Arbitration

Минхо стоял у развалин торговых рядов, всматриваясь в потрескавшиеся осколки здания и о чём-то серьёзно размышляя. Острые брови изогнулись в раздумьях; пухлые губы, покрытые кровоточащими ранками, сомкнулись; глаза, редкими мгновениями наполняющиеся слезами, скрылись за светлой чёлкой. Его взгляд казался столь тяжёлым, болезненным и грубым. Он положил холодную ладонь на один из грязных камней, стирая с него пыль, вглядывался в трещины на нём. На холодный камень упала солёная капля. Невероятно, но Хо всегда казался окружающим слишком грубым и, порой, даже токсичным. Он и правда был крайне жесток и зол по отношению к людям, но таким он был не со всеми и не всегда. Таким его сделало время. Он из тех, кто хорошо помнит мир до катастрофы. Он был всего лишь подростком с золотым чувствительным сердцем и холодными руками, когда все, кого он когда-то любил, погибли. Больнее всего, наверное, было узнать, что погибла его мама. Он был жутко обозлён на тот день, что испортил его жизнь. Он был жутко обозлён на тот день, когда яркая полоса прорезала небосвод, и в следующее мгновение в паре километров от его посёлка произошёл взрыв. Он ненавидел этот день. Его единственному выжившему другу пришлось стать кем-то вроде воришки, таскать воду для смертельно опасно раненого Минхо. Возможно, это было необходимо, но он всё равно карит себя за то, что вынудил Хани совершить то маленькое воровство. Карит по сей день. Сейчас Ли думал о Джисоне. Он боялся оставаться одному, без него. Джисон был его спокойствием, вознесением. Мин провёл слишком много времени с ним, чтобы теперь расставаться. Когда Хан был рядом, золотое сердце переставало болеть, а на лице, что обычно не выражало эмоций, появлялась слабая, едва заметная улыбка. Он был тем, чего в жизни Ли так не хватало: радостью, живыми эмоциями. А сейчас Джи нет. Где-то в голове, конечно, закрадывалась надежда на то, что младший жив, но это казалось ему несбыточной мечтой. Он столько раз терял кого-то, что переставал верить, от чего надежда увядала в уже мёртвых глазах. Было больно: где-то в глубине груди, что-то отдавало пульсом в кости, от чего голова кружилась, ноги и руки дрожали так, что стоять было почти невозможно. Но он не мог заплакать. Что-то мешало. Может суета, гул вокруг, ведь люди только вернулись из подземелий в разрушенный дистрикт, пытались развести лагерь и оценить масштаб нанесённого ущерба. Может и то, что успокоить его некому сейчас: будь здесь хотя бы Сынмин, не говоря уже о Хане, он бы смог, но никого нет рядом. А может и то, что он сам не позволял себе проявлять эмоции. Ведь он сильный, а сильные не плачут, как говорил когда-то его отец. — Минхо! Ли, которого отвлекли от важных, опасных для него самого размышлений, оборачивается, мгновенно зажмуривая глаза и выставляя руки вперёд, в попытке остановить несущегося прямо на него Чанбина, и готовясь к удару лоб в лоб. Низкорослый, мускулистый паренёк в военной камуфляжной форме, быстро бежал в его сторону. Кепка спадала от ветра, поэтому он держал её рукой, забинтованной до самых локтей, как у Хана. Он схватил его за плечи потряс, чтобы пробудить, наконец, от глупых мыслей, смотрел в глаза в поиске спокойствия, но, оно и понятно, находил там лишь страх и тревогу, скрытые за пеленой похуизма и грубости. В эти мёртвые глаза было страшно заглядывать. Поцарапанные и слегка запылённые очки он поправил на переносице и улыбнулся натянуто своей фирменной кроличьей улыбкой. — Слушай, может, к Чану мотнёмся? Глава попросил. Хо закатил глаза, щёлкнул языком и показушно вздохнул, недовольно теребя пальцами рукав толстовки цвета хаки. "Опять отец… " — он ненавидел своего отца за тот день, когда он позволил трусости взять верх и сбежать, обрекая его жену на погибель, а тот не любил его точно так же за то, что его сын встречается с парнем. В этом он действительно отличался от мамы Минхо. Мин сощурился, прикрывая рукой глаза: пыльный пустынный ветер задувал так, что, казалось, их обоих унесет