного голоса Олега. На последних аккордах Птица позволяет себе сползти к Волку, не забывая делать вид, будто снисходит до него, а тот по-хозяйски прижимает альтер-эго Разумовского к себе, переплетая их когтистые пальцы и утыкаясь носом в агатовое оперение. Одновременно с этим Серёжа кладёт голову Олегу на колени, впервые смотря на пламя и не чувствуя, что вот-вот сгорит дотла, не находя в себе желания спалить дотла всю чернь и несправедливость их мира. Волков откладывает гитару и запускает пятерню в рыжую шевелюру, заставляя Разумовского блаженно закатить глаза – от поглаживаний по волосам он готов заурчать и делает это в виде Птицы напротив. Волк заплетает ему нетугую косу, и Серёжа теряется в ощущениях из-за прикосновений физических и на ментальном, доступном только им и их альтер-эго уровне. Чувствуется что то, что другое, почти одинаково. Так можно потерять связь с реальностью. Понимая это, Разумовский издаёт тихий смешок, и начинает напевать знакомый мотив себе под нос. Волков хмурится от смены исполнителя, пару секунд вспоминает песню и снова берёт гитару в руки. - Давайте все сойдём с ума Сегодня ты, а завтра я. – бодро начинает Серёжа. - Давайте все сойдём с ума Вот это будет ерунда. – подхватывает Олег. Чего они не ожидают, так это единения с альтер-эго. - Мы будем дико хохотать Мы будем крыльями махать. – врывается Птица. - И покорится вся земля Таким, как ты, таким как я. – и даже Волк не остаётся в стороне. Ну, как Птица является Серёжей, так и Волк является Олегом. Так что если обнажать душу, то целиком и полностью, а не по половинке. Если не словом, то песней. - Сегодня ты, сегодня ты, Сегодня ты, а завтра я… Им наконец-то весело. Настолько, что стоит музыке закончится, Разумовский заливисто смеётся – совсем как в детстве – и Волков заражается его смехом и сползает вниз на покрывало. Олег дёргает Серёжу за косичку, и Птица рядом цокает языком, пытаясь скрыть улыбку в своих перьях, но заходящийся в хриплом, лающем хохоте Волк выводит его на чистую воду – Птица сдаётся и ржёт как гиена. Успокаиваются Волков с Разумовским не скоро, у Серёжи даже живот болит от смеха. Какое-то время они с Олегом просто лежат, бездумно глядя друг на друга. Как будто не было ничего, что с ними случилось – это всё чей-то дурной сон, о котором они и не знают. Разумовскому бы встать за скетчбуком и запечатлеть на бумаге это мгновение, но вино пока течёт по его венам, укачивая сознание, поэтому Серёжа ограничивается своей фотографической памятью, запоминая каждую морщинку на лице Олега, каждую озорную искру в его глазах. Волков делает то же самое. - Спой ещё что-нибудь, – просит Разумовский, потягиваясь на одеяле, – пожалуйста. - Давай лучше ты, – качает головой Олег, обольстительно улыбаясь, – я люблю твой голос, Серый. Иногда не знать что творится в голове у другого человека – величайшее из благ, которое Серёжа, увы, не ценил до этого и принимал как должное, но в эту секунду он слышит Волка так же ясно и чётко как собственные мысли: - Да и теперь из меня певец никакой. Ну, похрипеть могу, если хочешь. Декорации из далёкого и невинного детства и порывистой юности рушатся, подобно карточному домику на ветру, а за ними показывается тоскливое и уродливое сейчас, и осознание проносится в голове Разумовского подобно пяти оглушительным выстрелам. - Я отойду. Перепил немного. Сейчас вернусь, – негромко и отстранённо произносит Серёжа, поднимаясь раньше, чем Волков успевает среагировать и что-то ответить. Птица исчезает, только чтобы заскользить в силуэте длинной тени вслед за второй половиной, не обернувшись назад. Тогда Олег понимает, что именно Волк ляпнул и какими последствиями это может обернуться для них. Волков выдыхает сквозь стиснутые зубы и с гневом смотрит на альтер-эго. Буквально ситуация, когда некого винить кроме самого себя. Олегу этот с другой личностью всё ещё нов, в отличие от того же Разумовского, но если он что и понял за столько лет рядом с другом, так это то, что Волк – это он. Ровно настолько, насколько Олег – Волк. Они