Священное животное

Реми не знал, что в случае выхода за пределы замка — в город, к примеру, по этикету положено было вести своего питомца на поводке. Сирены относились к разряду опасных питомцев, потому ему была вручена служанкой тонкая, но крепкая цепь с карабином, которую необходимо было пристегнуть к ошейнику. — То есть, это не шутка? — удивился Реми, когда в ладонь лег холодный металл. — Нет, господин Хольдин, — покачала головой та. — Вы сами спросили, принято ли выводить своих… питомцев в люди, и я вам ответила — только так. Это необходимо не только для безопасности, но и для того, чтобы все видели ваше положение и уступали дорогу. Лоу Нуа попросил его погулять у моря. Вчера, после того, как они снова встретились, после нескольких часов мучительных самокопаний Реми, который не мог принять свой поступок и свое желание это повторить. Не могло быть, существовать в его природе такого, что ему захотелось приласкать такого же обладателя члена, как и он сам, ведь никогда прежде он за собой подобного не замечал. И не могло такого быть, просто не могло! Чертов магический мир, вероятно, был не так прост, потому он постучался к Лоу Нуа вновь, кашлянул и запнулся, встретившись с ним глазами. Лоу Нуа сидел у зеркала и расчесывал волосы, терпеливо ожидая, когда он наконец заговорит. — Я пришел извиниться за свое поведение, — произнес он, и тот ответил: — Не за что извиняться. Ты хорошо целуешься. — Я… Кхм. Но я не могу испытывать влечение к мужчине. Может ли такое быть потому, что… Ты там говорил вроде, что ты и женщина, и мужчина одновременно, что это значит? Лоу Нуа вернул расческу на столик, подошел к Реми, посмотрел с какой-то прежде ускользавшей хитринкой и приподнял ногу, опираясь ступней на стул у двери. Жестом попросив его протянуть руку, он мягко сжал в пальцах его ладонь и сунул ее под подол своей ночной сорочки. — Что это, по-твоему? — улыбнулся он так же ускользающе, и Реми почувствовал себя неловко до покрасневших ушей. Не дождавшись ответа, Лоу Нуа провел его рукой выше, к лобку. — А это? Двойной набор органов. Оба одинаково хорошо развиты, остается лишь открытым вопрос моих предпочтений. Поэтому, если хочешь, чтобы мы продолжили общаться без проблем, лучше не показывай передо мной свою слабость. Если я пожелаю, то ты окажешься снизу. — Громко звучит, — хмыкнул Реми, когда его отпустили и Лоу Нуа вновь оказался у зеркала. — Может, лучше заключим обычное перемирие? Попробуем дружить? Что ты хочешь? — Хочу к морю, — сказал Лоу Нуа, глядя в окно. — Просто постоять рядом. Именно потому утром, после совместного завтрака, Реми спросил у служанки, как следует вести себя, выгуливая питомцев, к которым приравнивали рабов. На самом деле, держать их мог позволить себе не каждый богач, слишком дорогим было удовольствие и двойной налог, и он пару раз только встречал местную элиту в сопровождении хорошеньких девушек, разодетых, как принцессы. Лоу Нуа на прогулку тоже вышел, как на торжество, с ползущим по земле шлейфом плаща, и то, что тот пачкался в грязи и затем песке, его не заботило, видимо, это уже были проблемы прислуги. Цепь, звякающая у его шеи, смотрелась дико, и за городом, когда людская масса перестала пялиться на них, Реми разжал руку и выпустил ее. Лоу Нуа улыбнулся с сарказмом. На пляже, пока он стоял у кромки воды, вглядываясь в горизонт, Реми с любопытством переворачивал раковины, заметив, что из некоторых вытекает субстанция, похожая на кисель ягодных оттенков: розовая, лиловая, голубая. Он так увлекся этим занятием, что упустил момент, когда Лоу Нуа очутился рядом. — Это Морские яблоки, — сказал он, поднимая палочку с песка и тыкая в самую сердцевину киселя. — Видишь, темные точки, как семена яблока. Их можно жарить на костре, запекать с клубнями. Помнишь, мы так делали, когда… — Лоу Нуа снова поджал губы, выбрасывая палку. — Когда останавливались помыться у реки. В реках они тоже водятся, только помельче. — Извини, но я правда не помню, — проговорил Реми. — Хотя какие-то моменты… — Конечно, не помнишь. Ты ведь предпочел добровольно избавиться от этого. В тот же вечер, когда обещал, что мы обязательно убежим и все у нас будет хорошо. А потом согласился, не нужно было и уговаривать, бросить меня. — Мы были детьми. — Вечное оправдание! — вдруг перешел на несколько тонов выше Лоу Нуа. — «Я был ребенком», «я был напуган», «я был пьян», «я был слишком счастлив»! А это из-за тебя мы сейчас здесь! А могли бы быть на другом краю света, счастливые, у нас бы уже были дети и даже кошка! Я