далеко за пределы полуразрушенного города. — Зачем? — Что значит зачем? Ты видел, сколько раненых после нападения? У нас медикаментов просто не хватит. — Почему я? — Не знаю… Я могу с кем-нибудь другим съездить, а ты можешь остаться здесь. — Зачем? — Да что ты заладил с этим «зачем»? Ты же не хочешь, а я просто спросил. Хо… Ты весь бледный, ты как вообще себя чувствуешь? Тебе, наверное, нужно отдохнуть. Я возьму с собой кого-нибудь другого, а ты оставайся. — Да, наверное так будет лучше… — Хён! Высокий парень с серыми волосами, переливающимися на солнце, окрикивает Ли, подбегает ближе, кланяясь ему, как высшему по званию. Это Сынмин — тот самый парень, который вечно крутится у ног Минхо, словно лисий пушистый хвост, постоянно помогает ему справляться с трудностями. Миловидный парень, чью речь порой просто невозможно слушать из-за обилия мата. У него красивые серые глаза, которые, в сочетании с серебристыми волосами, придавали его облику какую-то магическую таинственность, а успокаивающий, мурлычащий голос помогал уснуть, когда было тревожно или страшно. «Наверное, именно за это Чан его так полюбил… " — моментами думал Хо. — Ну что? Нашли кого-нибудь? — Да, пару выживших под завалами и около стены. Но есть ещё кое-что… — Минхо поднял испуганный взгляд на младшего. Сердце рвалось наружу: он чувствовал, что что-то не так. — Там не было Джисона… В том месте, где мы его оставили… Там вообще ничего нет: ни его одежды, ни вещей, ни следов. Прости, хён. Пальцами поглаживая переносицу, Мин садится на одну из уцелевших машинных покрышек, что лежали стопкой у развалин торговых рядов. — А я говорил тебе, Минхо! — Бинни, подожди… — голос Хо, обычно мурчащий, но грубый, дрогнул, и те, кто был рядом, насторожились. — Даже если так. И он выжил. Куда он мог пойти? Его сильно ранило осколками… — Нас не было здесь целую ночь, он мог уйти, даже хромая, куда-нибудь в Пустошь, например… Или мог направиться к нейтралитетному госпиталю. — Этот вариант кажется более логичным. Лучше я поеду с тобой. Бин кивает и убегает куда-то в сторону небрежно расставленных палаток, а Сынмин усаживается рядом, взволнованно поглядывая на старшего. Прохладный ветер, поднимая в воздух ещё больше пустынной пыли, задирал ткань неаккуратных сооружений. Через отверстия, что проделывал в них ветер, Минхо видел, как мучаются раненые, как кто-то крутится, крича от боли, кто-то смеётся смерти в лицо, а кто-то плачет, понимая, что с его травмами шансов выжить нет, и кусает губы. Страшно? Определённо. Может также себя чувствовал Хан сейчас? — Хён, ты в порядке? Ты уже очень давно не ел, да, плюс ко всему, ты какой-то бледный. — Мне не хорошо как-то. Минхо закрыл глаза, оперевшись рукой о бедро Кима. Брови подрагивали, голова кружилась сильнее, перед глазами чёрная пелена появлялась. Отвратительное ощущение. Ли опустил голову, чуть дрожа, тяжело вздохнул. Руки стали ватными, он перестал вообще что-либо видеть, забылся, успев лишь почувствовать, как сильные руки Сынмина подхватили его, спасая от болезненного удара о землю, и потерял сознание. Хо чувствовал, что что-то холодное лежало на его лбу. Он не мог открыть глаза от дикой усталости и боли в мышцах, но прекрасно слышал, что в палатке, где он сейчас находился, были не только Чанбин и Сынмин — ещё кто-то ему совсем не знакомый. Пахнущий пустынной пылью человек сидел в метре от него, пока Чанбин, шумно топая, носился из стороны в сторону, перекладывал какие-то вещи. — Всё-таки мне не понятно, почему они подбили своего. Джисон ведь, по сути, всё ещё их гражданин, причём очень важный для дистрикта. Они же сами отправили его сюда на задание, блять! Хотя зная главу А, он мог и на нейтральных напасть. — Чанбин, это не объясняет подобную дерзость. Ладно нейтральные — они переживут как-нибудь, но вы… Это слишком жестоко. Надо как-то разобраться с этим! — паренёк с очень мягким приятным голосом тяжело вздохнул. — Вот был бы Хёнджин здесь — разобрался бы со всем этим. Его так уважают везде. Особенно