вместе – Олег Волков. Тот самый, который то многозначительно молчит, то развязно подкатывает, тот самый, который готовит лучший супчик из голубого сыра и на отлично вырезает людей десятками за деньги. И этому самому Олегу Волкову иногда стоит следить за тем, что он говорит. Проблема не в том, что он отпускает Разумовскому все грехи. Просто этот гештальт они закрыли, так хули его снова поднимать? Но вот подняли. Косвенно. - Теперь что? – вслух произносит Олег. - Надо искать. Заблудится ещё, – Волк качает головой. Однако прежде, чем Волков успевает встать и отправиться вслед за Разумовским, тот выходит из лесной тени и подходит к Олегу. Серёжа плюхается к нему на колени молча, смотря перед собой, но будто сквозь пространство, в то время как Птица материализуется неподалёку, дёрганный и немного разочарованный. Волк пытается подсесть ближе и приобнять, но Птица грубо стряхивает его когтистую лапу, покрываясь перьями с ног до шеи. Вечерняя романтическая, мать её, атмосфера накрывается медным тазом, и Волков чувствует, как воздух вокруг него начинает холодеть. Или же дело не в воздухе, а в нём самом? Словно всё тело сковывает льдом, который нарастает плотным слоем изнутри и хочет вырваться наружу. Тем временем автомобильный термометр показывает температуру в плюс тридцать семь. У Серёжи глаза заметно слипаются, поэтому Олег легонько трясёт его за плечо, привлекая внимание, и Разумовский пересаживается с колен Волкова на плед. - Я пока посижу здесь немного, – говорит Серёжа. Олег кивает и идёт стелить в палатке, и Волк исчезает вместе с ним, оставляя Разумовского наедине с собой и своими мыслями. Белые ночи берут своё. В пригороде они выглядят совершенно иначе, когда среди лазурных, тёмно-синих и лавандовых оттенках неба сверкают россыпью бесчисленные звёзды вокруг бледно-жёлтой луны. Дорожка света от неё спускается до водной глади, чуть рябит из-за слабого ветра. Серёжа не сводит с неё взгляда, положив голову на руки, и ему кажется, что всё это напоминает первую летнюю ночь в детдоме полную одиночества. Птица прижимается к Серёже со спины, цепляется когтями за ткань футболки, разделяя нахлынувшие эмоции. Да, действительно, как в детстве. - Но мы выросли. Птица трётся о серёжино плечо, а затем ненавязчиво разворачивает свою вторую половину к себе. - Мы многого достигли и многое потеряли, – продолжает пернатое альтер-эго, – мы совершали разные поступки. И я почти погубил то, что нам дорого, позволив себе сорваться. Но мы живы. И он тоже жив. - Живы. – хрипло повторяет Серёжа. - Верно. Они соприкасаются лбами. Два взгляда – синий и золотой – впервые не полны страха или ненависти друг к другу. Это так… необычно. И в то же время правильно. - Ты вырос, Тряпка, – Птица криво улыбается, – Даже не плачешь. - Ты тоже, Птица, – отвечает ему зеркальной ухмылкой Серёжа. – Даже не пытаешься сжечь придорожный магазин, когда слышишь там голос Грома. Они посмеиваются. - Не думаю, что смог бы остановиться, если бы Волче не было рядом. - Ага. Хорошо, что он всё ещё рядом. - Как он нас терпит? - Похоже, он нас любит. Разумовский закусывает губу и произносит двоящимся шёпотом: - Надо бы показать, что я тоже его люблю. Два взгляда – синий и золотой – горят одной идеей, одним безумием и одной страстью по имени Олег Волков. Объект этой сумасшедшей любви громко чихает на весь лес, спугнув пару мирно сидящих сов неподалёку. Волк мотыляет хвостом, нещадно отбивая себе бока, что дико раздражает Олега. Ощущения от наличия хвоста всё-таки странные, мягко говоря. - Прекращай, – чуть повышает голос Олег. - Сразу после того, как ты закончишь нарезать круги вокруг палатки, – огрызается Волк. - Как же ты меня бесишь. - Даже не знаю, что на это ответить... то, что чувство взаимно, или то, что ты бесишь сам себя? Олег бьётся головой о ближайший дуб. Или не дуб. Он не разбирается в ботанике, особенно находясь во мраке лесной глуши. И вообще Олегу не до того. Он думает. - Я, – Олег показывает на себя, – понимаю, что у меня, – рука теперь указывает на