Границы счастливых сказок

      Дождь громко стучал в окна кабинета госпожи Тамаё, со стекол водопадами стекала вода. Небо затянуло тяжелыми дождевыми тучами, и просветов не было видно нигде – словно землю вдруг кто-то накрыл большим темным одеялом. Тандзиро, сидя на свободной койке, буквально кожей чувствовал, что на нем сосредоточились взгляды всех присутствующих. По счастливой случайности Сабито, попавший под его удар, не получил никаких повреждений – он сидел на соседней койке, возле взволнованного Томиоки, который трепетно сжимал его руку. Кёджуро мрачно стоял возле окна, насупившись словно филин, сложив руки на груди, и изредка бросал косые взгляды на плывущую улицу.       – Так значит, вы считаете, что произошло что-то неправильное, раз Тандзиро-сан один вошел в это состояние? – в привычной неспешной манере уточнила женщина, глядя на напряженно стоявшего Ренгоку. Камадо крепко сжал кулаки в ожидании его ответа.       – Разумеется! Всем известно, что слияние душ происходит между двумя людьми! Как могло произойти такое, что в слияние вошел лишь один? – громко, с расстановкой начал вещать Кёджуро – он каждое слово выговаривал с таким нажимом, словно бы разом хотел всех присутствующих заставить принять свое мнение. Гию, с некоторой настороженностью слушая его, то и дело поглядывал на старшего Камадо. Тот сидел бледный как полотно.       – Кёджуро-сан, не рассматриваешь ли ты вариант, что ты не предрасположен к каким-либо способностям? Такое тоже быва… – госпожа Тамаё не успела даже закончить фразу, как старшеклассник резко перебил ее.       – Исключено! Как и все мои предки, я должен овладеть Дыханием Пламени! Как сделал это мой отец! Как сделал это отец его отца!       – Если Тандзиро-сан исключает возможность своего слияния с кем-то помимо тебя, то это и вправду странная ситуация… Я никогда не слышала о подобных случаях, – она поднялась со своего места, отошла к столику, на котором стоял прозрачный кувшин, и налила неполный стакан воды. Не меняясь в лице, Кёджуро бесстрастно смотрел на то, как женщина подносит стакан молча слушавшему их первогодке. Происходящее почему-то казалось ему чьим-то заговором – словно бы кто-то очень не хотел, чтобы он исполнил свой долг, оправдал ожидания отца. Тандзиро, отважившийся ловко вернуть ему его же слова, больше не решался заговорить с ним, да и вообще не смотрел на него. Некстати вспомнились слова Сенджуро: «Он так обрадовался, увидев тебя». Неужели получалось так, будто Камадо испытывал к нему какие-то чувства и действительно был предназначен именно ему?.. Кёджуро повел плечом, отведя взгляд в сторону. Долго рассуждать на такие темы, как чувства и любовь, было ему несвойственно. Меж тем госпожа Тамаё продолжила. – Возможно, мне следует разузнать об этом побольше, тогда я смогу сделать какие-либо выводы.       – Рассчитываю на вас, Тамаё-сан! Я в свою очередь тоже попытаюсь что-нибудь выяснить. Мой отец – обладатель Дыхания Пламени в двадцать первом поколении. Возможно, его знания и опыт прольют свет на всю эту ситуацию!       Громко хлопнула дверь в кабинет, и Тандзиро, до этого боявшийся даже отпить воды, поднес стакан ко рту, неловко стукаясь об его ободок передними зубами. Сабито, поднявшись со своего места и непринужденно опустившись рядом с ним, ободряюще обнял его за плечи, прижав к себе, улыбнувшись как можно более обнадеживающе.       – Не принимай все так близко к сердцу, лобастик! У Кёджуро всегда голова забита всякой ерундой вроде долга, традиций и прочего. Он так воспитан. Я видел его отца пару раз, и мне сразу все стало понятно. Даже мой старик не такой строгий. У них в семье вечный режим милитаризма. Неудивительно, что все его мысли обращены совсем в другую сторону.       – Процесс слияния это все-таки единение родственных душ. Трудно понять его природу: рациональный подход применять здесь бессмысленно, все это происходит на эмпирическом уровне. Возможно, Кёджуро-сан еще придет к этому, – добавила госпожа Тамаё, жалостливым взглядом наблюдая за тем, как дрожат руки мальчика, держащего стакан с водой, – не переживай. Всё обязательно наладится.       