Arbitration

— Боже, сколько лет… Неожиданно для Хёнджина, Джисон подбежал к нему и обнял. Сон скучал: много времени прошло с их последней встречи. Глаза Хвана бегали по сторонам: он не видел лица парня из-за кромешной темноты вдали от костра, и эти действия смутили его. Голос этого чудика такой… Такой знакомый, а руки, обвившие его тонкую талию, кажутся такими родными, но вспомнить, кто этот человек, так тяжко. — Я Джисон. Хан Джисон, — Хан, не почувствовав тёплых рук на своей спине, быстро понял, что старший его не узнал. — Боже. Джисон?! Охуеть, сколько лет, сколько зим! По лицу Джи расплылась тёплая улыбка. Впервые за этот день он чувствовал себя абсолютно спокойным, пусть раны теперь адски болели из-за лишних движений. Он отстранился, взял Джина за запястье, на котором висели четыре проволочных браслета разных цветов, что, наверное, значили нечто важное для Хёнджина, и повёл ближе к огню. — Так и знал, что это кто-то из нейтральных. Мы столько лет не виделись, наверное, так много с тобой случилось, расскажешь? Как ты? Я вижу, что прихрамываешь, что-то серьёзное произошло? А как ваши с Чонином отношения? Хёнджин улыбается неловко, молчит, собирает рыжие волосы до самых лопаток в высокий хвост. — О, точно! Погоди, я сейчас! — Джи, прихрамывая, убегает куда-то в темноту, прячется на мгновение за высокие железные полки. Оттуда слышится копошение. Он возвращается, тянет в руках что-то массивное: ещё одно машинное сидение. — Я ещё не обследовал склад, но это первое, что бросилось в глаза. Вот, это твоё. Теперь садись и рассказывай. — Много вопросов ты задал — много рассказывать придётся. Лучше по одному, — Хван, немного взволнованно из-за состояния младшего поглядывая на него, отстёгивает ремень, и длинный, красивый меч, что он всегда просит называть не иначе как «катана», оказывает на холодном полу. — Ой. Извини. Тогда… Что по поводу погоды снаружи? Прокажённых поблизости нет? — Началась буря, я поэтому сюда и зашёл. Я не видел ни одного там… Хотя, может, они в обвалившемся метро спрятались. — Это хорошо. Ты знаешь что-нибудь по поводу нападения на дистрикт b? — На дистрикт Хо напали? Кто? — Наши… — Разве между вами нет мирного договора? — Именно. Он есть. Был. А теперь нарушен. — Это… Ты был там на задании, да? — Ага. — Так ты из-за этого здесь, да? Хан кивает и опускает голову. На виски больно давит, словно какая-то сущность сжимает его голову, пытаясь превратить её в кашу. — Как Минхо? Он в порядке? Вы разделились, да? — В нас попали снарядом, когда стена упала и… Они, похоже охотились на киллеров… Я видел, как они ещё одного схватили и утащили с собой. Мне повезло с тем, что солдаты из 114 корпуса попались, иначе бы умер, сто процентов. Они там ведь совсем глупые. А хён убежал… Точнее его забрал Сынмин. Он хотел побежать за мной, когда рядом снаряд разорвался, но времени не было… — Извини, что спросил… Джисон, тебе плохо? — Вовсе нет, с чего ты взял? — Ты весь чуть ли не зеленый. Джисон сомкнул глаза, поглаживая пальцами переносицу. Голова гудела. — Всё нормально, не волнуйся. Лучше расскажи, что с твоей ногой? Чего хромаешь? — Если скажу, что всё нормально — совру, ты же понимаешь. — Так что случилось? Вместо ответа Джин поднялся, развязал пояс и снял с себя всё же верхнюю одежду, что можно было бы назвать даже утеплённым ханбоком. На нём теперь красовались обычные для него шорты и большая серая из-за пустынной пыли майка. На шее его висел непонятный кулон, что блестел, приятно отдавая медным отливом. Он изогнул ногу, показывая Хану перебинтованную голень. Бинт на ней покраснел полумесяцем из-за открытого кровотечения. — В нашем городе начались военные действия, снова. Вот нас и вызывали. А я и попался, опять, — говорил, улыбаясь Хван, развёл руки в стороны и чуть посмеивался. — Я, как всегда, оказался самым невезучим. Вечно со мной какая-то хуйня происходит. — Надо зашить её! — Ага, твои