Волка, – такой ебланский защитный механизм с тупыми шутками. Но он-то не понимает! И снова глухой стук о дерево, сопровождаемый тяжёлым вздохом. - А что, нужно игнорировать произошедшее всю оставшуюся жизнь?! – не выдерживает и рявкает Волк. – Или сопли разводить, я не понимаю? - Я не знаю! - Я тоже! - Как здорово соглашаться со своей поехавшей крышей. Вот и поговорили. План дальнейшего развития событий не продумали, правда, а делать что-то надо. Поэтому для начала Волков решает, что стоит пойти за Разумовским и не забыть забрать свою рубашку, чтобы её не унесло куда-нибудь ветром. Вернувшись к потухшему костру, Олег обнаруживает, что Серёжи на месте нет. И нигде поблизости не видно. Волков успевает даже сбегать к машине, чтобы убедиться, что Серёжа не внутри. Вот тогда тревога сдавливает грудь, заставляет мысли сменяться с бешеной скоростью, предлагая сценарий за сценарием, но не давая сосредоточиться ни на одном из них и выбрать хоть какой-нибудь курс действий. Сколько его не было? Минут тридцать. Что могло случиться за тридцать минут? Всё что угодно, блять. Олегу холодно, жутко до дрожи и дышать всё тяжелее – воздуха почему-то катастрофически мало, аж в глазах темнеет, ещё и земля… где земля? Где небо? Где он? Что вообще..? - Дышать. Быстро. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Олег, слушай и повторяй, давай. Вдох-выдох, ну же. Всё под контролем. Волк берёт верх и направляет. Дышится действительно легче, к тому же, возвращается осознание реальности происходящего. На панические атаки времени нет. Вести себя как потерянный мальчик, будучи тридцатилетним наёмником со стажем банально тупо. Вдох-выдох. Глубокие тёмные карие глаза блестят по-звериному серебряными всполохами, и Волк профессионально идёт искать. Волков присаживается у костра, понимая, что тот затушили недавно и специально. Кроме того, одеяло ещё теплое, так что Серёжа ушёл недавно и вряд ли был далеко. Зоркий натренированный глаз тут же замечает следы. Не те, не те, не те… эти подходят. Волк идёт по следу с чудовищно-неправильным, неуместным энтузиазмом. Он с таким шёл по кровавому следу за целями, которых приказано уничтожить. Вряд ли с подобным стоит искать своего любовника, но Волкову некогда размениваться на такие мелочи – он находит снятую одежду. Здесь – кеды, чуть дальше – футболка, а на причале – шорты. Волков поднимает глаза, затаив дыхание. - Потерял что-то… или кого-то? Он не успокаивается враз, его отпускает, но до спокойствия далеко. Сложновато быть спокойным, когда среди лёгкого ночного марева да в лунных лучах стоит по пояс в искрящейся серебром прозрачной воде Разумовский. Он замер среди пойманных водной гладью звёзд – и сердце Волкова замерло вместе с ним, потому что... Серёжа стоит в одной рубашке. Его, Олега, рубашке. Бледная рука поднимается из-под воды одновременно с когтистой, с которой исчезает агатовое оперенье – Птица появляется у Серёжи за спиной полностью обнажённый. Разумовский смотрит в расколотую на две ипостаси душу Волкова, а тот не может оторвать взора – ни Олег, ни Волк. Сила воли окончательно покидает тело, когда Серёжа и Птица плавно, неторопливо манят присоединиться. Остатки одежды Волкова летят к шортам Разумовского. Вода приятно холодит кожу, стоит Олегу войти в озеро. Он подходит к Серёже, который водит руками по сияющей глади вокруг себя, и целует в висок, губами ощущая лихорадочный пульс. Приобняв Волкова за шею, Разумовский бесстыдно смотрит на него своим гипнотизирующим взглядом из-под трепещущих ресниц. Олег решается коснуться пальцами нежной чуть зардевшейся щеки, и Серёжа льнёт к тёплой ладони Волкова, не разрывая зрительного контакта. Простой, невинный жест, от которого Олег ощущает лёгкий трепет и гладит большим пальцем скулу Разумовского. Просьба простить срывается одновременно с губ каждого коротким, но понятным: - Люблю. Такое негласное правило: говорить люблю вместо «спасибо», «извини», «будь осторожен», «всё будет хорошо», «я здесь». Потому что чёрт его знает, когда в следующий раз удастся