Чертов поэт

Антон продрал глаза. Антон встал, стряхнув с себя чью то руку. Руку. На этом моменте стоп, пожалуйста. Тоша подскочил на месте и резко обернулся за спину. На кровати лежал голый по пояс Арс. Безумно красивый голый по пояс Арс с безумно красивым торсом, но сейчас вообще не об этом. Что у них было? Они переспали? Что вообще, блять, вчера было? Шаст тихонечко встал с кровати. Интерьер был не знакомым: минималистично обставленная комната, огромный телевизор, пара книг на белоснежной тумбе около кровати. Судя по виду из окна было часов восемь. К счастью, сам Антон был одет полностью. Даже обут, что не могло не радовать.       — Что ж вчера было, Боже правый? — громким шепотом вопросил в тишину Антон, вновь оглядываясь на Арсения. Шасту вдруг стало страшно. Реально страшно. Нет, он понимал, что как такого полового акта не случилось: одежда при нем, на Арсе штаны присутствуют, постель не сильно смята, да и гондонов нигде не видно. Но даже если они целовались… Блять, Антон семнадцать лет своей жизни свято верил в свою гетеросексуальность, а тут ранним утром проснулся после пьянки с мужиком в своей постели! Блять. Даже не в своей постели. Ещё лучше.       Антон четко помнил ресторан, подкол на счет свидания, потом вино, джин, потом Попову кто-то позвонил и тот ушёл. В это время Антон совершенно точно говорил с кем то в видео чате. С кем? Это не трудно узнать, да это и не главное. Окс? Дима? Если не мама, то в любом случае — похуй. А вот всё что было дальше — какие то урывки, флешбэки. Вот Арс приходит обратно, поговорив наконец по телефону, они говорят, смеются, Потом едут в такси и… о Боже. Картинка в голове была слишком четкой: они едут в такси, Антон роняет голову на плечо мужчины, тот говорит что-то про бывшую и про то что… гей? Блять. Гей? Так, ну он мог и не про себя, правда же? Может они о каком то левом гее разговаривали. Дальше Антон помнит тепло и чужое прикосновение к щеке, потом мороз, после подъезд, белый лифт и кровать. Всё. Это точно всё.       Воспоминания произвели не утешительный эффект. И Антону бы поступить как взрослому — подождать когда Арс проснется, всё решить, но он уходит. Тихо, стараясь быть незамеченным. Потому что… потому что он помнит, он помнит то, что чувствовал в ту ночь и помнит, что не был бы против. Ему нравились тогда свои чувства, нравились объятия мужчины, его прикосновения. Нравились. Сейчас же весь вчерашний вечер вызывал только стыд и отвращение.       Входная дверь хлопает слишком громко, Шастун подскакивает и замирает. Весь превратился в слух, натянут как струна. Антон в тот момент сам себе напоминал, прислушивающегося к погоне, зайца.       — Не проснись, не проснись, не проснись. — словно молитву бубнил себе под нос парень, стоя истуканом на лестничной клетке.       В квартире всё ещё царила тишина — Боженька видно сжалился. Антон шумно выдохнул и пустился вниз — будто убегая от кого то (ага, да, кого то голубоглазого и радужного).