руки и бедро тоже подлатать следовало бы. Ты думал, что я не заметил, да? — Сон вздрогнул: Хван всё ещё тот невозможно внимательный парень, что много лет назад каждым произнесённым словом будто колдовал бабочек в животе Хана и этим «да» в конце вопросительных предложений заставлял его ноги подкашиваться. Он когда-то был влюблен в Хёнджина. — Но не здесь — тут так грязно, боюсь занести в раны всякую хуйню. — Да… Согласен. — Ты свои раны не трогал ещё? — Нет, даже не обрабатывал. У меня с собой даже ничего нет. — Секунду, зато у меня есть кое-что. Джин опустился на колени, доставая что-то из кармана ханбока. Это была белая бутылочка, полная вещества, название которого Джисон никак не мог запомнить. Этим Минхо всегда обрабатывал Хану раны. — Обалдеть. Где ты её нашёл? — Я был у Чана пару недель назад. Он отдал мне пару штук, сказал, что у них на складах с медикаментами таких слишком много. Всё-таки везёт им. Кстати, можем пойти туда, раз нам обоим нужно подлататься. В конце концов, там может быть кто-то из твоего дистрикта. Может, даже Минхо.? — Ага. Ты прав. — Так, я отвлёкся. Сними одежду: мне нужно обработать твои раны. — Я... Я и сам могу! Лучше своими займись… Хан широко раскрыл глаза и весь покраснел от одной только мысли о том, что придётся снять кофту и джинсы, поэтому склонил голову, пряча глаза за тёмными волосами. — Ага, знаю я, как ты их обработаешь. Мои уже давным-давно дезинфицированы, так что… Не бойся. В конце концов... Чего я там не видел? Хёнджин сделал забавное лицо на последней фразе, копируя мимику и манеру речи мамы Хана. Они тут же разразились громким тёплым смехом и Джисону стало немного легче: всё-таки Хван ничего не забыл. Может он и остался тем же Хёнджином, которого Джи знал? «Он всё ещё помнит…» Языки пламени рыжими пятнами вырисовывали на лице Джина непонятные фигуры. Рыжие пряди, не влазящие в хвостик, аккуратно лежали на лбу. Его яркие зелёные глаза, что светились как-то мистически завораживающе, смотрели с лаской. Брови его были приподняты вверх, на длинных ресницах светились пылинки. Его пухлые ярко-красные губы приоткрылись, из-за чего передние зубы показались и заблестели от света огня. Он выглядел таким… Таким родным. Хван совсем не изменился за те несколько лет, что провёл вне стен. — Ладно… Только… «Здесь слишком холодно и неуютно». — Не в этой комнате. Я понял. Пошли. Раз это опорный пункт, то здесь должно быть помещение, где можно даже поспать. Там будет и удобно, и уютно. Пошли-пошли. Сон кивнул, завороженно глядя на Джина, что подал ему руку и ласково улыбнулся, пряча в карман шорт бутылку и поднимая с пола ханбок. На поиски не ушло много времени, ведь дверь в ту самую комнату находилась буквально в паре метров от костра. В этом помещении есть хорошая, двуспальная кровать, диван, стол и даже свет, ведь эта нейтральная территория, что обслуживается обоими дистриктами на обязательных условиях. Двери здесь тяжёлые, закрывающиеся изнутри на щеколду и замок, два одинаковых ключа от которого всегда лежат в столе — мера безопасности. Это — опорный информационный пункт, таких множество разбросано по Пустоши. Здесь патрульные, что бороздят просторы бескрайних пустынь, оставляют данные о количестве прокажённых, замеченных на данной территории. Свет чуть мигает, но это не сильно мешает. Джисон шипит, пальцами тонкими царапает больно внутреннюю сторону ладони, морщится. Даже то, как аккуратно и трепетно Хван обрабатывает раны, не помогает избежать боли. — Тише… Хёнджин ласково гладит его по бедру свободной рукой, желая успокоить, — это немного помогает и Хан чуть тихнет: рука теперь действительно болит не так сильно. — Так… Теперь бедро. Снимай джинсы. Сон смотрит жалобно, будто пытаясь этим болезненным взглядом убедить не обрабатывать это место. «Война войной, а он всё такой же стеснительный ребёнок» — Не бойся, Джисон, я только обработаю рану. Обещаю. Джи понимает, что