Но ситуация налаживаться никак не спешила. Ренгоку все эти дни так и ходил, задумчиво хмуря брови, будто постоянно крутил в уме какую-то невероятно сложную задачу. Если их с Тандзиро взгляды вдруг случайно пересекались, оба парня, не сговариваясь, отворачивались друг от друга или вообще меняли курс следования. Терпеть это странное напряжение между собой для Камадо было трудом непосильным, но он упрямо, под стать самому Кёджуро, продолжал делать вид, что старшеклассника для него не существует. И пусть внутри от такого вынужденного поведения все сворачивалось – уступать Ренгоку он был не намерен. Денно и нощно он убеждал себя в том, что не сделал ничего преступного, признавшись старшему в своих чувствах и на эмоциях поцеловав его. Убеждал себя, что ему не за что извиняться перед Ренгоку-саном. Хотел тот этого или нет, но Камадо был его парой, и пробуждение им Дыхания Воды доказывало это как нельзя лучше. «Неужели Дыхание – это все, что его волнует?» – негодовал про себя мальчик, вспоминая слова старшеклассника. Но поделать ничего не мог.       Непредвиденным обстоятельством стал приезд в школу семьи Ренгоку. В этот день Кёджуро сам вдруг подошел к старшему Камадо и велел следовать за ним. «Если ты и правда являешься моим партнером, то должен познакомиться с моей семьей», – заявил он, бегло скользнув по первогодке строгим взглядом, от которого тот даже поежился. Нет, он решительно не узнавал этого «нового» Ренгоку-сана. Куда делся прежний бодрый, энергичный и вечно веселый юноша, Тандзиро не мог ума приложить.       Шинджуро Ренгоку, не старый еще мужчина, с неаккуратной щетиной, взлохмаченными янтарными волосами, точь-в-точь как у сына, и сведенными к переносице смоляными бровями выглядел как суровый военачальник древней армии. Еще до того, как он подошел ближе, Кёджуро и его младший брат почти синхронно склонились в поклоне, отчего Камадо чуть ли не вздрогнул. Под руку с мужчиной, одетая в светло-голубое кимоно, расшитое журавлями, скромно шла женщина. Она была очень бледна, а взгляд ее холоден. Когда они сошлись и начался разговор, Тандзиро почувствовал себя не в своей тарелке. Здесь не было никаких теплых приветствий, нежностей – словно никто ни по кому не скучал. Шинджуро сразу же заговорил о деле, а точнее «о том происшествии, про которое ты сообщил мне по телефону, Кёджуро». Младший сын семьи Ренгоку, по лицу которого можно было предположить, что он вот-вот свалиться в обморок от страха, не смел даже голос подать. Как будто говорить было дозволено только Кёджуро, и то только потому, что глава семейства задал ему вопрос.       От таких отношений запутавшийся Камадо был готов схватиться за голову: в его семье, претерпевшей когда-то давно тяжелое горе, не было место никаким церемониям и строгости. Оказаться дома означало окунуться в счастливый мир спокойствия, веселья и каждодневной радости. Да, возможно, они жили скромно и во многом отказывали себе, но между ними не было такой чопорной строгости.       Весь разговор с сыном Шинджуро Ренгоку не удостоил Тандзиро даже взглядом. И только потом, выяснив все детали произошедшего, предварительно сделав красноречивую паузу, он надменно оглядел его с ног до головы. Глаза его пристально сощурились, и мужчина как-то странно хмыкнул, как будто бы даже насмешливо. Выдержать его взгляд было тяжело: было неприятно терпеть эту сардоническую ухмылку – Тандзиро чувствовал, что на него смотрели как на бесправного раба, как на человека второго сорта, и это не могло не задевать.       – Мне все равно, как, – в конце концов, все-таки обратился к нему Шинджуро, и голос его сочился нескрываемым презрением и неприязнью, – но если именно ты являешься парой моему сыну, то ты обязан сделать так, чтобы он пробудил Дыхание Пламени. Меня не интересует, кто ты и какие чувства испытываешь к Кёджуро, мне нужен только результат.       