***

      Шастун лежал на кровати, Шастун лежал со своей чудесной черной тетрадкой и ручкой в зубах. За последний час он написал в этой самой тетрадке одну строчку: «От шторма синего уже не таю, я в нем тону, я в вас теряюсь, я не такой как вы, о Арс!». А дальше всё — завис. Писать хотелось, вылить душу на чистый, девственный лист. Но была одна проблема, даже две: Шаст любил, обожал эстетику стихотворного слога, она всегда должна быть прекрасной и ни в коем разе не повседневной. И ещё Антон ненавидел пиздеть в своих стихах, то есть писал только то, что его реально волновало в данную конкретную минуту. И в данную конкретную минуту его волновало только то, что он не гей, но гей, потому что Арсений Сергеевич свалился на его буйну головушку. Не писать же в своей святой тетради че то типо «О Арс, прости за то, что шлюха, прости, что я в тебя влюблен, хоть не влюблен, не знаю, право, сударь, но гейством я, увы, не наделен!». Или писать? Звучит неплохо и затрагивает насущные проблемы, разве нет? Шастун цокнул, но подумав ещё пару секунд, записал таки фразочку в тетрадь. Очень мелко, чтоб если после его смерти, кто то вздумает почитать его творения, для дальнейшей публикации и воспевания его гениального имени, этот кто-то не смог прочитать данную позорную строку.       Шаст снова смерил тетрадь суровым взглядом. В голову лезло вообще всё кроме нормальных тем. Гейская порнуха? Пожалуйста, вот вам шикарная рифма. Что-что? Торс Арсения Сергеевича? Вот вам 1000 идей для поэмы в миллиарды страниц с охуительной рифмой. Кризис ориентации? Пожалуйста! Что то натуральное? Вы про йогурт, который можно слизнуть с Поповского…? Шастун чуть не заорал от досады. Мысли были дико спутанными, чувства тем более. Он реально гей или просто в шоке от сегодняшнего доброго утра?       — Пойдем по порядку! — рыкнул Антон собственным мыслям, — он мне нравится? Нет! Ну как друг… а как парень нет! А я ему? Точно нет! Он просто человек дружелюбный. Может он со всеми коллегами бухает? — ага, и со всеми школьниками, очевидно, — А ну цыц! — повторный рык на заботливое подсознание.       Мама Шаста застыла в проеме его комнаты с чайными глазами. Квартира у них маленькая, ребенок ее орет на самого себя, размахивая руками и даже не замечая родительницы на пороге. Сейчас бы поинтересоваться, что тут происходит. Хоть бы приблизительно. Но у Майи Емельяновы в голове четко всплывает фраза из одного популярного сериала «Часть меня хочет поинтересоваться что здесь происходит, а другая говорит, что ответ будет более интригующим, чем я могу себе представить. Так что… я пожалуй пойду». Так что Шастун старшая пошла. Кивнула головой кому то невидимому, мазнула взглядом по иконке на стене и пошла пересматривать тот самый сериал.

***

Арсений Сергеевич Попов проснулся. Арсений Сергеевич Попов помнил всё. Арсений Сергеевич Попов хотел убиться. Мучительно, но быстро. Арсений Сергеевич Попов был в ахуе, в отчаянии, на пороге депрессии или самоубийства.       — Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука — выдохнул Арс, прикрывая глаза от жгучего стыда. Дыхание мужчины сбилось, дышать было попросту нечем. Его душила ебаная совесть. Как он мог такое рассказать мальчишке о своей ориентации, а о бывшей, а о своих чувствах? И еще тот блядский эпизод в такси. Арс был пьян, да, Арс был прямо-таки в говно, но это слабое оправдание, ибо «что у пьяного на языке, то у трезвого на уме». Так оно в сущности и было. Асу Шастун нравился, бесспорно. Арсений скучал по нему постоянно, умилялся им, вечно находил в нем что то новое и прекрасное. Вот только Попов был почти на 100% уверен в гетеросексуальности парня. За всё их знакомство едва ли можно было вспомнить хотя бы парочку случаев, доказывающих обратное. Единственное, что не поддавалось объяснению — парень абсолютно точно сам пришел ночью. Если пораскинуть мозгами, можно, конечно, придумать этому поступку другие объяснения, нежели пылкая взаимность, но… но не думать об этих самых других объяснениях сейчас гораздо легче Попову.       После тщательного осмотра квартиры и, к слову, безуспешного, Арс убито присел на кухонный стол — Антона нигде не было. В подсознание закралась было мысль что весь вчерашний мозг Арсения выдумал, вот только кровать в гостевой была смятая в собственно постели Арса было чужое, но до боли знакомое кольцо. Как можно было проебаться настолько сильно? У них ведь только отношения наладились. А сейчас он своим поступком явно испугал подростка и тот теперь видеть его наверное не желает… блять. А если он из-за этого уйдет из журнала? Если вообще хуй забьет на стихи, потому что они напоминают об Арсении?       — Сука! — воскликнул Арсений. В его голове теория почему то была вполне складной.       Арс набрал знакомый номер. Руки тряслись, он понятия не имел что говорить, знал только то, что сейчас во чтобы то ни стало, исправит ситуацию.       — Да? — послышался с того конца испуганный голос. Испуганный. Пиздец       — Алло, Шаст, привет. Я… я. доброе утро, как до дома доехал? — Арс чудом удержался от того, чтобы не врезать самому себе. Что за чушь он сейчас несёт?       — Всё норм.       — Слушай, я хотел поговорить про вчерашнее. Ты только не принимай всё всерьез, хорошо? Я был пьян, половину не помню, — пиздит, сильно пиздит, — я просто хотел перестраховаться…       вдруг я что-то не так сказал.       — Всё хорошо, Арс, я в порядке. Просто больше нам пить вместе не нужно.       — Верно. Не нужно. Хочешь встретится и поговорить об этом? В кафе, я угощаю.       — Нет, спасибо, у меня голова побаливает после вчерашнего, — и этот пиздит. У него вообще ни разу похмелья не было в этой жизни, — если нужен буду, ты позвони. — сказал это и сбросил. Сказал и сбросил! А у самого сердце лупит об грудную клетку как ебнутое, так лупит, что дышать больно. От чего вообще такая реакция блять?       Арсений положил телефон рядом с собой, посидел пару минут, а потому сорвался с места. Попов подбежал к кухонному шкафчику, достал оттуда пачку сигарет. Им года два уже, Арс бросил, но сейчас особенный случай. Он закурил прямо в квартире. С сигаретой в зубах набрал так давно не используемый номер.       — Приезжай, — сказал сразу же, как пользователь взял трубку, — пожалуйста, — добавил Арс уже чуть тише.       — Блять, Попов, в какое дерьмо ты снова вляпался? У меня сейчас открытая лекция будет, я не могу.       — Когда ты освободишься?       — К трем. Я буду к трем, — устало выдохнул собеседник и отключился. А Арс криво усмехнулся. Не переставая курить, улыбаться и держать телефон у уха, пошел обратно к шкафчику. Достал виски. Появилось вдруг желание приехать к Антону. Обнять его, почувствовать вьющуюся челку на щеке, услышать его очаровательный смех, увидеть его улыбку и его искрящую молодостью зелень в глазах. Его. Арс не влюблен, нет, он будет отрицать это пока не получит взаимности — он себя знает. Только вот, в этот раз взаимности не будет, а потому — Арс не влюблен.