всегда хотел кошку! А ты меня бросил! — Но я не помню этого! — перекрикивая шум поднявшихся волн, возмутился Реми. Лоу Нуа взмахнул руками, как крыльями, откинул с лица волосы и зашагал обратно к замку, и Реми поплелся следом побитой собакой — то ли у всех сирен был такой взрывной характер, то ли ему повезло… Противоречивый Лоу Нуа весь день с ним не разговаривал, за столом смотрел волком, но пришел сам, ночью, когда Реми, начитавшись перед сном Ториных бредней из книги заклинаний, задул свечи и лежал в темноте, болтаясь между сном и явью, не в состоянии заснуть и измучившись от мыслей, распирающих черепную коробку изнутри. Дверь бесшумно открылась, так же бесшумно закрываясь за тенью в белом, которая, не задев полог, скользнула на кровать. Лежащий на спине Реми ощутил только дыхание у своего уха, затем подушечка пальца провела от переносицы до кончика носа, погладила щеку. — Засыпай, любовь моя, — прозвучало усталым шепотом, и Реми провалился в сон, как по команде, не успев подумать, что с этой магией сирен нужно что-то делать. Но, скорее всего, ему просто приснилось, ведь дверь он запирал на ключ изнутри. Кролик по имени Гусь сидел на столе, свесив задние лапы, а в передних по-человечьи держал початок вареной кукурузы и пожирал ее, перемежая размышлизмами из научных трактатов: — Понимаешь, друг мой, кукуруза — это дар Богини. Это единственное культурное растение, не имеющее дикорастущих предков. И оно не может расти без человека! Если… хрм… не собрать зерна для посева, то початок, не очищенный человеческими руками, упадет на землю и сгниет. Кукуруза — это… хрмр… венец всего. Можно целую цивилизацию построить на кукурузе — ее можно есть, можно делать муку, вино, можно кормить животных и получать вкуснейшее молоко, можно делать микстуру от поноса и кашля, можно из стеблей производить мебель, матрацы и даже дома! Вилли угукал в ответ, штопая чулки, грустно хлопая ресницами — все ему наскучило: и треклятая лавка магички с вонючими настойками, которые он выдавал строго по записи всем нуждающимся, и вечные беремчатые, которые не могли выбрать имя для чада и в таком случае полагалось спросить мага — он раздавал «Генрихов» и «Мэри» направо и налево. Надоела нездоровая, жирная пища с королевской кухни и потому вынужденное существование на овощах и постных супчиках, сваренных в котле. Честно сказать, Вилли просто не смог смириться со складками на своем новом животе и решил немного сбросить вес, и результаты уже проклевывались в виде спадающих нижних юбок, которые раньше были впритык. Кролик, скинув обглоданный початок в деревянную лохань под столом, вытер морду полотенцем, навострил уши и сказал: — Тора идет. Вилли глянул на циферблат механических часов, из которых раз в час выпадала кукушка, но обратно не западала, ее надо было запихивать насильно: — Что-то поздновато. — Видать, костюмчик заказали. Тора, явившись, лихо подкрутила белокурые усы и заявила, что ей нужна помощь — Раймонд Хольдин, собравшийся возродить за городом цирковое искусство, заказал новые костюмы для всей труппы: — Завтра придут карлики, великаны, всяческие уродцы! Как мне снять мерки? — Какого дьявола на мне усы?! — Вилли отбросил чулок и вскочил, задыхаясь от возмущения. — Мне не идут усы! Я в них как индюк на коронации! — Местные красотки так не думают, — самодовольно усмехнулась Тора, пощипывая их за кончики. — Я недавно ходила на площадь, столько комплиментов привалило, ты за всю жизнь столько не слыхал. — Сними их немедленно! — Да не верещи ты, они исчезнут, как только поменяемся телами обратно. Жаль, что не только они. Вилли сощурился, и Тора, расстегнув пуговку на штанах, спустила их вместе с подштанниками. Кролик присвистнул в восхищенной тишине: — Таким орехи колоть. — Баловалась с новым заклинанием, — пояснила Тора. — Как вы, мужчины, называете свои половые органы? Мой хрен? Ствол? Вилли-младший? — Ого, — Вилли, приблизившись, ощупал недавно свой собственный причиндал, то сжимая, то разжимая пальцы и вызывая некоторое беспокойство у Торы: — Ты сильно-то не тискай. — Хочу и тискаю, это мое достоинство. — Тогда я тоже могу тискать свои. Обе ее ладони оказались на груди Вилли и сжали ее, отчего из его горла непроизвольно вырвался стон. — Какое странное ощущение, — проговорил он, облизывая губы. — Понимаю тебя, — ответила Тора, мягко, как кошка лапами, жамкая еще недавно свои собственные сиськи. До кровати было три шага, и они их сделали. Кролик, снова свесив лапы со стола, потянулся за свежим кукурузным початком.