в А. Точно бы не стали перечить. — Чонин? — М? — А где он сейчас, ты не знаешь? — Эх, Чанбини, если бы я знал… В последний раз мы виделись полгода назад, когда А обустраивали свою стену. Мы вместе отвозили припасы туда, но на нас напали и, увы и ах, я даже не знаю жив ли он вообще, — в голосе парня слышалось отчаяние. Минхо слышал о нём очень много раз: Хван, будучи лучшим другом Джисона, рассказывал о Ян Чонине столько, что можно было бы написать полную его биографию. Чонин красив, насколько Ли известно. У него пушистые волосы, большие чёрные глаза и руки, усеянные незаживающими шрамами. Он работает не только с прокажёнными, но и с машинами, и это приносит кучу проблем его здоровью, но так он чувствует себя спокойным и защищённым — ещё задолго до всей этой херни с апокалипсисом он учился у отца, работал вместе с ним в его мастерской. Но отец погиб, и работа с техникой стала единственным успокоением для его души. Сынмин и Чанбин, окликаемые кем-то с противно знакомым голосом, выбегают из палатки, оставляют Минхо и Чонина наедине. Ли вслушивается в каждый вздох этого парня, словно чувствуя, что что-то идёт не так. Ян дышит сбито, кусает губы, лишь бы быть тише. Он, наверное, плачет. Чонин снимает с шеи столь дорогой кулон с единственной сохранившейся фотографией с Хваном, гладит его пальцами и открывает. Больно смотреть на это и всё вспоминать. Он скрывает его в кулаке, прижимает к груди. Сложно. Всем им сложно притворяться, что всё нормально, делать вид, что жить так легко, но ему тяжелее всех: он ещё совсем юный, совсем мягкий, его так легко сломать. Его душе нужно спокойствие, нужен Хёнджин, что защитил бы от всего на свете и приобнял бы по-доброму за плечи так же, как отец Нина. Ли двигает пальцами, всё ещё не в силах открыть глаза, постанывает, стараясь отвлечь парня от плохих мыслей. — О, ты очнулся? Как ты? Ты ведь слышал это? Хотя. И почему я спрашиваю, если знаю, что слышал… Извини за это… — Ян вытирает слёзы со щёк. Чувствовать себя виноватым уже вошло ему в привычку, хотя он так ненавидит это ощущение. — Не думаю, что для тебя это лучшая идея — ехать с нами в госпиталь. Кажется, лучше взять с собой того же Сынмина. Он хотя бы здоров. И у них там с Чаном все так запутанно. Нужно дать им время разобраться. Или у тебя есть какая-то особенная причина? — Нет, причины нет, — наконец собирается с силами Хо и поднимается с дивана. Он открывает уставшие глаза и тут же ловит испуганный взгляд незнакомого синеволосого парня на своём лице. «Он действительно красивый», — думает Хо, пока Чонин пристально смотрит в его глаза, сводит брови напряжённо. — Что-то не так? У меня что-то с лицом? — Ваши глаза… — Почему ты вдруг перешёл на «вы»? — Я... У Хёнджина такие же глаза. — На сколько я помню, они у него всегда были зелёными. — Я не об этом... У вас трупные глаза. Вам никто никогда не говорил об этом? — Нет… Что значит «трупные»? Звучит, как оскорбление… — Глаза мертвецов... — Ян задумчиво опустил голову. — Это что-то вроде неживых, потускневших глаз. Такие глаза только у мёртвых и у тех, кто пережил много боли, которую не показывал, а скрывал внутри себя. — Но у тебя тоже такие глаза. — Есть такое, — болезненно усмехнулся Чонин, вставая с так аккуратно поставленного ему стула. — Так значит, вы едете с нами? — Да. — Не скрывайте это всё внутри себя, когда рядом есть тот, кому вы поклялись открываться. Он жив, вам просто нужно подождать. — Какого... — Хо не успел договорить, ведь Чонин еле слышно вышел из палатки, оставив его одного. Он забыл на стуле свой кулон, и Ли взял его в руки. Он не посмел открыть принадлежащую незнакомцу вещь, но понял, что она несёт в себе что-то важное. На задней её стороне была аккуратно выцарапана фраза: «Мы в ответе за тех, кого приручили». «Написано определённо почерком Хёнджина», — подумал Мин, аккуратно положив кулон в карман кофты. Он глянул на часы и понял, что опаздывает, поэтому подскочил на месте, совсем забывая об усталости, и побежал на улицу.