услышать или сказать заветное слово. Так что они не хранят его до последнего. Губы у Серёжи мягкие, нежные, слаще любого мороженого – такие хочется целовать, целовать и целовать, что Олег и делает. Это игра в имитацию спокойствия, будто бы они оба держат себя в руках и не готовы сорваться в любую секунду. Волков неторопливо проводит языком – Разумовский сминает его губы в ответ, Олег подаётся вперёд – и Серёжа не может заставить себя отстраниться, а только углубляет поцелуй. Только они оба – жадные собственники у которых крыша без тормозов. Бешеный и его бешеный. Они срываются, потому что наконец-то дорвались друг до друга. Не агрессия, не грубость, просто они знают, чего им хочется, и делают это. Целуются собственнически: Олег – чуть ли не вылизывая чужой рот, Серёжа – прикусывая и оттягивая нижнюю губу Волкова. Олег разрывает поцелуй, чтобы взглянуть на то, какие у Разумовского затуманенные бесовским мороком глаза, и как блестит стекающая по подбородку капелька слюны. Ошалевший Серёжа не кажется удовлетворённым и набрасывается остервенело, как будто Волков куда-то исчезнет сейчас. А Олегу тоже мало. Сбивчивого дыхания Птицы – мало. Искусанных губ Серёжи – мало. Разумовского – мало, мало, мало… Серёжа чуть отстраняется и выдыхает в предвкушении, стоит Волку очутиться за спиной у Птицы и зарыться в жёсткое, чёрное как смоль оперение, чуть выпустив когти. Серёжа вздрагивает вместе с альтер-эго, когда Волк наклоняется и тычется носом в висок Птицы, ведёт ниже медленно, едва касается ушка и двигается дальше – к незащищённой перьями шее. Обычно ему подобные вольности не позволяют, но сейчас волчности разрешается всё, и он втягивает носом запах Птицы. Волков обеими ипостасями различает оттенки вина, дождя и риска – сложно описать конкретнее, но это определённо возбуждает. Волк проводит языком по тонкой бледной коже над шейными позвонками, а затем прикусывает и посасывает, оставляя первую отметину за сегодня. С Птицы она переносится на Разумовского – и вот засос постепенно расплывается на осязаемом теле ярким багровыми оттенками, а вокруг проступают нечёткие следы зубов. Серёжа ощущает их проявление двойственно – и настоящие отметины, и их отголоски. Подобная близость – на совершенно ином уровне. И это ведь ненормально – то, как их расколотые надвое разумы переплетаются, то, как они чувствуют друг друга даже ментально. Только вот так правильнее. Когда Волк оглаживает Птицу по бокам и рельефному животу, когда Олег хватает губами ухо Серёжи, оттягивая мочку. В конечном итоге, терпение рушится, а тормоза отказывают окончательно. Волк берёт верх – Серёжа видит это по серебряным искрам в глазах напротив – молча оставляет как можно больше следов. Он кусает за подбородок, тут же поцелуями спускаясь на шею, чтобы покрыть её бесчисленными засосами и укусами. Это всё его, весь Разумовский – его, и все эти отметины как подтверждение. Птица не против, он даже добровольно подставляет шею под новые метки, но и сам в долгу не остаётся и впивается в лопатки Волкова отросшими ногтями, оставляя крохотные кровоточащие царапины-полумесяцы. Волк рычит, чуть ли не вгрызаясь в Птицу, а тот судорожно-сладко выдыхает. Чистейшее безумие. Когда не остаётся ни одного светлого места на бархатной коже Разумовского, Волков переключает внимание на его ключицы. Острые и хрупкие, они как будто созданы для того, чтобы кусать их, заставляя Серёжу и Птицу громко застонать в унисон. Олег ловит этот стон губами, приглушая его поцелуем. Серёжа прогибается в спине, откидывается назад в руках Олега и опирается спиной на появившегося Птицу, открывая Волкову доступ к своей груди. Волк появляется рядом с Олегом – они одновременно ведут ладонями по впалому животу, вдоль солнечного сплетения, наклоняются и зацеловывают каждый миллиметр крестообразного шрама. Рубашка Волкова промокла полностью и прилипла к телу, и пальцы – когтистые и не очень – касаются затвердевших сосков через ткань, поглаживая круговыми движениями ареолы. Не сдержавшись, Серёжа всхлипывает от этих