После этих слов он ушел, бросив мрачный взгляд на своего младшего сына, который боялся даже глаза на него поднять. Кёджуро прощался с ним поклоном. На вопрос матери о здоровье он ответствовал бескомпромиссным «лучше всех», а после спросился откланяться, сославшись на тренировку. Тандзиро, видя, что его здесь вовсе не приняли во внимание, поспешно поклонившись женщине, тоже поспешил удалиться, кусая губы, чтобы не заплакать от досады. Впервые он почувствовал себя пустым местом, и от того, как отвратно было ему на душе, хотелось кричать во все горло. Однако, поднявшись на крыльцо западного крыла школы, он зачем-то обернулся назад, и сердце его невольно смягчилось. Младший сын, крепко обнимая мать, влажным от слез лицом вжимаясь в пояс ее кимоно, плакал навзрыд, содрогаясь всем телом, а женщина ласково гладила его по спине и говорила что-то успокаивающе, жалостливо глядя на ребенка. Видимо, мальчик не позволял себе заплакать при отце, а после его ухода просто не выдержал и поддался эмоциям. Это картина долго не отпускала старшего Камадо. Он не мог понять одного: если существовать в таком холоде столь невыносимо, почему никто не постарается что-то изменить? И неужели Ренгоку-сан всегда воспитывался в таких условиях?.. Это было трудно вообразить.       Иноске, который сидел за столом в школьной столовой и по привычке набивал рот всем, чем придется, забирая что-то даже из тарелок своих друзей, не мог понять, что случилось. За их столом всегда было весело: можно было подразнить Моницу, отобрать у него булочку с персиковым джемом, которые тот так любил, покричать на Гонпачиро, но сейчас происходило что-то странное.       На вечно источавшем умиротворение Камадо не было лица, он выглядел отстраненно, и этого настроение Хашибира никак не мог понять. Ведь парень пробудил Дыхание! Как можно было выглядеть так понуро после этого грандиозного события? Иноске сам целыми днями носился по школьным коридорам, выискивая в прямом смысле слова человека, предназначенного ему судьбой. Вот только получалось так, что люди от него при этом только в стороны шарахались, и найти нужного было тяжело. «Непростая задачка! – ворчал парень, которого Зенитсу иногда называл не иначе, как кабан. – Прячется, небось, от меня! Ну я ему еще покажу за эти игры в прятки! Только вот найду сначала! А потом сразу покажу!»       Сидевший с ними за столом Агацума тоже был не особо весел. Не обращая ни на кого внимания, бесцельно водил палочками по тарелке: если даже он и брал вдруг что-нибудь из еды, то не доносил до рта, а, останавливаясь на полпути, снова уходил в свои мысли. И если по поводу Тандзиро Иноске так и ломал голову, то такое странное раздражающее поведение блондина кабан мог связать только с одним.       – Он что, бьет тебя?! – не выдержав, внезапно вскричал Хашибира, вскочив на ноги и через стол наклонившись к Зенитсу, который в этот момент вздрогнул, будто очнулся ото сна. Непонимание отразилось также и на лице старшего Камадо, удивленно посмотревшего на Иноске. – Если он бьет тебя, только скажи! Уж я ему зад надеру так, что он забудет свое имя!       – Успокойся, никто меня не бьет, – тихо ответил ему парень, крепче сжимая палочки в руке. Ему и самому казалось, что еще немного и слова Иноске правда воплотятся в жизнь. «Если бы он ударил меня, я бы, наверное, никак не смог бы ему ответить… – измученно произнес про себя Зенитсу, вспоминая произошедшую не так давно ссору. Он всегда боялся, когда на него повышали голос: с самого детства каждый, даже самый тихий звук он слышал отчетливее и лучше других, поэтому болезненно переносил крики и сильный шум. С этим было тяжело жить, но парень старался. Однако некоторые фобии, вытекающие из его необычного дара, было трудно преодолеть: например, Зенитсу до истерики боялся грозы и грома. Дедушка, воспитывающий его в одиночку, прекрасно знал это и всегда был рядом, стараясь отгородить