***

      — И что это было? — спросил сам у себя Антон, сбросив. Нахуя сбросил? Арс же пытался всё исправить, но нет же! Мы толи сильно гордые, толи долбоебы. При чем скорее всего второе, так как гордостью Тоша никогда особо не отличался. Шастун устало опустил телефон себе на грудь и уставился на свой незаконченный пока стих. Написанный Попову и про Попова, ну разумеется. О ком ещё писать, как не о человеке, разговор с которым так по-блядски прерываешь?       — Меня ты волнуешь, тобой заболел я,        Ты путаешь мысли — коварно, бесчестно.        Меня заражаешь небесно-прекрасным        Взором, который меня погубил.        Моя ты погибель и я весь в смятеньи,        Но ты не услышишь признаний в любви.        Тобой очарован, я сломан, отчаян        Но ты не посмеешь меня обрести.        Я твой не на веки, а лишь на мгновенье.        Пока не утешу все мысли свои.        Они о тебе лишь, но ненадолго,        Я спешно прощаюсь… горя от любви. — неуверенно дописал последние слова Шаст. Произведение закончено. Рифма почти идеальная, смысл ебанутый, но зато выражающий всю палитру чувств Антона. Целиком и полностью. Теперь можно и сжечь. Тоша прокашлялся. Подобной дичи он ещё не писал. Он вообще не писал никогда любовных стихов от своего имени. Ни-ко-гда. И вот схуяли Попов такой чести удостоился?       Антон встал, размял плечи. Ему нужно было отвлечься. Вдруг в голове всплыл тот диалог в видео чате, пока Арсений уходил на улицу поговорить. На всякий пожарный стояло проверить с кем он там разговаривал. Антон открыл историю звонков: последним звонком значился «Попов с охуительной АС». Шаст прыснул, но вовремя одернул себя, так как «я ж блять отвлекаюсь». Вторым значился как раз таки видео звонок. Человек, записанный, как «пУска ммая», явно раньше в телефонной книге Антона не присутствовал. Шаст набрал. На экране вполне быстро появилась размытая картинка собеседницы, из телефона на него смотрела одноклассница Ира. С которой они, на минуточку, уже около года почти не общались. Просто потому что… потому. Разонравилось им, чтоли? Шаст когда то даже думал, что влюблен в неё. Стихов только не писал…       — Привет, — девушка приветливо улыбнулась, — протрезвел?       — Да, как видишь, — Антон неуверенно помялся, — я чего звоню то. Это. просто хотел узнать с кем говорил вчера. — улыбка на лице девушки чуть угасла       — То есть настолько не помнишь ничего?       — Настолько.       — Ну ты позвонил, стал говорить что-то на немецком вроде, насколько я поняла — стихи читал. Потом сказал, что ешь кленовый лист и хочешь разделить этот «дар Божий» со мной. Дальше было что-то несвязное и в итоге ты позвал меня гулять в понедельник после уроков, — было видно, что девушка слегка обижена, но тем не менее едва сдерживает смех.       Шаст слегка прихуел и осел на кровать. Не пьет он больше, ну нахуй. А вот погулять идея не плохая, так ведь? Если он окончательно решил, что не гей, то почему бы и нет?       — А ты гулять согласилась?       — Согласилась. — а на лице снова улыбка сияет.       — Тогда до встречи. — Шаст вежливо улыбнулся и отключился.       Ну вот и нахуй блять? Она же ему совсем не нравится. Совсем. Нахер он ее позвал? Повторно блять позвал! Антон опускает лицо на колени. Ему нихуя не понятно, он не знает чего хочет, кто он и кого любит. Он ничего не знает, а главное не хочет знать. Потому что страшно. Потому что он и так догадывается. Потому что если признается, потеряет частичку себя.

