Священное животное

«Схдами яхсн» — с сиренского означало: «как хорошо». Лоу Нуа потому и смеялся, что Реми повторил следом за ним те же слова. Реми, умиротворенный и тихий, как уснувшее море, лежал рядом, гладил его бок, потом поднял руку и обвел пальцем набухшую горошину — сосок. Лоу Нуа зажмурился, облизал губы: — Пожалуйста, еще. И Реми, поняв верно, еще долго и медленно, никуда уже не торопясь, зажав в руке вторую грудь, которая налилась тяжестью, кружил кончиком языка вокруг соска, рассылая под кожу мягкое покалывание. Тело быстро приходило в норму, и спустя некоторое время Лоу Нуа смог добиться еще одной разрядки — скользнул пальцами во влажное лоно, обхватил пальцами второй руки член и искусно ублажал себя, нарочно постыдно выгибаясь и постанывая под пристальным взглядом Реми, который смотрел на него, как на одно из чудес этого мира. — Ты вообще реальный? — тихо спросил он потом, когда Лоу Нуа перевернулся на бок и лукаво глянул на него одним глазом — второй скрыли растрепанные волосы. — Ты существуешь? Ты слишком идеальный, чтобы существовать. — Я — существую. На самом деле я очень хотел сделать тебе больно — потому что ты бросил меня, а я прожил без тебя слишком долго, чтобы простить. Но я не могу ненавидеть тебя — поэтому придется любить. Реми взялся двумя пальцами за край чулка, подтянул его вверх, к середине бедра, погладил место, где касался: — А если я не смогу ответить тебе взаимностью? — Ты уже отвечаешь, Раймонд-Реми. Разве не заметил? Лоу Нуа накрыл его руку своей, и Реми подвинулся ближе, прижимаясь губами к его шее. И был совсем не против провести бессонную ночь в его объятиях, пока свечи не догорели и сквозь ставни не пробились солнечные лучи. Но и тогда Реми не выставил его из спальни — попросил пришедшую служанку принести завтрак и нагреть воду для ванны, потом запер дверь и снова нырнул под одеяло. — Знаешь, я подумал, что раз ты — мой, то… В этот день Реми взял себе выходной от всего, кроме Лоу Нуа. С того дня Реми ощутил, как изменился, стал другим, это заметили многие. — Ты какой-то спокойный чересчур, — пожирая куриную ногу, сказал Омин, когда они сидели за завтраком. Лоу Нуа не присутствовал — спал у себя, и в последнее время делал это он слишком много, большую часть суток, и Реми уже начал беспокоиться, но парни из балагана, наслушавшиеся историй со всего света, заверили его, что для морских тварей это нормально, у них свои режимы и свои особенности организма, поэтому мерять их человеческими мерками нельзя. Возможно, сын морской правительницы, недавно потративший слишком много энергии, сейчас ее восполняет или просто стало холоднее, вот ее и экономит. Сам Лоу Нуа никак это не пояснял — спал, вечером выбирался к ужину, потом шел к Реми — греться об него, весь ледяной, но даже в свете свечей было видно, что с ним что-то не то — слишком он покладистый, довольный, и на лице у него то и дело мелькала ускользающая улыбка, как будто он знает что-то, что Реми пока рассказывать нельзя. И Реми оставалось только ждать, хотя это было крайне болезненно — он так сильно привязался к нему, что не знал, куда деть себя, если был не рядом. И это пугало его. Но и радовало тоже — он наконец не чувствовал себя чужеродным для этого мира элементом. В этот вечер Лоу Нуа проснулся раньше обычного, потому что их с Реми ждали на представлении, оделся; служанки уложили его волосы, перевязав их лентами и скрепив гребнями, навешали украшений — принц, даже в изгнании и плену, каким по сути было его заключение в замке, должен был выглядеть подобающе. Пока Омин не слишком напоминал о его реальном статусе, но это пока — до случая. Увидев, как Лоу Нуа спускается по лестнице с волочащимся за спиной длинным хвостом плаща, Реми в которой раз вздохнул восхищенно — неужели вот это все принадлежит ему? Может, и не было совсем той его, прошлой жизни, и только эта — настоящая? Лоу Нуа подал руку с длинными острыми ногтями — такие и глаза могли выцарапать, а не только его спину по ночам. Реми был по-настоящему очарован — и если это были чары сирен, то пусть так и останется навсегда. Лоу Нуа поймал его взгляд, вобрал в себя бездонными зрачками, подал узкий кожаный ремешок, соединенный с ошейником, и Реми поморщился: — Без этого совсем никак? — Согласно правилам этикета, — напомнил Лоу Нуа. — Мне это даже нравится — так я чувствую себя одним целым с тобой. Заняв место на самом последнем ряду скамей в шатре, Реми за представлением следил только поначалу, успел запомнить танцующих под музыку змей, акробатов, балансирующих на стульях, Бо-Бо в полосатом костюме, смех и гвалт детей, свист их папаш, а потом все смазалось по велению ладони Лоу Нуа, которая легла ему на колено. А потом он, повернув голову, перестал слышать что либо, кроме далекого плеска волн. Лоу Нуа, растягивая губы в улыбке, вдруг обнажил белые и длинные клыки, каких прежде Реми не замечал, и лицо у него сделалось до прекрасного пугающим и торжествующим. Реми, сглотнув, открыл рот и судорожно вдохнул: — И давно? — С нашей первой ночи. Это будет мальчик, Реми. В этот миг вокруг все взревело, люди повскакивали с мест и повалили наружу, но пальцы на колене сжались сильнее, удерживая: — Не беспокойся, Реми. Я позаботился и об этом тоже. В этот момент в каморке магички, где теперь обитал Вилли, кролик по кличке Гусь, сморщив морду, чихнул. — Видишь, правильно я все говорю, — воодушевленно сказала Тора. — Мы ничего не теряем — мне нравится твой причиндал, тебе — мой, к чему тогда эти лишние членодвижения? — Потому что женские дни не у тебя теперь, — проворчал Вилли. — Зато ты не бреешься каждый день. — И сисечки, — подсказал кролик. — И сиськи есть, — подтвердила Тора. — Захотел подрочить — пожамкал, не захотел — лежи спокойно. Не пойму, чего ты жалуешься еще? — А как мне не жаловаться, если я не могу спокойно сходить на рынок? Меня щипают за зад в толпе, пока никто не видит, и ко мне подкатывают какие-то странные личности, от которых несет спиртом и навозом. — Потому что ты, видимо, забыл надеть нижнюю юбку и верхняя облепила твою задницу. Мужчины падки на прекрасное. Давай так — раз мы не можем решить, пусть за нас решает ящик предсказаний. Вон он, в углу. Открывай — если пойдет синий дым — то мы остаемся в этих телах, если красный — то я перемещаю нас обратно. Вот он, да, с рунами, открывай. Вилли, откинув крышку, заглянул в черноту и чихнул так же громко, как Гусь, и ровно минуту не происходило ровным счетом ничего, а потом из ящика повалил густой вонючий дым. — А если зеленый? — спросил Вилли. — А если зеленый, то нам всем — одна большая срака, — Тора подошла к окну — в самом деле высоко в небе, там, где висела луна, появился зеленый росчерк. Звезда, которую так ждал Ярлига, вернулась. Сам Ярлига, стоящий в этот момент на крыше, присвистнул: — Минута в минуту. Потянув за край повязки на глазах, он снял ее и бросил вниз — ветер, подхватил ее и унес в заросли орешника за городской стеной.