ощущений, но Птица позади него шепчет что-то успокаивающее и целует, наклонившись к самому себе. Пока Разумовский занят самоудовлетворением, Олег и Волк времени даром не теряют, стягивают рубашку не до конца, оставляют засосы вдоль рёбер, пока проворные пальцы обхватывают чувствительные бусины сосков, чуть сжимают и тянут. Серёжа дрожит под их ласками и прокусывает губу Птицы до крови – идентичная рана появляется и на нём – отчего альтер-эго шипит. Шипение, впрочем, сменяется на очередной полустон-полувсхлип, потому что Волков продолжает играть с сосками Разумовского, старательно облизывает, слегка сжимает зубами и оттягивает, чтобы затем полностью взять в рот – Волк и Олег делают это абсолютно синхронно – выпуская с мокрым причмокиванием. Серёжа краснеет, когда ощущает обжигающее дыхание на своей коже, понимая, что Волков втягивает носом его запах как дикое животное. В отличие от Птицы, Серёжа пахнет солнцем, разнотравьем и нежностью, которая ощущается сахарной ватой на языке. Дурманящий, чарующий… Волков нагло вылизывает любовника где хочет, а его ладони скользят по талии и бёдрам и в какой-то момент сжимают упругие крепкие ягодицы. В следующее мгновение Разумовский распахивает свои глаза, и в янтарно-лазурном взгляде читается необъятное желание. Пальцы оттягивают ткань нижнего белья, движутся вниз по проступающей дорожке рыжих волос, но вдруг останавливаются, не касаясь возбуждённого члена. Птица и Серёжа в руках Волка и Олега тотчас напрягаются, сильнее впиваются в сильные плечи, подтягиваясь. В тёмных и глубоких как бездна очах Волкова горит серебряными всполохами ответная страсть. Тогда Разумовский обхватывает его ногами, раскрывая за спиной огромные крылья, переливающиеся в лунном свете оттенками агата и графита. Олегу довелось видеть бога однажды – мельком, но Кутха он углядел – но ещё сейчас он прикасается к чему-то нечеловечески прекрасному, совершенно иному для сознания. Будь Волков нормальным, вряд ли бы ему удалось лицезреть подобное, однако у них с Разумовским одно безумие на двоих. - Олежа… - выстанывает между алчными поцелуями Серёжа, – Волче… – Птица почти умоляет, плавясь под прикосновениями. Волков проводит рукой от основания до головки нарочито-медленно, отчего у Разумовского перед глазами врываются фейерверки, а Олег всё никак не унимается, наслаждается его реакцией, когда Серёжа подаётся навстречу, стоит провести подушечками пальцев по взбухшим венкам. Ладонь ложится на член полностью и начинает размеренно двигаться. Вверх. И вниз. Вверх. И вниз. Вверх… Ласкать Разумовского – это что-то с чем-то. Чёрт возьми, Волков готов кончить уже от одного вида того, как Серёже, кусающему припухшие губы, хорошо, от одних только стонов, которые заглушают стук собственного бешено бьющегося сердца. Олег смотрит в глаза Серёжи, ожидая увидеть там неприкрытую откровенную похоть. Он не ожидал, что в ответ на него посмотрит бездна. - Я. Тебя. Хочу. – чётко и с паузами произносит Разумовский. И это уже не просьба. А Волкову два раза повторять не нужно. Он поудобнее подхватывает Серёжу под бёдра, выходя из воды. Птичья ипостась вновь проклёвывается, на этот раз с недовольным шипением: - Здесь. Давай здесь. - Нет, – отвечает Волк, прикусывая чуть покрасневшее, успевшее всё-таки слегка обгореть на солнце днём плечо, – сам же будешь потом про песок в волосах ныть. Терпи. Птица ненавидит указания, поэтому хватает его за волосы, оттягивает и затыкает требовательным к своей персоне поцелуем, обхватывая крепче ногами талию Волкова. Олег чувствует напряжённые мышцы и сминает руками упругую задницу, всеми силами стараясь не разложить Серёжу вот прямо здесь на песчаном берегу пока снимает с него нижнее бельё. Рубашка теряется как-то сама. До палатки добираются мучительно-долго, и они чудом не ломают всю конструкцию, пока пытаются залезть в неё, не отстраняясь друг от друга. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что купить шестиместную палатку было гениальным ходом – есть куда сходить с ума где-то на ещё два альтер-эго. - Какой ты романтик, – раздаётся клокочущий смех Птицы над ухом, – такой заботливый. Хороший мальчик~. Разумовский откидывается на подушках и пледе, расцепляя свои крепкие, сильные, стройные ноги за спиной Волкова и разводя их в стороны. Олегу открывается потрясающий вид на сочащийся смазкой член и колечко сжавшихся мышц. Его Серёжа красивый везде и при любых обстоятельствах. Но зверь внутри Волкова хочет поиграть ещё немного, несмотря на болезненное желание. Разумовский быстро схватывает изменившееся выражение в почти чёрных глазах напротив, но оно абсолютно нечитаемое. Тем временем Волк скалится, облизывая пересохшие от предвкушения губы, шарит руками под подушками, а затем довольно хмыкает, кидая Серёже смазку. - Растяни себя для меня, - произносит Олег хрипло. Птица тушуется и хочет что-то возразить, но Волк лениво закидывает его ногу к себе на плечо, оставляя багровый засос на внутренней стороне бедра, и вновь переводит взгляд на Разумовского. Нахальство Волкова и больная форма азарта делают своё дело – смазка стекает между ягодиц, наполняя палатку приторным ароматом химозного персика. Олег выжидает, поглаживает бедро, скользит ладонью дальше к острой коленке и, не отрывая взора от Серёжи, оставляет ещё несколько алых отметин, теперь уже на икре. А Серёжа не краснеет, Серёжа полыхает румянцем, отворачиваясь, но начинает растягивать себя, и Волкову стоит огромных усилий не кончить, глядя на то, как длинные изящные пальцы Разумовского двигаются внутри, старательно подготавливая. - Хороший мальчик, – передразнивает и хвалит одновременно Волк. Птица сверкает почти убийственными янтарными искрами из глаз, появившись рядом с Серёжей, будто бы подбадривая, а затем кладёт руку к нему – им? себе? – на грудь, стремительно ведя вниз. Волков внимательно наблюдает как исчезают птичьи когти перед тем, как палец альтер-эго присоединяется к пальцам Серёжи, и тот подаётся навстречу. Волков стонет, оставляя след укуса на бедре Разумовского, потому что эта картина просто крышесносная. Они больные на голову, но как же сексуально это выглядит. Олег краем глаза замечает, как Волк возникает рядом, закидывая другую ногу Серёжи себе на плечо, зеркально повторяя всё то, что творил до этого, с небольшой поправкой на то, что укусы у него из-за более острых зубов куда сильнее, а засосы он оставляет яркие багряные. Разумовский старательно насаживается, двигает пальцами внутри себя с влажными чавкающими из-за обилия смазки звуками, надрачивая себе, а Птица и Серёжа соприкасаются лбами, стонут, почти касаясь губами, и на Волкова внимания не обращают, изредка посматривая из-под влажных ресниц. В один из таких моментов Олег вдруг перестаёт зализывать место очередного укуса – ноги у Серёжи и так почти как его шея покрыты дюжиной-другой следов, которые вряд ли сойдут в ближайшие пару недель. У Волка уши медленно поворачиваются назад, хоть и остаются поднятыми, и он как и Олег отстраняется от восхитительной ножки Серёжи, понимая себя без слов. На ментальном уровне Волков привлекает внимание Разумовского. Птица с Серёжей отвлекаются друг от друга, смотрят осоловело, даже не подозревая, что сейчас произойдёт. В карих и серебряных глазах – крайняя степень безрассудства, бросающая Разумовскому вызов. Когда Олег кладёт ладонь Волку на щёку, любуясь собой, Птица отказывается верить в происходящее, а Серёжа в предвкушении задерживает дыхание. Волков, в отличие от давно смирившегося со своей улетевшей кукухой Разумовского, подобные вещи ни разу не вытворял. Зря. Очень даже зря. «Надо было попробовать раньше», - думает Волков, - «охуеть». «Охуеть» - мысленно вторит ему Разумовский. Целовать своё альтер-эго, это как прикоснуться и ощутить свою душу на вкус, и чувствуешь ты и то, как ты целуешь, и то, как целуют тебя. Волк на нежности не растрачивается, пытается заявить права на вторую половину, так что его поцелуи жадные, дикие и глубокие. Только Олег пусть и более «домашняя» версия Волкова, но не менее требовательная – он проводит языком по клыкам Волка, а