ребенка от всех страхов, воспитать в нем мужество. Друзья, которые появились у Агацумы в школе, тоже были понимающими. Даже бестолковый Иноске был на самом деле заботливым. Но далеко не все могли понять его…       Зенитсу, взглядом обводя всех присутствующих в столовой, остановился на старшекласснике, сидевшем за столом вместе с Кёджуро Ренгоку. Губы задрожали сами собой – от обиды хотелось расплакаться. А еще хотелось, чтобы кто-нибудь успокоил его и защитил. Как его родной и заботливый дедушка Джигоро. Узуи-сан выглядел благородно по сравнению с другими своими ровесниками: в нем была стать, особая изящность и какой-то внутренний стержень, что не могло не восхищать окружающих. Раньше Кёджуро Ренгоку тоже казался Агацуме человеком мудрее своих лет, но после ситуации, которая произошла у них с Тандзиро, Зенитсу поменял свое мнение об огненноволосом юноше.       «Узуи-сан… – парень смотрел на него умоляющим взглядом. Лишь бы только заметил и сделал что-нибудь. Он ведь сильный, он бы обязательно смог бы что-либо придумать, и рядом с ним Зенитсу наконец-то бы расслабился. – Звук Узуи-сана бесстрашный, но в то же время нежный и заботливый. И мне было так хорошо, когда мы были вместе. Я бы хотел, чтобы Узуи Тенген оказался моим…» Внезапно чья-то фигура, появившаяся перед глазами, загородила собой старшеклассника, и Зенитсу сглотнул, уже чувствуя, как внутри все холодеет от страха.       – Куда ты смотришь? – раздалось над его головой, и блондин боязливо поднял глаза на подошедшего. Смоляные брови были нахмурены, синие глаза как обычно смотрели с недовольством – Кайгаку всегда выглядел так, будто был обижен на весь мир, и Зенитсу не мог понять, что такого нужно сделать, чтобы угодить ему. С некоторых пор они встречались. Объяснить, как это произошло, было трудно. Просто в один из дней Кайгаку, школьный семпай Агацумы, который с первого дня обучения блондина в новой школе взял его под свое покровительство, вдруг выдал, что они должны быть вместе, потому что так решила судьба. Зенитсу был ошарашен этим заявлением, но спорить с парнем не стал, согласившись на эту просьбу, больше походившую на приказ. В то время защищать его было еще некому, а друзей в новой школе забитому парнишке завести не удавалось. И грубый Кайгаку, предложивший ему свою помощь, казался ему подарком судьбы. Ведь одиночество было гораздо хуже такой грубости – так думал Агацума. – Чего молчишь? Я спросил, куда ты смотришь! На кого? Что, углядел себе кого-то?       – Ни на кого я не смотрел! Почему ты сразу начинаешь кричать, даже не разобравшись… – еле слышно, скорее себе, чем своему собеседнику, сказал Зенитсу, прижимая руки к груди, чувствуя неприятное покалывание в ушах. От этой зачинающейся боли его начинало мелко трясти. Однако Кайгаку, прекрасно расслышавший его слова, лишь повысил голос.       – Потому что ты должен знать, кто здесь твой партнер! Хватит заглядываться на кого попало!       – Пожалуйста, перестань кричать на Зенитсу! Неужели ты не видишь, что ему страшно? – вступился за друга Тандзиро, поднявшись со своего места и смерив второгодку строгим взглядом.       – Да! Вали-ка ты отсюда и даже не думай расстраивать Моницу! Он и так сидит как на похоронах! – Иноске, не теряя времени, подскочил к Кайгаку, сжимая кулаки и ожидая, что оппонент как-нибудь спровоцирует его, развязав тем самым очередную хорошую драку.       – Не надо, Тандзиро, Иноске!       Друзья недоуменно оглянулись на дрожащего всем телом блондина, обнимающего себя руками, но увидев, как ему плохо, неохотно замолкли. Разговаривать с этим самовольным Кайгаку на повышенных тонах в присутствии Зенитсу было последним делом. Второгодка только горделиво вздернул подбородок, дерзким взглядом поочередно окинув Камадо и Хашибиру.       – Так-то! Смотри, чтобы эти балбесы не раскрывали рот в моем присутствии, – нахально выдал парень, повернувшись к ним спиной. И перед тем, как уйти, недобро бросил через плечо. – Еще раз увижу, что ты смотришь на кого-то – мало тебе не покажется.       – Вот же… вот же чертов урод! Подлюга! Гадкий ублюдок! А ну подайте мне его! Я его построгаю! На куски! А потом зажарю и сожру! Нет! Скормлю лесным свиньям! – разразился ему в спину ругательствами Иноске, махая вслед ушедшему второгодке кулаком. Тандзиро сразу же опустился на скамью, рядом с Агацумой, обнимая его за плечи.       – Зенитсу, как ты? Сильно плохо? Может быть, сходить к госпоже Тамаё?..       – Все в порядке. Пожалуйста, не спорьте с ним… Мне и без того страшно, и я не хочу слышать, как он говорит гадости про вас. Поэтому не надо. Я со всем справлюсь…       – Тандзиро-сан, – они с Агацумой почти одновременно обернулись на этот голос, и Зенитсу поежился от пронзительного взгляда глаз цвета карнеола. Тот самый мальчик, с которым они познакомились не так давно, стоял возле их стола, с легкой улыбкой глядя на старшего Камадо. «Почему я слышу такой странный звук, когда рядом этот парнишка?.. Словно бы он ненавидит всех людей вокруг. Какое непонятное чувство…» – пронеслось в голове у блондина, но он ничего не сказал вслух.       – Хакаи-кун? Ты что-то хотел? – как ни в чем не бывало улыбнулся ему Тандзиро, на что брови Зенитсу удивленно взметнулись вверх: Камадо, похоже, совершенно не умел разбираться в людях. Иначе бы он понимал, что с этим школьником что-то не так.       – Я хотел немного твоего общества, – неопределенно пожав плечами, заявил тот, пытаясь улыбнуться как можно более дружелюбно. Выходило слишком снисходительно, однако Камадо это ничуть не волновало. – Может, мы посидим где-нибудь снаружи? Только вдвоём, разумеется.       – Но ведь сегодня пасмурно и в любую минуту может пойти дождь…       – Ну и что с того? Это самая подходящая погода. Тандзиро-сан, я хочу, чтобы ты пошел со мной, – последняя фраза прозвучала почти как приказ, но и этот факт остался без внимания со стороны Камадо. Он, спешно поднявшись, извинился перед друзьями и, убрав свой поднос, вместе с мальчиком покинул помещение столовой. Изумленный взгляд огромных кукольных глаз сопроводил их двоих с некоторым подозрением.       На потолке кляксами двигалась тень активно работающего смычком человека, а старшеклассник, лежа на кровати, слушал в наушниках какую-то неизвестную песню, совершенно не перекрывавшую пронзительный голос скрипки на заднем плане. Наушники, которые ему, закатив глаза, дал Тенген, оказались бессильными перед живым струнным инструментом. В результате Ренгоку, резко вытащив провода, поднялся на кровати, сразу же приковывая к себе взгляд соседа по комнате.       – Что, все равно слышно? – спросил блондин, опустив смычок. Кёджуро на это лишь лучезарно разулыбался. – Послушай, я не знаю, куда мне еще уйти, уж прости. Я и так стараюсь играть не слишком ярко!       – Никаких проблем, просто от твоих наушников у меня уже уши болят! Поэтому пусть лучше уж они будут болеть от твоей игры!       – Ты просто фееричный паршивец, Ренгоку, ты это знаешь? – Тенген, дотянувшись до него ногой, шутливо пнул его. Однако в следующую же минуту его лицо заметно помрачнело, и он опустился на свою постель, откладывая инструмент в сторону. Его собеседник лишь приподнял густые брови, удивленный такой резкой сменой настроения. – Эй, Ренгоку, скажи, у тебя бывало когда-нибудь, что ты ненавидел совершенно незнакомого тебе человека?       – Чего-чего? Что за вопрос, Узуи! Конечно, нет!       – А у меня вот, представь, случилось такое, – скрипка и смычок отправились в футляр: убирая их, блондин повернулся к другу спиной, чтобы тот не видел его лица в момент разговора. Кёджуро же всем своим видом выражал полное непонимание – Тенген редко говорил с ним на подобные темы, заявляя, что Ренгоку «слишком узко мыслит». – Не знаю, как это объяснить. Просто терпеть не могу одного второгодку из старшей. Я не знаком с ним лично, но каждый раз, когда вижу, хочется блестяще огреть чем-нибудь тяжелым! Мерзкий тип.       – Тот, что встречается с тем блондинчиком-первогодкой? Так и думал, что ты о нем! Тебе нравится блондинчик? Вот это да, я удивлен!       – Чему удивляться? – немного грубовато вдруг произнес Узуи, разворачиваясь к Кёджуро лицом: его тонкие брови недовольно сошлись к переносице. – Я не скрываю своих чувств, ни капли не стыжусь их и, в отличие от некоторых – не буду тыкать пальцем – задумываюсь о том, что чувствуют другие люди. И уж точно не использую их ради достижения своей эгоистичной цели, ради того, чтобы стать сильнее.       – Ты это к чему ведешь, Узуи? – филином нахмурился огненноволосый парень, привстав с кровати – беззаботное настроение улетучилось в один момент. Тенген на его выражение лица лишь усмехнулся: в последнее время вывести из себя непрошибаемого Ренгоку было проще простого. Такого никогда раньше не было, ведь парень, обыкновенно бодрый и энергичный, всегда и в любой ситуации оставался непоколебим. И тут в последние дни Узуи его просто не узнавал. – Я никого не использую! И желание стать сильнее вовсе не эгоистичное: быть сильным означает помогать слабым, тем, кто нуждается в моей помощи!       – Да ты, хренов филантроп, может, еще ради спасения всех готов блестяще пожертвовать одним?       – Фила… что?       – Умолкни и слушай дальше! – резко прервал его Тенген, небрежно ткнув ему в грудь указательным пальцем. – Ты отталкиваешь человека, который любит тебя. Отталкиваешь того, кто больше всего нуждается в тебе и твоей чертовой помощи! И если уж это так, то не заявляй тут мне, что ты, якобы, святой!       – Да о ком ты говоришь? Скажи прямо! Моя голова уже горячая от твоих смелых заявлений! – резким движением Ренгоку убрал руку Узуи от себя и уверенно шагнул ему навстречу. Они с минуту молча буравили друг друга раздраженными взглядами, стоя практически нос к носу. В конце концов, Тенген, у которого было заметное преимущество в росте, медленно, с некоторой угрозой наклонился к своему оппоненту и чуть ли не сквозь зубы проговорил.       – Тандзиро Камадо! Забудь хотя бы на какое-то время всю ту чушь о долге, которую тебе втемяшили в голову, и подумай о его чувствах. Иначе у меня для тебя плохие новости, друг мой: у тебя немного хромает компас нравственных ориентиров! – и, забрав с чужой кровати свои наушники, Тенген с победным видом вышел из комнаты, видя, что на парня его грубость произвела ошеломительный эффект. «Уж прости за это, Кёджуро, – мысленно обращался он к другу, направляясь по коридору к выходу из корпуса общежития, – ты слишком твердолобый и упрямый, когда это не нужно. А Камадо слишком добрый малый. Поэтому погорячись и успокойся – он не заслуживает такого обращения».       Госпожа Тамаё была невероятно милой женщиной, ее всегда окружало какое-то особое умиротворение, покой, только вот звучала она почему-то очень печально. Словно мучилась каждую минуту от какой-то болезни и не могла вздохнуть полной грудью. Зенитсу, часто появляясь в ее кабинете ввиду своей неповторимой особенности, которая чаще приносила ему дискомфорт, чем пользу, сглатывал стоявший в горле ком. Неужели были такие люди, чья жизнь не была наполнена ничем, кроме всепоглощающего горя и отчаяния?.. Лицо этой женщины не выражало ничего, и потому было трудно понять, о чем она думала. Каждый раз Агацуме просились на язык какие-то слова поддержки, утешения, но он боялся сказать что-то подобное, опасаясь затронуть возможную еще не затянувшуюся рану.       – Успокоительное поможет тебе, но все равно постарайся лишний раз не нервничать, Зенитсу-сан, – мягко произнесла госпожа Тамаё, убирая пластинку с таблетками в шкафчик. – Ты можешь идти.       – Большое вам спасибо! – парень торопливо поднялся со своего места, поклонившись, и уже направился было к двери, но вдруг застыл, как будто вспомнив о чем-то, а затем незамедлительно обернулся. Женщина подняла на него взгляд, в котором читался немой вопрос. – Тамаё-сан, есть еще кое-что, что бы я хотел у вас спросить.       – Да, я слушаю тебя.       – Мой друг, Тандзиро, – выпалил резко Агацума.       – Да, с ним что-то не так? Проблема с Ренгоку Кёджуро-саном все еще никак не решилась?       – Нет, не решилась, но я не об этом хотел спросить, – нервно перебирая пальцами, парень отошел от двери, остановившись посреди кабинета. Он не знал, с чего стоит начать – то, что он хотел сказать женщине, казалось ему каким-то абсурдом, собственными нелепыми домыслами. Но госпожа Тамаё слушала его чрезвычайно внимательно, не сводя с него взволнованного взгляда. – Дело в том, что мы познакомились с одним новеньким – да, я понимаю, что это всё звучит странно и неправдоподобно, но, пожалуйста, выслушайте меня. Я никогда не слышал, чтобы человек звучал так. То есть, я слышал, как звучат злые люди, но тут совсем другое. Он как будто ненавидит и презирает всех людей вокруг. Такая сильная ненависть – этот звук очень пугает. Неужели человек может быть настолько озлобленным?       – Как его зовут, Зенитсу-кун? – изумленно спросила женщина, явно заинтересовавшись этим разговором, и школьник выдохнул про себя – она действительно отнеслась к его переживаниям серьезно. Это заметно приободрило его.       – Кажется, его имя Хакаи.       – Какое странное имя... Говоришь, он новенький? Но как он выглядит?       – Ну, он обычный, волосы такие… темные. Да, вот только вид у него очень болезненный: бледный, как будто вот-вот в обморок свалится. И глаза такие странные, ало-оранжевые, словно горящие... А зрачок как у кошки! – тут Агацума даже плечом невольно повел – словно наяву снова увидел этот пугающий взгляд новенького мальчика, – и взгляд такой холодный, совсем безжалостный…       – Постой, что ты сказал?.. – вдруг всполошилась госпожа Тамаё.       – Что зрачок как у кошки...       – Нет, после!       – Что его взгляд совсем безжалостный? – предположил первогодка, наблюдая, какие разительные перемены тут же произошли с женщиной: ее лицо исказил такой ужас, что Зенитсу и сам невольно запаниковал, поддавшись ее испугу. Тамаё попыталась встать со своего места, но рухнула обратно, словно бы ее не держали ноги.       – Безжалостный… – точно в забвении прошептала она, одной рукой держась за стол, а второй опираясь на спинку стула. Взгляд ее ошалело метался по полу, но потом, переведя его на Агацуму, женщина вдруг бросилась к нему, отчего подросток невольно отступил назад. Ее пальцы цепко схватили мальчика за плечи, и Тамаё, оглядываясь по сторонам, вдруг сбивчиво и торопливо зашептала ему. – Зенитсу, ты должен предупредить Тандзиро! Он в большой опасности! Ему нельзя доверять! Держитесь подальше! Нет, это не поможет – покидайте эту школу! Это не человек! Он!..       – Тамаё-сан, за дверью кто-то есть! – внезапно перебил ее Агацума, услышав чужое присутствие. Это были даже не шаги или какое-то шуршание – он вдруг явственно ощутил, что они перестали быть одни. Как будто бы прямо за дверью вдруг из воздуха образовался посторонний человек. Женщина обмерла, совсем потеряв все краски на лице: даже от губ у нее отошла кровь, и они сделались чуть ли не белыми. В оглушающей тишине она нетвердым шагом подошла к двери и дрожащей рукой повернула ее ручку.       – Добрый вечер. Надеюсь, мое присутствие вам не помешало? – на пороге, снисходительно улыбаясь, стояла молодая женщина. Тамаё была ни жива ни мертва: она смотрела на пришедшую незнакомку как на палача. Прекрасное, но надменное лицо с яркими карнеоловыми глазами, вьющиеся смоляные локоны, забранные заколкой на традиционный манер, строгое черное платье с белым воротничком – чем дольше Зенитсу глядел на эту странную женщину, тем сильнее начинали трястись его коленки. Когда холодный взгляд кошачьих глаз вдруг был переведен на него, мальчишка вздрогнул, дернувшись в сторону. Незнакомка прошла в кабинет, демонстративно освобождая для Агацумы проход. И от следующей ее фразы у Зенитсу внутри все опустело. – Мне нужно поговорить с госпожой Тамаё. Только вдвоём, разумеется.