подобное его поведение сейчас совсем не к месту, но сделать хоть что-то со стеснением он не может. Он закрывает руками лицо, тяжело выдыхая. «Ладно» Медленно, будто надеясь на то, что старший шутит, он всё же спустил джинсы. Рана большая, глубокая, обработать её без боли будет невозможно. Он закрыл глаза как можно сильнее, сжимая в ладонях ткани тёплого ханбока. Ему казалось, что старший носит с собой целую аптечку: рядом лежали несколько пачек бинтов, бутыль воды и вата. Хёнджин аккуратный, но это не сильно помогает, и болезненный крик раскатывается по комнате, словно гром. Крови нет, но в рану попало много песка, поэтому её следовало бы для начала промыть. И Хван всё сделал. Он дезинфицировал рану, пусть руки сильно дрожали из-за болезненных полукриков, шипений и стонов Джисона. Ему казалось, что это он причиняет боль, хотя его действия были настолько аккуратными, что эта самая боль немного утихала. Хёнджин забинтовал сильно ноющие ранки, уложил младшего спать, укрыв своей одеждой. Он всё тот же Хван Хёнджин, что был много лет назад. Хван входит в комнату вновь, после того, как потушил огонь, что они оставили без присмотра на складе, и закрывает двери на щеколду: всё же меры безопасности необходимо соблюдать. Джисон дрожит, укрываясь тёплым ханбоком старшего, издаёт жалобные звуки. Он снова плохо спит из-за страхов. Война пугала его всегда. Пугала не внезапными взрывами военных снарядов за спиной, не грохотом резким пролетающих вражеских самолётов и даже не первобытным страхом собственной смерти. Нет. Она пугала мыслью о потере того, что так долго, так трепетно он пытался выстроить, потери того, что было так важно, дорого ему — его семьи. И семья его не ограничивалась никогда матерью или отцом, нет, — это были его друзья, его близкие по духу люди. Это был Минхо. Старшего не было рядом. Это причиняло адскую боль и выжигало слёзы даже во сне. Он боялся потерять. Боялся больше не встретить и остаться без него. Остаться одному. Как Хёнджин. Хёнджин лёг рядом и обнял Джи: раз Хан вновь спал тревожно, то объятия кого-то близкого должны были помочь. Как кажется, все люди, что когда-либо были рядом с ним, знают об этом. Ему снились кошмары всегда, даже в предвоенное время. Он подрывался весь в слезах и холодном поту, кричал, когда снился очередной страшный сон. Тогда он боялся многих вещей, и главной из них была его собственная смерть. Теперь всё сильно изменилось: он не боится отдать свою жизнь, и ему не важно как он умрёт, ведь он останется героем в глазах людей в любом случае. Но всё же, где-то в глубинах сознания, он надеялся на лёгкую смерть. И он грезил о том, чтобы отдать свою жизнь на благо обществу. Сон мечтал о том, чтобы спасти мир от прокажённых, ценой собственной жизни. Он знал кое-что о своём теле, что одновременно пугало и воодушевляло его. Опасность дышала в спину: Хан чувствовал, что в скором времени произойдёт что-то страшное. Порывы холодного осеннего ветра ворошили песок — он летел по кругу, завиваясь, словно локоны Пустыни. Красиво, но опасно. Песок не сыпал в глаза: он словно расступался, пропуская машину вперёд. Солнце закатывалось за горизонт, на котором не было ничего: ни теней разрушенных городов, ни силуэтов людей. Абсолютно ничего. Хан сидел у края грузовика и смотрел пустыми глазами куда-то в темнеющую даль. Он щурился, устремляя усталый, беспокойный взгляд всё дальше в пустоту. На небе появилась первая звезда, что, словно отпечатавшись на коже Джи лёгким укольчиком, заблестела в глазах у Минхо. Он был встревожен беспокойным состоянием младшего. Холодные пальцы, на которых красовались шрамы и миниатюрные татуировки, скользнули по запястьям Сона, после сжав его ладони. Хан вздрогнул, посмотрел на старшего немного усталыми глазами. — Ты в порядке? — они ехали вдвоём в этом грузовике, если, конечно, не считать Чанбина, что вёл его, но Минхо всё равно говорил шёпотом. — На