затем резко прикусывает его губу, оттягивает сильнее, ощущая привкус собственной крови. Волков оборачивается к Разумовскому, с нескрываемым самодовольством отмечая, как тот тяжело дышит, даже не вытащив пальцы из себя. Такой возбуждённый, такой потрясающий, совершенно опьянённый представлением Волка и Олега. Птица приходит в себя первым – в ответном взгляде читается, что вызов принят. В эту игру можно играть вдвоём. …Втроём? …Вчетвером? Удостоверившись, что любовник внимательно следит за каждым движением, Птица ухмыляется, касается подбородка жалобно хнычащего Серёжи, привлекая к себе внимание, и наклоняется, накрывая его губы своими. Волков жадно запечатлевает то, как Разумовский самозабвенно целуется сам с собой, будто видит подобное впервые. Каждый раз это блядская эстетика возведённого в абсолют сумасшествия. Только это далеко не предел. Серёжа и Птица не отвлекаются, даже почувствовав, как тёплые губы прокладывают дорожки поцелуев от внутренней стороны бёдер выше, останавливаясь у выпирающих тазобедренных косточек и оставляя несколько засосов и там. Всё меняется, когда поцелуи смещаются к низу живота, а потом… - Блять, что ты… мхм… делаешь… а-ах… со мно-ой…! …Потом Разумовский вздрагивает, выгибаясь всем телом, и захлёбывается в собственных стонах, потому что в голову Волкова приходит чертовски гениальная идея. Олег с Волком смотрят на него, прищурившись и ухмыляясь, гордые от того, насколько задумка нравится любовнику, и снова дразняще проводят горячими языками вдоль члена Разумовского. Судя по тому, как Птица сжимает в руках плед, буквально разрывая его своими нечеловеческими когтями, и как срывается на крик Серёжа, подаваясь навстречу, Разумовскому нравится. Очень нравится. Волков рад стараться. Тело у Серёжи действительно красиво настолько, что в нём прекрасно всё – каждый шрам, каждая родинка из мириад на нём, даже укусы и засосы, оставленные Олегом. И как бы Разумовский не смущался от комментариев Волкова, но длинный, аккуратный возбуждённый серёжин член Олег тоже находит красивым. От того, как Птица и Серёжа отзываются на их ласки, Олег с Волком продолжают усерднее облизывать покрасневшую головку, иногда надавливая на уздечку и ощущая терпкий привкус на языке. Они заглатывают поочерёдно, неглубоко, а Разумовскому очень, сука, хочется, чтобы Волков взял полностью, и Птица с Серёжей запускает пальцы в взлохмаченную шевелюру Олега и его альтер-эго, несдержанно толкаясь в горячую глотку. Разумовский трахает грубо, властно давит на затылок, и у Волкова сносит тормоза от чувства контроля над собой и того, как головка ударяется о заднюю стенку горла. Олег стонет, сглатывает, стимулируя вибрацией, выпускает член изо рта с причмокивающим звуком, только чтобы уступить Волку и дать опуститься до основания. - Сильнее… – шепчет Олег. Разумовский и так его слышит, и от вседозволенности сжимает волосы Волкова крепче. Птица то исчезает, то снова появляется, прижимаясь к Серёже, оставляет смазанные поцелуи на своих губах. Две пары глаз – глубоких васильковых и янтарно-золотистых наблюдают за тем, как слюна стекает по подбородку совсем одуревшего от возбуждения Волкова, который очень старается доставить удовольствие. Сдерживаться становится совсем тяжело, и Птица с Серёжей оттягивают Олега и Волка за волосы от себя, слыша недовольное рычание. В следующее мгновение кто-то кого-то успокаивающе целует – в их состоянии уже сложно понять. Однако в один момент всё встаёт на свои места, и Олег Волков видит, как Сергей Разумовский тянет к нему руки в призывном жесте. Этого достаточно для Олега, чтобы поцеловать коротко и резко перевернуть Серёжу на живот. Соображать трудно, но Разумовский приподнимается, призывно прогибаясь в спине, которую оглаживают руки Волкова и затем ведут вниз, к пояснице, пока не останавливаются на бёдрах, уверенно сжимая – точно проступят яркие синяки. Не то, чтобы кого-то из них это сейчас волновало. Олег входит, понимая, что долго не продержится, и выстанывающий любимое имя Серёжа на грёбаную миллисекунду