***

      Арс сидит в своем кабинете и разбирает бумаги. Ему всё ещё тошно от самого себя. Сегодня тут должен был работать Шаст, но Попов ведь не такая мразь чтобы заставлять его сейчас идти работать. На душе кошки скребут. Ему без парня холодно, одиноко, он без Антона не хочет. Без его стихов, шуток и смеха. Он не прекращает думать о парне весь рабочий день. Друг так с Универа и не приехал, у него вдруг нарисовались допы с каким то школьником. Он обещал вырваться ближе к сегодняшнему вечеру. Хоть что-то.       Арсений положил голову поверх бумаг. Просто устал. Надо бы отдохнуть, собраться с мыслями и включится уже блять в работу. Арс прикрыл глаза лишь на мгновение, но почти сразу же с этим действом в дверь стучат. Не дожидаясь ответа, входит Алёна.       — Чего ты хочешь? — Попов резко вскидывает голову и смотрит на девушку в упор таким заебанным взглядом, что любой нормальный человек в миг ушел бы восвояси.       — Ты ебёшь школьника? Серьезно?       — Что…?       — Не придуривайся — весь офис уже знает. Пацан же такой чистый, невинный… юный, Арс! Как ты можешь? Это ведь почти педофилия! — Алёна срывается почти на визг.       — С чего ты взяла, что между нами что то есть?       — Ты был пьян вчера и был с ним. Вечером.       — И это все аргументы?       — Да ладно, тебе, Попов. Если пока ничего не было, то будет. Я ведь не слепая!       — Зачем ты пришла.       — Сказать что ты не изменился. И не изменишься. Дочь ты не увидишь, это мое последнее слово.       — Не боишься, что уволю?       — Тогда ты будешь действительно гондоном. Тем более, мы с Кьярой скоро уезжаем.       — Куда же? — Арс побледнел, вены на виска вздулись. Он был на грани       — Швеция, либо Питер. Я пока не решила.       — Я имею право видеться с дочерью.       — Нет, если ты педофил. — сказала как выплюнула. И вышла. А из проема были видны любопытные лица, уже привыкших, впрочем, сотрудников.       Арс зашипел. Он подорвался с места, скинул все бумаги со стола. Хотелось рвать и метать. Бить стекла. Хотелось, чтоб Алёны не стало. Чтоб был только Антон и Кьяра на всём белом свете. Но нет… в суровой реальности такому не бывать. Это уж точно. — Сука… — выдыхает, роняя лицо в ладони.