тебе лица нет, малыш, что-то случилось? «Малыш? Неужели всё настолько плохо?» — Ли называл его так только в крайних случаях: обычно, когда ему было плохо, или было плохо Джисону. — Нет, просто чувствую себя очень странно. Не обращай внимание, Хо. Непонятный шум впереди машины заставил обоих вздрогнуть. Грузовик остановился. В колеса вцепились чьи-то тонкие, иссохшие руки. — Блять, Чанбин, из-под земли! Хан подскочил, выхватил оружие из чехла и направил его вниз. Он услышал крики и стоны прокажённых, что теперь доносились из песка. Это пугало, потому что рядом был Минхо. Старший не был слабым, совсем наоборот — Джи даже мог сказать, что Хо сильнее его, но всё равно на душе не спокойно было, когда он понимал, что сейчас старшему угрожает опасность. Их много: целая толпа, что двигалась к машине с запада, и ещё несколько лезли из песка. Быстро перебирая полуразложившимися ногами существа бежали прямо на них. Это пугало. Сердце уходило в пятки у всех троих: их слишком много сегодня. Звуки очередей и крики монстров разрывали тишину мёртвой Пустыни. На горизонте уже появилась луна, а твари всё не заканчивались. У Минхо кончалась последняя обойма, руки отваливались от тяжести оружия и отдачи, сердце колотилось, словно бешеное, от страха за свою собственную жизнь и жизни других. — Блять, хён, нет! Ли выхватил из-за пояса катану, что была так похожа на ту, что принадлежит Хвану, спрыгнул с кузова и стал сечь прокажённых. Так ещё опаснее, но на что не придётся идти ради того, чтобы выжить. Таким образом монстры умирали куда быстрее: их головы падали на холодный песок, издавая характерный звук и тела наконец успокаивались. Старший резал чудовищ, словно масло. Их всё меньше и меньше становилось, они кричали уже тише, но что-то произошло. Левую руку Джисона вдруг пронзила дикая боль, он опустил широко распахнутые глаза и увидел то, чего боялся больше всего на свете: блядский прокажённый, что вылез из-под машины, вцепился зубами в костлявое запястье. Выстрел — и чудовище лежит на земле, но это не отменяет факт того, что Хана укусили. Его мгновенно скрутило, кровь хлынула из раны, что двумя полумесяцами вырисовывалась на загорелой коже. Голова последней твари оказалась на песке; Хо обернулся в сторону грузовика и, увидев, как младший сгибается, падая затем на грязный пол кузова, ринулся в сторону машины. «Это конец», — пронеслось в голове у Джи, прежде чем адская, нестерпимая боль запульсировала в запястье снова. Вены на руке почернели. Хо запрыгнул в машину, сразу падая на колени рядом. — Джи, спокойно, смотри на меня, пожалуйста, просто смотри на меня! В голову ударил то ли жар, то ли боль. Внутри что-то щёлкнуло, и Джисон мгновенно вырубился, болезненно закатывая глаза. Он очнулся лишь через пару дней. Рука ужасно ныла, но что-то похожее на эластичный бинт сильно сжимало место укуса — боль казалась не такой сильной. Поднять невероятно тяжёлые веки не представлялось возможным в тот момент. Рядом сидел кто-то, сжимал его ладонь и томно вздыхал. «Минхо» Издалека слышался разговор Чанбина с кем-то, чей голос был до боли знаком Джисону. — Он уже должен был обратиться за это время. — Именно. — Вы только поэтому его тут держите? Хотите доложить, да? — Чанбин, за кого ты меня принимаешь? Я, по-твоему, на нейтральных территориях работаю просто так? Существование иммунных людей ещё не значит, что все врачи сговорятся против человечества и будут отлавливать их. Хотя, если так подумать, то правительство дистриктов так и сделает, если узнает о таких, но я обещаю, что от меня никто не узнает. — А если он захочет совершить глупость? Чан, ты же его знаешь… — Не хочу показаться грубым, но это уже его проблемы. Я спас его от бессмысленной смерти от заражения крови, и сделать хоть что-то большее я не могу: я не могу заставить его беречь свою жизнь и не докладывать о своей иммунности высшим, извини, Бин. Это лишь его дело.