может лицезреть перед глазами вспышки сверхновых. Колени сами собой разъезжаются от того, как член проходится по простате снова и снова с каждым толчком, так что Волков подхватывает Разумовского под живот одной рукой. Внутри Серёжи так горячо и приятно, а двигаться в нём с пошлыми, громкими шлепками, раз за разом ударяясь собственными бёдрами так охуенно. Разумовского удовольствие не разрывает на части, оно собирает его по кусочкам, и Серёжа кричит громко, срывая голос окончательно. - Волче, пожалуйста…! Олежа…! Я так… тебя… А-ах… Волк вырывается на свободу, склоняясь над своей добычей и вжимает её в пол, после чего вгрызается в обнажённую шею сзади. Он не оставляет ни боли, ни кровавых следов – ничего, кроме чувства принадлежности, отчего на одном из толчков Птица умудряется высвободиться следом и выпустить когти, впиваясь ими в брезент и разрывая его. Что в Волкове, что в Разумовском остаётся не так много человеческого, и от этого должно быть жутко, но подобное обоих заводит сильнее. Олег выходит из Серёжи ненадолго, разворачивая к себе лицом, и рыжая бестия нетерпеливо запрыгивает к нему на колени, обвивает руками шею и насаживается до конца снова. Волк возникает рядом с Серёжей, слизывая катящиеся по щекам слёзы и рвано двигая рукой по его стволу, а Птица появляется позади Олега, прильнув к широкой испещрённой шрамами спине и зацеловывая татуировку. Член Волкова двигается в Разумовском всё быстрее, проезжаясь по простате, чтобы сорвать несколько немых стонов с губ Серёжи. Золотые и серебряные искры в мутных взглядах разгораются – альтер-эго сливаются со своими вторыми половинками. Разумовский прижимается грудью к Волкову, целует выступающий кадык и наконец-то кончает Олегу на живот, сжимая член изнутри. - Серёжа… - стонет Волков, ощущая то, как становится тесно, и изливается внутри Разумовского с гортанным рыком. После оргазма они ещё долго стараются прийти в себя, тяжело дыша, и оба дрожат в объятиях друг друга. Серёжа беспорядочно водит руками по торсу Олега, целует то подбородок, то ключицу, когда Волков заботливо не приподнимает его, выходя из Разумовского. Предусмотрительный Олег успевает и до салфеток дотянуться, и осторожно проникнуть пальцами в раскрытое припухшее колечко мышц, судорожно пульсирующее после растяжения. Всё что Серёже остаётся – кусать свои карминовые губы, уткнувшись лбом в плечо Волкову, который приводит его в порядок и бережно целует в изгиб шеи. Потные, разгорячённые, они устало валятся на подушки и порванный плед, укрываясь другим – потоньше и целым, всё ещё не отпуская друг друга. Лежат, прислушиваясь к блаженной тишине в голове и стуку сердца – в унисон – пока любуются звёздами в светлом ночном небе, отражающихся в глазах напротив. Волк показывается первым, потягиваясь сбоку от Серёжи, по-собачьи счастливо виляя хвостом. - Надо почаще выбираться на природу, – сипло смеётся альтер-эго. - Только не в такую аномальную жарищу, – отзывается Птица, положив подбородок на мерно вздымающуюся грудь Олега. - Да ладно тебе. Ночью-то хорошо, прохладно. – настаивает Волк, а потом медленно втягивает носом воздух. – Чувствуешь? Дышится легче… Птица закатывает глаза и перехватывает Волка за запястье. Они замолкают, переплетая пальцы, и погружаются в сон, вновь растворяясь в сознании Серёжи и Олега. Разумовский и Волков выдыхают с осознанием, что дышится и правда легче. И пахнет впервые обычным лесным костром и родным теплом, а не местью и горечью. - Знаешь, а здесь и правда хорошо, – сонно бормочет Серёжа. - Хм? Здесь – это в Питере? – на грани сна уточняет Олег, целуя рыжую макушку. – Или здесь – в палатке? - Здесь – это с тобой. И они так и засыпают, переплетаясь телами и разумами. Что будет завтра? Ну, завтра будет завтрак на берегу озера, немного скетчей и неспешная прогулка по лесу. В общем, завтра будет лето. И послезавтра – тоже. Какие-то грандиозные планы они построить ещё успеют, а сейчас можно просто наконец-то расслабиться. Дуэтом или квартетом – тут уже не важно. Главное, что вместе.